Бантик для гопника

Юнги был гопником не по вызову, а по факту рождения в этом районе. Его уважали, потому что он умел молчать и бить с такой холодной злостью, что даже быки со стажем обходили их двор стороной. У него были костяшки в сбитой коже, тяжелый взгляд исподлобья и привычка носить черное, чтобы пятна крови были не так заметны. Но Чимин появился в его жизни как-то нелепо — щенком, которого подкинули в подворотню. Треснутый телефон, глаза цвета карамели и полное неумение держать удар. Юнги не знал, зачем впустил его. Наверное, потому что Чимин смотрел так, будто видел не "районного авторитета", а просто уставшего парня, который забыл, когда в последний раз высыпался. В их отношениях нет места слову «нормально». Юнги — районный гопник, привыкший решать вопросы кулаками и молчанием, человек, чья нежность атрофировалась ещё в детстве, потому что выживать было важнее, чем чувствовать. А Чимин — мягкий, светлый, наивный до зубного скрежета мальчик, который каким-то чудом не сломался в этом грязном районе, а только научился улыбаться громче, чтобы не слышать, как за стеной кого-то бьют. Они случайность, которая стала неизбежностью. Чимин — единственный, при ком Юнги забывает быть «главой района». Рядом с Паком его руки, перебиравшие сотни костяшек, вдруг становились нежными; его голос, привыкший рычать, срывался на шёпот; а хмурый взгляд, от которого шарахались даже пьяные соседи, таял, стоит Чимину просто войти в комнату. * * * Утро началось с грохота входной двери. Юнги, спавший на продавленном диване в футболке, закатанной до груди, даже не дернулся. Он узнал этот быстрый топот. — Юнги, ты еще спишь? — голос Чимина был счастливым до тошноты. Для восьми утра это было преступлением. — Не сплю, — прохрипел Юнги, не открывая глаз. — Лежу и загниваю. Чего приперся? Чимин плюхнулся ему на живот с такой грацией бегемота, что Юнги выдохнул весь воздух. А потом услышал шуршание рюкзака. — Я тут... — Чимин замялся, и от этого смущения у Юнги заныло под ложечкой. — Нашел вчера. На рынке. Наверное, глупость. Но я увидел и подумал о тебе. Юнги приоткрыл один глаз. И замер. На коленях у Чимина лежал моток красных атласных лент. Не таких, какими перевязывают конверты с деньгами, а широких — нежных, как девичьи сны. Чимин смотрел на них с благоговением и страхом, как человек, который уже понимает, что его сейчас пошлют. — Ты... — Юнги медленно сел. Ленты скользнули на грязный пол. — Это ты мне, Пак? — Мне нравится, как красное смотрится на черном, — выпалил Чимин, беря с пола упавшие ленты. — И я подумал... на твоих руках. И на волосах. Можно? Я просто так хочу посмотреть. Я буду аккуратно. Юнги хотел сказать "ты ебнулся". Хотел засмеять это предложение — гопник с бантиками выглядел бы смешно даже в их кривом зеркальном мире. Но Чимин смотрел на него так, будто от этого зависело, взойдет ли завтра солнце. — Только быстро, — глухо сказал Юнги, сам не веря себе. — Не позорь меня перед кентами. Лицо Чимина озарилось такой улыбкой, что Юнги отвел взгляд. Слишком яркая для его тусклой квартиры. Чимин взял его правую руку. Его пальцы — мягкие, из-за работы в кондитерской пахнущие ванилью — перевернули ладонь Юнги. Тот вздрогнул: все шрамы на были как на ладони. Но Чимин не спросил, потому что знал все до мелочей. Он просто начал обматывать запястье лентой. — Лучше, если так, крест-накрест, — бормотал он себе под нос, — и бант маленький и аккуратный. — Тихо, — попросил Юнги, наблюдая, как алый шелк ложится на его вену. Как чужое тепло проникает через тонкую ткань. Чимин завязал. Получилось нелепо, по-детски, с торчащим хвостиком. — Еще на левую. Юнги молча протянул вторую руку. Подумал: "Если кто увидит, я скажу, что удушил этим соседа". Но правда была в том, что он уже таял. От этой дурацкой церемонии. От серьезного лица Пака, который сосредоточенно выравнивал края ленты. Потом Чимин потянулся к его волосам. Юнги машинально дернул головой. — Я не девка. — Ты красивее любой девки, — сказал Чимин так просто, как говорят, что поезд опаздывает. — Дай, пожалуйста. Юнги замер. Чимин собрал его отросшую черную челку, откинул наверх и перевязал коротким хвостиком. Той же красной лентой. И тут же отстранился, вглядываясь в лицо Юнги. — Черт, — выдохнул он. — Я же говорил. Тебе идет. В грязном зеркале напротив отражался парень со сбитыми костяшками, с синяками под глазами, в растянутой черной футболке и с алыми бантами на запястьях и в волосах. Это было неправильно. Это было издевательство над всей его репутацией. Но Юнги, глядя на отражение Чимина, который сиял так, будто совершил чудо, подумал: "К черту репутацию". Он глубоко вздохнул, чувствуя, как грубая нежность расплывается в ребрах изнутри. — Красиво, — признал он сквозь зубы. — Но ты забыл одно правило, Пак. Чимин моргнул: — Какое? Юнги перехватил его за заднюю часть шеи, притянул к себе жестко, но губами прикоснулся почти невесомо — легкий укус в ответ на улыбку. — Теперь моя очередь, — прошептал он в уголок рта Чимина. — Ты меня украсил. Я хочу увидеть то же самое на тебе. Везде, где захочу. Чимин всхлипнул — то ли от страха, то ли от нетерпения. А потом Юнги подхватил его под бедра, резко поднимая с дивана. Чимин пискнул, обхватывая его ногами за пояс, и на лестнице, ведущей в маленькую спальню, он успел облизать губы Юнги, пробуя вкус утренней горечи. Кровать скрипнула под их общим весом. Юнги не стал медлить. Он стянул с Чимина футболку, расстегнул джинсы наспех, порвав одну петлю. Чимин извивался под ним, податливый и горячий, запуская пальцы в его волосы, уже спутавшие красную ленту. — Руки вверх, — приказал Юнги. И голос его понизился ровно на полтона. Чимин послушно поднял запястья над головой, выгибаясь в пояснице, подставляя живот — молочный, мягкий, без единой царапины. Юнги взял оставшуюся ленту, которую наспех захватил по дороге. Длинный кусок. Обернул вокруг обоих запястий Чимина — три витка, слишком тугих, чтобы их можно было развязать зубами. Не к спинке кровати. Просто связав руки вместе так, что Чимин мог ими двигать, но не мог разомкнуть ладони. — Юнги... — выдохнул Чимин, расширенными глазами следя за алым узлом. — Тихо, — повторил Юнги. — Ты же хотел красное. Получи. Он накрыл его тело губами — горячими, влажными, проводя языком от ключицы до соска. Чимин дернулся, лента натянулась, но не порвалась. Юнги кусал нежно, почти без боли, оставляя влажные следы, спускаясь по животу, целуя впадины тазовых костей. Но вместо того чтобы сразу идти дальше, Юнги замер. Он приподнялся на локтях, разглядывая Чимина — такого открытого, со связанными над головой руками, красная лента на запястьях горела на бледной коже, как клеймо, которое Чимин сам попросил поставить. — Ты дрожишь, — заметил Юнги, проводя пальцами по внутренней стороне бедра Чимина. Тот и правда мелко вибрировал — от холода, от нетерпения, от того, как опасно и нежно на него смотрели эти тяжелые глаза. — Терпи. Я не закончил. Юнги опустил голову ниже. К бедру. Не к паху, а к тому месту, где мышца плавно перетекала в пах, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Чимин выдохнул, когда язык Юнги прошелся по этой линии — медленно, со вкусом, будто он пробовал что-то дорогое и давно желанное. — Юнги… ты чего… — Тише, — повторил тот, и в голосе не было приказа. Только странная, щемящая нежность. — Хочу запомнить, как ты пахнешь. Везде. Он целовал его кожу везде, куда мог дотянуться: внутреннюю сторону бедра, ложбинку под коленом, выступающую косточку таза. Чимин извивался, пытаясь то прижаться ближе, то, наоборот, убежать от переизбытка ощущений. Но связанные руки мешали, делали его беспомощным, а Юнги пользовался этим безжалостно и ласково одновременно. Пальцы Юнги скользнули выше, раздвигая ягодицы Чимина. Тот замер, понимая, что сейчас будет. И вместо того чтобы сжаться или отстраниться — как делал бы с любым другим, — Чимин вдруг расслабился. Выгнулся чуть сильнее, подставляясь, потому что знал: Юнги не слелает больно. Юнги никогда не делал ему больно, даже когда ломал ребра чужим людям. — Хороший мальчик, — выдохнул Юнги ему в бедро, чувствуя эту податливость. — Такой хороший. Мой. Он опустился еще ниже. Раздвинул ягодицы шире, позволяя себе смотреть. Чимин всхлипнул от стыда — там, где его касался чужой взгляд, кожа горела. Но Юнги не дал ему времени на смущение. Первый же проход языком по анусу заставил Чимина дернуться всем телом, как от удара током, его рот застыл в беззвучном стоне. Юнги вжал его таз в матрас — не грубо, но твердо, фиксируя на месте. И продолжил. Не спеша. Круговыми движениями, облизывая складку за складкой, будто это был не просто участок тела, а что-то священное. Чимин скулил, кусая губу, выгибаясь навстречу языку и тут же проваливаясь обратно в постель — лента на запястьях натягивалась с каждым его движением, когда он пытался дотянуться до него рукой, но он даже не пытался освободиться. Юнги вылизывал его долго и методично. Сначала только кончиком языка, дразня, проходя по самому краю, заставляя Чимина мокнуть и дрожать. Потом шире, нажимая плоской стороной языка, проталкиваясь внутрь ровно настолько, чтобы Чимин задохнулся от этого ощущения — чужой горячий язык внутри, нежно, настойчиво, не больно, но так глубоко, что Чимин чувствовал себя абсолютно разобранным на части. — Юнги… я не… я сейчас… — голос Чимина сорвался на писк, когда Юнги добавил кончик пальца — только для давления — и продолжил водить языком вокруг ануса. Язык скользил, смешиваясь со слюной, а Юнги все равно не останавливался. Он вылизал его до состояния полного размягчения — когда Чимин перестал даже стонать и просто лежал, открытый, влажный, с закатившимися под веки глазами. Только тогда Юнги поднял голову. Подбородок блестел от слюны, губы припухли от усердия. — Посмотри на меня, — потребовал он тихо. Чимин открыл глаза. В них стояли слезы — не боли, а от перегруза нежностью. — Пожалуйста, — прошептал Чимин, не разрывая зрительного контакта. Хрипло, с мокрыми ресницами, дрожа всем телом. — Юнги, пожалуйста. Давай уже. Я больше не выдержу. Я хочу тебя. Внутри, слышишь? Пожалуйста. Юнги смотрел на него секунду, другую. Думал о том, что этот мальчик — единственное, что он не готов испачкать своей грязной жизнью. Он вошел в него медленно — до дрожи в руках, до скрипа пружин матраса. Чимин всхлипнул, запрокидываясь, и алые ленты на его запястьях мелькнули в утреннем свете как праздничные банты — абсурдные, неуместные в этой грязной спальне. Но Юнги смотрел только на лицо Пака: мокрые ресницы, прикушенная губа, длинная шея, которую хотелось целовать, пока не кончится дыхание, его руки, которые сжимают простыни. Юнги двигался жестко, как привык делать все в своей жизни — напролом. Но в каждом толчке было что-то от той утренней нежности: неловкое, отчаянное желание не сломать, а удержать. Он входил до конца, замирал на секунду, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него — горячий, влажный, живой, — а потом выходил почти полностью, заставляя того выстанывать его имя и тянуться связанными руками к его плечам, чтобы вернуть обратно. Чимин выгибался снова и снова — каждый раз, когда головка ударялась о ту самую точку внутри, его тело выстреливало дугой, лента на запястьях натягивалась, а с губ срывались то ли стоны, то ли слова, которые нельзя было разобрать. Ногами он обнимал Юнги за талию, пятками вжимаясь в его поясницу, заставляя войти еще глубже, еще сильнее. — Еще, — выдохнул Чимин, и это было не «пожалуйста», а требование. Юнги подчинился с тихим рыком. Он ускорился, вбиваясь в него резче, но когда Чимин сжимал внутренние мышцы, предупреждая, что близко, Юнги вдруг замедлился. Лег на него всем телом, вжимая в матрас, и задвигался совсем коротко и глубоко, почти не выходя. Так, чтобы каждый миллиметр внутри чувствовал пульсацию. Чимин кончил беззвучно — рот открыт, глаза пусты, только крупная дрожь от пяток до макушки. Он сжимался вокруг Юнги с такой силой, что тот потерял счет времени, провалился в это тепло на несколько ударов сердца, а потом кончил сам — тихо, уткнувшись лицом в шею Чимина, кусая ключицу, чтобы не закричать. Они не шевелились, наверное, с полчаса. Может, час. Юнги потерял счёт времени — редкое состояние для того, кто привык контролировать каждую минуту в зоне своей ответственности. Чимин лежал у под ним и совсем не чувствовал дискомфорта. С руками над головой, но уже с развязанными запястьями — Юнги стянул ленту, когда заметил, что красные полосы начали впиваться в кожу слишком сильно. Юнги поймал себя на мысли, что впервые за долгое время проснулся не с желанием всех убить, а с теплом в груди. И красный цвет теперь ассоциировался не с кровью, а с тем, как сияли глаза Пака, когда он предлагал завязать ему бант. — Не больно, — пробормотал Чимин сонно, когда Юнги погладил его по следам от узлов. — Врун, — хрипло ответил Юнги, но продолжать не стал. Он водил пальцами по светлым волосам Чимина, разбирая утренние колтуны, и думал о том, что этот запах — ваниль, дешёвый шампунь и что-то своё, только Паково — теперь, наверное, навсегда въелся в его подушку. Желудок Чимина заурчал так громко, что оба замерли. — Это не я, — быстро сказал Чимин, зарываясь лицом в плечо Юнги, чтобы скрыть покрасневшие уши. — А кто? Кот под кроватью? — Юнги усмехнулся — той редкой усмешкой, которая не была насмешкой. — У меня кота нет. Только крысы за стенкой. — Фу, Юнги! — Чимин шлёпнул его по груди, но беззлобно. — Ты должен кормить своего мальчика. Это правило приличных людей. — Я неприличный, — напомнил Юнги, но уже сел, потянув Чимина за собой. Простыня сползла, открывая россыпь засосов на шее и плечах Пака. Юнги посмотрел на них с мрачным удовлетворением. — Ладно. Вставай. Сделаем вид, что я умею готовить. Кухня Юнги была даже хуже, чем спальня: одна конфорка работала, вторая дымила, третьей не было в принципе. Холодильник гудел как раненый зверь, внутри обнаружились две банки пива, вчерашний рис в поцарапанной миске, яйца и пакет засохшего кимчи. Чимин встал на пороге в одной футболке Юнги — чёрной, растянутой, доходящей почти до колен и держащейся на одном плече — и смотрел на это великолепие с таким умилением, будто перед ним был дворец. — Ты издеваешься? — спросил Юнги, открывая мутное окно, чтобы выпустить запах газа. — Тут пожрать нечего. — Есть всё нужное, — Чимин уже прошлёпал босыми ногами к плите, отодвигая Юнги плечом. — Рис, яйца, кимчи. Иди сядь. — Я не умею сидеть, когда кто-то возится на моей кухне, — проворчал Юнги, но сел на единственный табурет, сложив руки на груди. Чимин включил конфорку. В боксёрах Юнги, которые он стянул с батареи по пути, и той самой растянутой футболке он выглядел как потерявшийся студент-искусствовед в зоне боевых действий. Юнги следил за тем, как он открывает баночку кимчи — неловко, как облизывает сок с пальца, как помешивает рис, пританцовывая от нетерпения. — Ты на это смотреть будешь или помогать? — спросил Чимин, не оборачиваясь. — Буду смотреть, — честно ответил Юнги. И добавил тише, почти себе под нос: — Ты красиво готовишь. Чимин споткнулся о воздух, но ничего не сказал. Только уши снова стали красными. Когда суп закипел и вонь сырой конфорки сменилась запахом чеснока и перца, Чимин поставил две миски на расшатанный стол. В одной из них — нарезанные яйца, во второй — чуть подгоревший, но всё ещё съедобный рис и кимчи. Рядом — две ложки и пластиковые стаканы с водой. — Богато, — прокомментировал Юнги. Но сел ближе, локтем к локтю с Чимином, потому что стол был маленьким. Или не потому. Чимин дул на рис, морщась и крутя ложкой, а Юнги молча ел, методично уничтожая всё, что положил перед ним этот мальчик. Не потому что был голоден — хотя да и это, — но и потому что Чимин смотрел на каждую его ложку с надеждой маленького пса, которого кормят с рук. — Вкусно? — спросил Чимин, когда Юнги доел первым. — Съедобно, — ответил тот, но, поймав обеспокоенный взгляд Пака, чуть смягчился. — Вкусно, Пак. Давно так вкусно не жрал. — Не жрал, а ел, — автоматически поправил Чимин. Юнги фыркнул и потянулся к его лицу, чтобы смахнуть рисинку с уголка губ Чимина. Палец задержался на щеке дольше, чем нужно. Чимин замер, глядя на него снизу вверх из-под ресниц — невинно и откровенно одновременно. — Ты с лентой в волосах был красивее, — выдохнул Чимин. — Ты с лентой на руках был неприличнее, — парировал Юнги, но руку убрал не сразу. Они доели в тишине, но не в той напряжённой, что была между ними вчера, а в спокойной. Чимин вызвался помыть посуду — две миски, две ложки, потому что больше ничего не было, а Юнги стоял за его спиной, обхватив за талию, и уткнулся носом в макушку. — Я могу остаться на сегодня? — спросил тихо Чимин, выключая воду. — Ты и так остался, — ответил Юнги в его волосы. — Навсегда, наверное. Смирись. Чимин обернулся в его руках, задирая подбородок, и поцеловал первым — легко, как утреннее солнце, которое пробивалось сквозь грязное окно кухни. Юнги принял поцелуй, чувствуя, как тепло расползается по рёбрам, как трещины в груди затягиваются чём-то красным, шёлковым, похожим на ту самую ленту. — Тогда бери меня в аренду, — прошептал Чимин у его губ. — Бесплатно не возьму, — проворчал Юнги, но улыбнулся. — Будешь мне завтраки готовить. И ужины. И стоять рядом, когда я буду убивать тех, кто посмеет на тебя смотреть. Чимин засмеялся — звонко, на весь этот унылый двор, где даже птицы молчали. Юнги прижал его крепче, чувствуя, как смех вибрирует в чужом теле, и подумал: «Кажется, я влип». И это было лучше, чем любая доза, которую можно было найти в их районе.