во имя отца, сына и святого духа

      так не может продолжаться вечно.       раффи стискивает зубы, вдавливая лезвие кухонного ножа в не до конца зажившее после прошлого раза запястье и сжимает веки до разноцветных звёзд в чёрной пустоте временной слепоты. он не плачет, не выкрикивает проклятия в сторону дина, что входило в его ежедневную рутину всего неделю назад, он просто молчит и понимает, что заслужил.       и как он мог быть таким наивным?       джек никогда, ни при каких обстоятельствах, даже под страхом смерти не выбрал бы его, предпочтя в сотый тысячный раз простить дина. а он ждал, он бегал за ним, как умалишённый, пытался завоевать его внимание, сделал столько дерьма, чтобы очернить динову репутацию, чтобы джек открыл глаза, чтобы наконец заметил его.       но джек оказался слепым, дин лучшим, а раффи ненужным.       запястье струится кровью, тело обмякает, прислонённое спиной к холодной стене непонятного хвойного цвета, а в глазах темнеет — видимо, перестарался.       и хорошо.       телефон он находит наощупь, понимая, что хочет сделать звонок. он, не глядя, выбирает контакт и прислоняет устройство к уху, судорожно выдыхая. раффи ожидает услышать кого угодно, да и ему всё равно, кто ответит. а если весь разговор ограничится гудками, будет даже лучше.       — да?       ром.       раффи несколько раз моргает, пытаясь убедить себя в том, что это не сон, и только что он правда случайно позвонил ему.       — ром, — его неприятно жалобный голос глухо бьётся об мгновенно потяжелевший воздух. — я хочу, чтобы ты приехал.       он не понимает, что говорит. может, это называют предсмертным бредом.       — я? приехал? — не переспрашивай, ну же, выбрось к чёрту свой мобильник и езжай сюда. — ты уверен?       — я хочу, — ещё тише произносит раффи, чувствуя, как громко пульсирует в висках. — дверь открыта.       — всё в порядке? что с голосом? — раффи едва сдерживается, чтобы не прыснуть: неужели беспокоится?       но раффи всегда ценил это беспокойство, хоть и говорил, что оно ему противно.       и как ром его терпит?       — приезжай. — и сбрасывает.       телефон бьётся об плитку, и раффи опускает взгляд на запястье. в ушах шумит нарастающий писк, от которого отмахнуться и избавиться бы, да не получается — рука не двигается. воздух обжигает гортань как после первой сигареты за долгое время. раффи пытается встать, ведь скоро должен приехать ром, но падает обратно. тело не слушается.       блять.       если он найдёт его мёртвым, на него, того гляди, упадут все подозрения.       а стена всегда была такой тёмной?       раффи пытается не закрывать глаза, но веки слипаются сами по себе, как приклеенные. он вбирает воздух в лёгкие, обжигаясь, давясь и хныча от того, в какое состояние загнал себя же.       ром всегда так ценил его. таскался за ним везде, оберегал, отвозил в сопли пьяного домой, а в ответ получал только разъедающую ругань — раффи ни разу не сказал ему «спасибо», а сейчас демонстрирует ему вот это, что разобьётся об его глаза упрёком. как будто он заслужил совсем другого. и исхода, и человека в целом.       ром, я передумал, не приезжай.       где-то далеко слышится внезапно ставший таким желанным и родным голос слишком быстро приехавшего рома, расплывающийся по первому этажу дома.       лампа на потолке мигает. почему мигает? он же недавно менял лампочку.       на лестнице слышны шаги.       откуда это чёрное пятно в углу?       ванная находится в самом конце коридора, а если ром оббегает каждую комнату по очереди, вероятность того, что он успеет до того, как раффи отключится, равна… боже, как же шумит в ушах.       — раффи!

***

      чернь перед глазами расползается, и раффи слегка приоткрывает их и пытается встать. но его осторожно останавливает тёплая рука, приземлившаяся на его грудь. в поле зрения попадает светлое лицо рома, искажённое помесью злости и облегчения, обычно присущее матерям, чьё чадо вернулось с прогулки на два часа позже.       — ром, я…       — замолчи.       и раффи замолкает. да и не имеет права говорить. не заслуживает даже звука в сторону этого человека, до этого вложившего в него всю душу, а теперь выцарапавшего его буквально с того света.       ром садится на край кровати, сжимая в пальцах одеяло. а хотелось бы сжимать ворот рубашки раффи.       — ты понимаешь, что ты чуть не сдох? опоздай я хоть на минуту, ты бы здесь не лежал, придурок!       — прости…       ром смотрит ему прямо в глаза, и сердце раффи тонет в идеях самосожжения — невыносимо видеть его таким.       — и ты после этого… — раффи видит сорвавшуюся с его ресниц слезу, и она падает на его совесть камнем. а ром понижает голос до полушёпота: — говоришь мне «прости»? ты хоть понимаешь… что со мной было, когда я увидел тебя в том состоянии? я был готов сам напороться на этот блядский нож, а ты извиняешься?       — прости… — на глазах дрожит плёнка слёз. — прости. прости, прости меня, прошу тебя. ты не заслужил всего, что увидел.       ром морщится, как человек, испытывающий сильнейшую боль. он не в силах слышать это. не в силах находиться здесь, смотреть на такого раффи и принимать эти чёртовы извинения. лучше бы всё было как раньше. лучше бы он и дальше крыл его раззадоривающим ещё сильнее матом, отталкивал и бегал к нему после каждого отказа джека.       но только бы не так, как сейчас.       — ты… — по щекам рома бегут слёзы. — ты просто идиот, раффи.       и падает на его грудь, зарываясь лицом в пропитанную любимым запахом и пятнами крови футболку. он содрогается в совершенно разрушительном плаче, продолжая повторять, какой раффи идиот и безмозглая скотина, а тот, с трудом поднимая туго перебинтованную руку, поглаживает его по спине.       целый мир не заслуживает рома.       хоть он и ругает его, он здесь, рядом, такой до безумия преданный и встревоженный.       ром — единственный, кому нужна его жизнь. даже ему самому она без надобности.       — ром… — голос раффи дрожит, а в горле застревает колкий ком. — спасибо тебе.       ром поднимает голову, обращая на него покрасневшие глаза, и касается ладонью его щеки.       — если ты ещё раз так сделаешь, я не переживу.       — не сделаю. я тебе обещаю.       раффи всегда безбожно лгал, но сейчас готов поклясться, что говорит правду.       мокрые губы приземляются на лоб, рассыпаются по вискам и щекам, накрывают кончик носа и подбородок. раффи никогда бы не разрешил такого проявления нежности в свою сторону, особенно от рома, но сейчас лишь прикрывает глаза, позволяя ему выместить свои эмоции. ром словно немо благословляет — во имя отца, сына и святого духа, а «аминь» приходится на дрожащую под бинтом руку невесомым поцелуем. он не касается его губ, хотя охотно сделал бы это в любых других обстоятельствах. вместо этого он прислоняет свой лоб к его и молчит, успокаивая слёзы, а раффи поглаживает его ладонь здоровой рукой, восполняя пропуски в наградах за всё хорошее, что он сделал.