Ты в порядке, Дэнни?

      — Ты в порядке, Дэнни?       Вопрос с подвохом, как показалось Даниэлю. То ли потому, что его задал Макс слишком обеспокоенно, то ли из-за переживаний, что этот же Макс всё про него знает. Австралиец лишь инстинктивно сморщил нос, отгоняя все неприятные мысли, готовые скопом вылиться на давнего друга. Они вроде бы не в таких доверительных отношениях, как раньше, но всё равно между ними оставалась лёгкая нить, связывающая их уже почти десять лет.       — С чего ты взял, что я не в порядке? — Риккардо наконец расслабляется, отмахиваясь от парня, который сидит напротив него за столиком, и ловит на себе этот слегка осуждающий взгляд светлых глаз.       — Ты слишком напряжён…       Они случайно пересеклись в паддоке и просидели там уже пару часов, но никто не собирался уходить. Можно ли считать, что они соскучились друг по другу? Дэнни со своей стороны сказал бы, что есть такое. Всё-таки перед его глазами не четырёхкратный чемпион мира, а тот самый молодой парнишка с вечно хмурым лицом и надутыми губами. Сразу видно, что Ферстаппен постарел и как-то от этого подобрел, но его внимательность и излишняя иногда прямолинейность остались.       — … А ещё ты в лютую жару в грёбаной толстовке. — Подытожил свои замечания голландец, хмуря брови. — Скрываешь что-то?       Последний вопрос особенно задел Риккардо — он округлил глаза от неожиданности. Его в этот момент пугал тот факт, что Макс знает его давно и до сих пор помнит чужие привычки. Для всех остальных голландец казался очень отстранённым и мрачным, даже неприятным типом. Как же хорошо было вспомнить, насколько парень бывает внимательным. Эта мысль саднит мозг где-то слева, отчего у Даниэля рефлекторно дёргается левая часть лица, пытаясь хоть как-то сохранить улыбку более естественной.       — Вот это уже не твоё дело, Макси. — Он пытается отвлечься и снова отмахнуться, отводя взгляд от чужого лица куда-то на свои кроссовки. Бывший напарник начинает прощупывать ту тему, от которой австралийцу так хочется убежать, желательно никогда о ней не говорить. Максимум — объяснять личному врачу и тренеру, почему по всему телу синяки и странные царапины.       — Моё. — Ферстаппен резко ответил, заставив собеседника удивлённо вскинуть брови и молча приоткрыть рот. — Я за тебя переживаю.       — Это… — Дэнни хотел добавить что-то вроде «это самое искреннее, что я от тебя слышал за все эти годы», но не стал. Лишь качнул головой куда-то в сторону турникетов паддока. — Я на трезвую голову не расскажу. Пошли выпьем.       — Как скажешь. — Макс без раздумий согласился, бросив лишь подозрительный взгляд на Риккардо. Он ещё не знал, насколько долгий разговор ожидает его этим вечером, но насколько судьбоносный. Для них обоих уж точно.

***

      Уйти из «Ред Булл» было определённо ужасным решением для карьеры Даниэля Риккардо — он понял это только тогда, когда снова вернулся в команду, но уже не как пилот. Было странно работать только лицом и харизмой и даже не приближаться к трассе. Тогда в душе парня колебался этот гоночный запал, ведь несколько лет в других командах дались ему особенно тяжело как гонщику. Правда, он удивлялся, как ещё не умер где-нибудь у барьера, когда с двигателем опять были проблемы. Видимо, был у Бога любимчиком.       Сейчас он вернулся в номер после съёмок, уставший морально, а не физически. За последние восемь месяцев это было привычным состоянием: выгорание никак не помогало засыпать спокойно и оставаться одному в полной гармонии с собой. Поэтому Дэнни обычно занимался на дорожке или бегал вдоль участка своего дома, лишь бы тело вырубалось быстрее, чем мозг достаёт неприятные воспоминания. В один из таких дней он вытащил велосипед, решил проехаться. Управлять двухколёсным скоростным монстром было намного проще, чем болидом, но в тот раз это его подвело.       Вроде бы Риккардо наехал на острый камень на дороге. Слава богу, он свалился в кусты у обочины. Но ущерб был просто ужасным: ссадины на руках и ногах, вдобавок он ударился рёбрами о землю, не успев нормально сгруппироваться. Тело начало неприятно ныть от боли и усталости, казалось, что каждая мышца взвыла и корчилась от дурацкого падения. Но в этом было что-то отрезвляющее.       Последнее время у австралийца голова забита мыслями о том, как ему не везло. Сейчас, вроде бы, ему тоже не повезло, но как же приятно было хотя бы знать, в чём была его ошибка, которую он мог исправить. Да и боль стала не мерзкой, а тягучей, в каком-то роде приятной. Мимоходная мысль об этом Дэнни совсем не пугала, зато следующая — уже да: боль — хороший способ забыться. Опасная мысль, нездоровая, но таких мыслей у Риккардо было навалом.       Начинал он с малого: трогал каждый синяк, слегка надавливал, пробуя на вкус запретный плод мазохизма. У него была разодрана коленка до крови, со временем на ране образовалась защитная кожица. Мама всегда говорила Даниэлю не трогать её, ведь можно оставить себе шрам. В детстве он слушался, хотя иногда такие ранки щипали очень неприятно и так и манили наконец избавиться от инородности на теле. Поэтому сейчас австралиец специально дожидался, когда подсохнет, и отрывал едва зажившую кожицу. Иногда она поддавалась легко, а иногда с усилием, так что парень боялся снять с себя кожу живьём. Но почему-то именно это занятие помогало забыть и о насущных проблемах, и о сильных чувствах. Каких? Риккардо пока не мог их озвучить.

***

      — Говоришь, с велика упал? — Макс звучал явно скептически, пытаясь найти настоящую причину того, почему у его друга такой не свойственный ему вид.       — Ага, но в целом жив и здоров. — Даниэль широко улыбается и усмехается, делая глоток из своего стакана. — Сейчас я в полном порядке.       — По тебе видно. — Прозвучало слишком саркастично, отчего Риккардо лишь толкнул своего спутника в плечо в знак того, чтобы он был менее грубым. — После твоего ухода из «Формулы» ты стал меньше улыбаться.       Австралиец замолчал, оглядывая Ферстаппена. Светлые волосы были хаотично разбросаны по голове, некоторые пряди торчали. Мозолистые руки крепко держали свой стакан, лишь изредка постукивая по нему отросшими ногтями. В голове пронеслась мысль: «Если Макс настолько постарел, то как же со стороны выгляжу я?» Естественно, возраст даёт о себе знать: у Дэнни кудрявая борода, морщины и складки на лице, особенно в районе глаз, в кудряшках на голове затесался седой волос. Парень не знал, почему он так рано начал седеть, но, как сказал ему парикмахер, стресс сильно ускоряет этот процесс.       — Меньше причин улыбаться. — Наконец выдыхает Риккардо, расслабляя лицо и опуская взгляд в свой стакан, слегка прищуриваясь, будто пытается разглядеть там своё светлое будущее. — Раньше хоть тебя видел — сразу улыбаться хотелось.       — Льстишь, чёрт. — Макс хихикает и демонстративно закатывает глаза, толкая в ответ Даниэля. Это было его ошибкой: он попал по одному из свежих синяков, происхождение которого было прикрыто историей про велосипед.       Парень лишь зашипел, заметно закусывая губу и приглушая стон. В последнее время Дэнни часто прижимался к каким-нибудь углам, чтобы снова ощутить это сладкое чувство боли, поэтому мозг уже привык, что это приятно. И в более расслабленном состоянии австралиец потерял контроль, буквально открывая перед Ферстаппеном свой главный секрет. Он молился, чтобы бывший напарник в этот раз не заметил такой странной реакции, чтобы не заподозрил чего-то неладного. Но в то же время у Риккардо на подкорке трепетала очень опасная мысль: «Макс такой сильный, если бы он снова надавил там, посильнее…»       — О боже, извини! — воскликнул голландец, начиная беспорядочно махать руками. — Сильно попал?       — Нормально. — Даниэль нервно моргает, но голос предательски подрагивает в конце слова. Макс прищурился и внимательно рассматривает парня, отчего становится ещё хуже. Поэтому тот попытался как-то разрядить обстановку. — Не переживай ты так, хуже было, когда у меня от руля кисть с переломом была, помнишь?       — Помню. — Лицо Ферстаппена снова расслабилось, на кончиках губ возникла лёгкая улыбка. Дальше они снова начали вспоминать былые годы, и неловкая ситуация стала забываться. Но в голове австралийца зудела мысль, когда он смотрел на пухлые губы собеседника или характерные впалые щёки, которые при свете в баре казались довольно худыми. Забавно, Дэнни сам не заметил, как снова засматривался на Макса, на его лицо, руки, плечи, чувствуя еле уловимое тепло. Он скучал по этому чувству, что уж скрывать.

***

      В Австралии было хорошо в тот год. Он провёл хороший сезон в гонках, а теперь отлёживался на солнечном пляже. Ничто в его жизни не сравнится с тем, как в период отдыха Риккардо сидел дома, иногда выбирался с друзьями гулять и тусить. Боже, он чувствовал себя вечно молодым, будто ему всегда двадцать и можно забыть обо всём нудном и скучном. Но никогда нельзя было забывать, что Даниэлю уже не восемнадцать, а его напарнику — да.       «Ред Булл» пригласил молодого пилота в прошлом году, он показывал безупречные результаты. Дэнни было тяжело найти с ним общий язык, на то было много причин. Во-первых, ему было досадно за Квята: тот хоть и был немного взбалмошным, но в тот год даже обошёл самого Риккардо по очкам. А ещё на интервью его будто бы опозорили, некрасиво как-то. А во-вторых, Макс в первые месяцы шугался парня, как бродячая кошка. Австралиец сначала думал, что он просто нелюдим, но, как позже признался сам Ферстаппен, он долго привыкал к такому открытому человеку, как Даниэль.       Внезапно телефон завибрировал, на экране высветился знакомый контакт. Легко смахнув пальцем по экрану, Риккардо бегло прочитал сообщение, которое вызвало ту самую улыбку до ушей:       — «Дэн, я тут в Австралию только прилетел. Не хочешь встретиться?»       Ответ последовал незамедлительно. Парень сам не заметил, как помчался с пляжа: сначала в душ, потом в машину до аэропорта. Он сам у себя в голове пошутил, будто встречает свою девушку, а не напарника-друга, который совершенно не ориентируется в чужой стране. Макса он поймал уже на парковке. Они непринуждённо болтали о рождественском отдыхе и прочем, казалось бы, незначительном, но от мысли, что у этого молодого парнишки всё хорошо, становилось очень тепло на душе.       — Дэнни. — Непонятно откуда Ферстаппен подхватил это прозвище, но было приятно слышать такое сокращение. Сам Риккардо иногда звал его Макси, отчего тот дулся или делал очень непонимающее лицо. — Как думаешь, в этом году я выиграю чемпионство?       — Боже, Макси. — Парень демонстративно выдыхает, закатывая глаза, и бросает украдкой серьёзный взгляд на него. — Ты только о своих гонках собираешься думать на каникулах?       — Ну, через месяц будут тесты. — Ферстаппен восклицает, чуть возмущённо хлопая себя по коленям. — Я не хочу ударить в грязь лицом!       — Ты-то точно не ударишь, дружище. — Такая зацикленность на победах иногда смешила Даниэля и напоминала его в юношестве. Он заехал на парковку у пляжа и отпустил руль. — Я в твоём возрасте тоже всё думал о результатах, как бы их улучшить. Но, блин, сколько времени ты на эти переживания тратишь? Зачем? Расслабься!       И, не дав Максу хоть что-то возразить, Риккардо вылезает из машины, вдыхая приятный морской воздух полной грудью. Совершенно не хотелось думать о работе, особенно когда выдалась спокойная минутка поговорить с голландцем. В паддоке они постоянно разговаривали о телеметрии, стратегии, иногда проскальзывали темы о семье или новостях, но сейчас это было слишком далеко. Честно говоря, Даниэлю хотелось поговорить с Ферстаппеном по душам, узнать его получше вне работы и камер. И сейчас наконец такой момент: они вдвоём, пляж, бирюзовое море, как глаза Макса, и тишина. Такая атмосфера располагала к расслаблению, по крайней мере австралиец так думал.       — Плавал когда-нибудь? — Они спустились на горячий песок и разложили покрывало. Дэн уже начал снимать с себя верх, оставаясь в одних шортах. Голландец явно замешкался с ответом: то ли стеснялся, то ли привыкал ногами к горячему и мягкому песку.       — Пару раз. — Кратко ответил Макс, отводя взгляд от Риккардо. Такая забавная и невинная реакция рассмешила австралийца, который схватил своего напарника за белое, чуть ли не цвета фарфора, плечо. — В бассейне плавал, в море нет.       — Всё бывает в первый раз, Макси. — Смешок сам сорвался с губ Даниэля, и, похлопав по плечу Ферстаппена, он рванул к морю, бросаясь горячим песком в сторону Макса.       Тот день и правда был чудесным. Риккардо любовался тем, как его голландский друг учится держаться на волнах, но жестокое море всё равно накрывало его голову солёной водой, отчего светлые волосы блестели и спутывались. Белоснежное тело Макса чуть ли не светилось, а на контрасте с цветом воды создавало такой незабываемый эффект, что у австралийца сердце пропустило удар.       В этот момент возникло то странное, непонятное чувство, которое будет преследовать парня всё время, пока он знаком с Ферстаппеном. Почему-то на него хотелось смотреть всегда, на его лицо, тело, движения. За его словами Дэнни внимательно следил, смеялся над его шутками, которые он произносил со спокойным лицом. Парень даже позволял себе постоянно трогать этого юношу: будь то дружеское похлопывание по спине и плечам или долгие, слишком долгие и чувственные объятия. И то тепло, которое Риккардо получал от него, нельзя было сравнить с теплом от любимых женщин или родственников. Будто это было что-то за гранью реальности, в которой они оба находились.       Время приблизилось к ночи, они сидели у Риккардо дома. Тогда Максу было разрешено всё: пить алкоголь, который Даниэль ему приносил, вести себя как маленький ребёнок, рассматривая разные интересные вещи в чужом доме, и обниматься. Они лежали в обнимку на диване, никто не помнит, как так вышло. Но отчего-то австралийцу это безумно нравилось: слышать, как полусонный и пьяный напарник рассказывает о жизни, пока его пальцы запутываются в кудрях Дэнни и непослушно пытаются ухватиться за какую-нибудь отдельную прядь. Как-то раз он потянул за волосы парня слишком сильно, отчего Риккардо лишь шумно выдохнул. Возможно, это было предпосылкой к будущему открытию мазохистских наклонностей.       — Честно, я думал, что ты мне не ответишь. — В какой-то момент голос Макса перестал казаться пьяным и весёлым, отчего заставил напрячься собеседника.       — С чего ты взял? — Даниэль выгибает бровь, проводя ладонью по светлой макушке парня.       — Ну, вдруг мешаю тебе отдыхать. — Он выдыхает тяжело, прижимаясь к груди взрослого и обдавая её тёплым дыханием. — Я просто не хотел дома сидеть один, честно… А с тобой мне нравится быть, правда.       — Ну что ты, Макси? — Австралиец широко улыбается, чувствуя, что от таких откровений у него сердце скоро выпрыгнет. — Мне тоже с тобой нравится тусить, братан!       — Даже когда я зануда? — Ферстаппен хихикает, поднимаясь на руках и заглядывая своими светлыми глазами будто внутрь Даниэля. Внутри всё сжалось моментально, мир сузился до них двоих и тёплого воздуха, что отделял их лица в паре сантиметров друг от друга. Хотелось сделать то, что нельзя, хотелось хоть как-то выплеснуть свои чувства к Максу, но Риккардо знал, что нельзя. Поэтому он лишь провёл ладонью по щеке парня, большим пальцем разглаживая мягкую и чуть подзагоревшую за этот день кожу.       — Особенно когда ты зануда. — Хихикнул Дэнни, поблёскивая тёмными глазами. Этот вечер он точно запомнит надолго, особенно как невинно мило выглядел Ферстаппен над ним, как смотрел немного стеклянными глазами и как засмеялся, падая обратно на Риккардо.       Даниэль жалеет лишь о том, что это быстро закончилось. И о том, что Макс слишком быстро уехал к своим друзьям, никак не упоминая их разговор. Возможно, оно и к лучшему, возможно, нет. Даниэль поймёт это лишь через десять долгих лет.

***

      — Дэнни… — Макс уже был поддатым, но его глаза оставались такими же обеспокоенными. Возможно, так казалось из-за алкоголя и тёплого света, а возможно, годы начали брать своё. Всё-таки им уже давно не двадцать. — Бар закрывается, подвезти?       — Тебя за рулём я сейчас не хочу видеть. — Риккардо смеётся, поднимаясь с барного стула и кладя руку на плечо другу. — Пойдём, я такси нам закажу.       Они вышли на прохладную улицу, где собирался пойти дождь. Оба молчали, погружённые в свои мысли, а в воздухе висели те самые темы, к которым они уже должны были быть готовы. Но Дэнни снова ждал инициативы от Ферстаппена, который, казалось, уже слишком устал вытягивать из него ответы на волнующие вопросы. Наверное, пожалев товарища, Риккардо сам повернул голову к Максу, подавая голос первым.       — Я влюбился в тебя с той ночи у меня дома.       Голландец повернул голову, казалось, слишком резко, как сова. В его глазах читалось удивление, но и едва уловимая радость и благодарность за такое признание. Возможно, всего этого и не было, а Даниэль так истолковал его реакцию. Они ещё немного постояли молча, слыша, как по навесу у бара начал капать дождь. Такая спокойная и немного печальная картина: ночное небо усыпано огнями города, свет начал потихоньку отражаться в лужах на асфальте. Буквально самое романтичное время для признания, какое только можно было придумать.       На ответ Дэн не надеялся. Ему не хотелось портить чужую жизнь своими внезапными порывами к признаниям, да и честно, он не думал, что что-то изменится. Они с Максом всё ещё хорошие друзья, не лучшие, но достаточно близкие. К тому же к ресторану подъехало одно из такси, в которое никто из них пару секунд не решался сесть. Риккардо кивнул голландцу, тот без лишних слов отправился к машине, наступая в середину лужи и вызывая сверкающие блики в глазах Дэнни. На этом хотелось закончить, поставить точку в своих чувствах, закрыть гештальт.       Правда, Макс ещё не торопился заходить в машину. Он держал дверь пассажирского места, потом повернулся к Риккардо и посмотрел на него таким взглядом, описать который Даниэль никак не смог бы. В нём смешалось всё: надежда, грусть, злость и усталость. Всё то, что видишь во взрослом человеке, когда его жизнь перевернулась с ног на голову. И через пару мгновений Ферстаппен решил сказать напоследок то, что австралиец не смог бы представить ни в самых бредовых снах.       — Я тебя тоже люблю, Дэнни.       После этих слов в душе Риккардо снова заскрежетала боль в районе сердца, но она была намного приятнее, чем любые синяки и ушибы. Дверь захлопнулась, через секунду машина тронулась, оставляя парня с чувством удовлетворения и какой-то эйфорией. Наконец они сказали друг другу то, что боялись сказать десять чёртовых лет. Даниэля не волновало, что будет дальше, как это повлияет на их отношения и общение: он уже знал, что никак. И он был безумно этому рад.