Игра на выживание

Серый Mark II шёл по трассе ровно, без рывков. Двигатель работал тихо, почти бесшумно, только лёгкое гудение шин да ритмичный скрип стеклоочистителей нарушали тишину. Дождь не усиливался , но и не стихал, он просто висел в воздухе серой пеленой, разбиваясь мелкими каплями о лобовое стекло. Ирука сидел на переднем пассажирском сиденье, сжимая в кармане джемпера фотографии. Он не смотрел на Какаши, молча глядел в окно на мокрый асфальт, на встречные машины, на серое небо, которое тянулось до горизонта без единого просвета. Город остался позади, сначала многоэтажки, потом частные дома, потом пустыри, потом лесополосы. В зеркале заднего вида исчезала его прошлая жизнь: школа, друзья, тётя Наруми, квартира с цветами на окне, крыша, где они сидели по вечерам- всё это таяло в серой дымке, как сон, который не хочется вспоминать. Какаши вёл машину молча, одна рука на руле, взгляд сосредоточен на дороге, но в его позе не было расслабленности, плечи были напряжены, челюсть сжата, шрам через левый глаз в свете пасмурного утра казался глубокой трещиной. Ирука краем глаза видел его профиль, прямой нос, тонкие губы, пепельные волосы, которые падали на лоб. Он заметил, как Какаши переключает передачи. Левая рука ложилась на рычаг коротким, отработанным движением без лишних жестов и суеты. Пальцы сжимались, рычаг скользил в нужное положение, и машина плавно, без рывков, набирала скорость. Какаши делал это так естественно, как будто не водил машину, а дышал и рычаг переключения передач был продолжением его руки. Ирука хотел что-то сказать, спросить куда они едут? Что будет дальше? Но язык не поворачивался. В горле стоял ком от всего пережитого, от невыплаканных слёз и невысказанных слов. — Куда мы едем? — всё же спросил он тише, чем хотелось. Какаши помолчал. Левая рука легла на рычаг, переключила передачу, машина чуть дёрнулась, выравниваясь на подъёме. — К боссу, — ответил он. Его голос был ровным, почти безразличным, но Ирука услышал что в нём не было прежней холодной отстранённости.  — К... какому боссу? — удивлённо переспросил Ирука. — К тому, на кого я работаю. — Какаши бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, потом снова уставился на дорогу. — Мне нужно всё рассказать ему о той ночи в доме сенатора. Ирука сглотнул. В горле пересохло. — А я? — спросил он.  Какаши не ответил сразу. Правой рукой он держал руль, а левая снова легла на рычаг, погладила его сверху, будто проверяя, на месте ли. Ирука заметил этот машинальный, привычный жест, но он был какой-то неуверенный. — Я скажу ему, что ты теперь... со мной, — ответил Какаши. — Что ты мой помощник. — Помощник? — Ирука не поверил своим ушам. — Какой из меня помощник? Я даже пистолет в руках держать не умею. — Вот и я о том же, — усмехнулся Какаши. Усмешка вышла горькой, одними лишь уголками губ. — Какой из тебя к чёрту помощник. Он замолчал, сжал руль сильнее так, что костяшки побелели. Внутри него что-то боролось, совесть, о которой он думал, что давно её не имеет, и холодный расчёт, который говорил: брось парня, не впутывай, у тебя своих проблем хватает. Но бросать Ируку было уже не вариант. Он сам втянул его в это. Сам открыл дверь. Сам позволил привязаться. И вот теперь тот плёлся за ним, как щенок, потерявший дом. Какаши мысленно выругал себя на чём свет стоит. Он знал, что будет в офисе босса. Сначала обязательный поток бранных речей, потом тонны ора. Босс умел кричать. Он мог кричать часами, не повторяясь, изобретая всё новые и новые ругательства. Какаши уже слышал этот голос в своей голове, он звенел в ушах, заставлял сжимать челюсть и считать до десяти. Но после всего этого, когда босс выдохнется и сядет в кресло, Какаши ещё и огорошит его. Представит ему помощника. Шестнадцатилетнего парня в мятой школьной форме, с галстуком набок и шрамом на пол лица. Какаши представил это лицо босса, как оно вытянется. Как его глаза округлятся. Как он резко откроет рот и не сможет вымолвить ни слова. Потому что в его голове не уложится: как, чёрт возьми, Какаши его лучший исполнитель, хладнокровный профессионал, может привести к нему подростка и назвать своим помощником? Эта мысль почти заставила Какаши улыбнуться, но он сдержал улыбку, только уголки губ чуть дрогнули. — Ты смеёшься? — спросил Ирука, заметив это движение. — Нет, — ответил Какаши. — Просто представляю лицо босса, когда увидит тебя. Ирука не знал, что на это ответить. Он смотрел на его профиль, на шрам, на сжатые губы, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Несмотря на всё. Несмотря на страх и неизвестность. — А он... не откажет? — спросил Ирука тихо. Какаши помолчал, переключил передачу резче, чем надо. Машина дёрнулась. — Не знаю, — признался он. И это признание далось ему тяжело. Он не привык говорить «не знаю». Он привык знать всё, просчитывать все ходы, а сейчас не знал. — Но я попробую, — добавил он. Вот так просто. «Попробую». Ирука смотрел на него и подумал о том, что, наверное, этот человек делает что-то в первый раз в жизни не для себя, а для просто какого-то парня, который вломился в его жизнь летней ночью и перевернул всё вверх дном. — Спасибо, — сказал Ирука. Какаши не ответил, только сжал руль посильнее. В салоне снова повисла тишина, двигатель гудел, дождь барабанил по крыше. — Ты голоден? — вдруг спросил Какаши. — Не знаю, — честно ответил Ирука. — Наверное. — Через час будет заправка. Остановимся. Ирука кивнул. Отвернулся к окну и позволил себе закрыть глаза. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в дремоту, как Какаши левой рукой мягко, почти нежно, погладил рычаг переключения передач. Через час Какаши свернул на заправку. Она стояла на отшибе, у самой трассы, большая, с яркой вывеской и несколькими рядами колонок. Ирука увидел, как Какаши внимательно, профессионально оглядел парковку, проверил зеркала и только потом заглушил двигатель. — Сиди в машине, — сказал он. — Не выходи. Ирука кивнул. Он понимал что его лицо теперь известно. Фотография в новостях хоть и старая, трёхлетней давности, но сходство всё же было и если кто-то узнает, то наверняка вызовет полицию... Какаши вышел, дверца за ним захлопнулась. Ирука смотрел, как он идёт через парковку к зданию заправки быстрым, уверенным шагом. Чёрная куртка, тёмные джинсы. Он не оборачивается и не смотрит по сторонам. Словно ничего не случилось, как если он обычный водитель, который заскочил перекусить. Ирука остался один. Он сидел, сжимая в кармане фотографии, смотрел на мокрый асфальт, в лужах которого, отражалось серое небо. В голове было то ли пусто, то ли, наоборот, слишком много всего, он не мог разобрать. Какаши вернулся через десять минут. Открыл дверцу, сел за руль, в руках бумажный пакет и две бутылки воды. — Держи, — сказал он, протягивая Ируке еду. Сэндвич был тёплым, с курицей и сыром, в хрустящей булке, но вкуса он  не чувствовал, пережёвывал чисто механически, смотрел в окно. Какаши ел молча и быстро, почти не жуя, как человек, привыкший есть на ходу. Ирука взял бутылку с водой, открутил крышку, сделал глоток, вода была холодной, обожгла горло. — Готов? — спросил Какаши. Ирука кивнул. Двигатель зарычал. Машина выехала с заправки и снова влилась в поток. Дальше по пути дорога стала шире, а дома выше. Сначала на горизонте возник пригород с аккуратными коттеджами, ровными газонами, и ухоженными улицами. Потом город начал раскрываться во всей красе. Их встречала столица. Ирука смотрел в окно, не веря глазам. Небоскрёбы уходили в серое осеннее небо, стёкла отражали облака и друг друга. Всюду были ресторанчики с уличными столиками, парки с подстриженными кустами и фонтанами, широкие проспекты, по которым бесконечным потоком неслись машины. Люди проходили мимо в дорогих пальто, с кожаными портфелями, и стаканчиками кофе на вынос. Всё это двигалось, жило, дышало. Ирука был в столице всего несколько раз. Один раз ещё давно с родителями, когда он был совсем маленьким. Потом с тётей Наруми, она водила его в зоопарк. И несколько раз со школьными экскурсиями. Каждый раз он чувствовал себя здесь чужим провинциальным мальчишкой, который забрёл не туда. Большой город не манил его. Слишком шумно. Слишком много людей. Слишком быстро. А вот Шикамару мечтал перебраться сюда после школы. Ирука вспомнил его умные, цепкие глаза. Шикамару говорил: «Здесь можно чего-то добиться. У нас — только гниль и безысходность». Ирука тогда спорил. Говорил, что и в маленьком городе можно жить. Что не в месте счастье, а в людях. И хотя их городок и был связан со столицей линией метро, добираться было долго, с тремя пересадками. Шикамару только усмехался и затягивался сигаретой, своими непременными красными Мальборо, теми самыми, которые Ирука потом начал курить сам. Эти воспоминания, такие тёплые, горькие и невозвратные, мигом нахлынули. Он почувствовал, как к горлу подступает ком. Наверное, он больше никогда их не увидит. Ни Кибу. Ни Шикамару. Никого из друзей. Всё осталось там, в старом районе, в старой жизни, которая кончилась вчера в полдень. Он сжал фотографии в кармане и отвернулся к окну. Машина тем временем свернула с широкого проспекта и въехала в деловой центр. Ирука узнал его из картинок в учебниках и рекламных буклетов, эти здания были визитной карточкой города. Стекло, бетон, сталь. Они подъехали к высотке, которая возвышалась над соседними домами, как король над свитой. Ирука поднял голову и не увидел вершины. Здание уходило в небо, растворяясь в серой дымке облаков. — Jiraiya Tower, — прочитал он вслух. — 58 этажей, — сказал Какаши, сворачивая на пандус. — Почти 202 метра. Они спустились на подземный паркинг. Здесь было светло и чисто, не как в их районе, где в подвалах пахло сыростью и кошками. Ирука смотрел по сторонам, повсюду ряды машин, дорогих и не очень, белые линии разметки и указатели. Парковка была забита, но Какаши не искал место. Он ехал к определённой секции. Ирука заметил ворота с табличкой «VIP». Какаши достал чёрную ключ-карту из бардачка, с золотым логотипом здания. Приложил к считывателю и ворота открылись с тихим, почти вежливым писком. Ирука не поверил своим глазам. — У тебя есть... доступ к VIP-парковке? — удивлённо спросил он. Какаши не ответил. Въехал внутрь, нашёл свободное место, припарковался, и заглушил двигатель. — Приехали. Они вышли из машины. Ирука почувствовал, как подкашиваются колени. Он нервно почесал шрам на переносице, поправил галстук, провёл рукой по волосам и насколько мог, аккуратно, собрал их в хвост. Форма была мятой, на джемпере были видны тёмные пятна. Кровь? Или грязь? Ирука не знал. Старался не смотреть. Какаши стоял рядом и выглядел так, будто эта встреча пустая формальность, будто он здесь хозяин, а не проситель. Куртка сидела идеально, ни пылинки, будто он только что достал её из гардероба, чёрные простые джинсы, без потёртостей, чистые ботинки. Волосы он пригладил назад, но непослушные пепельные пряди всё равно падали закрывая лоб и шрам через левый глаз.  В его осанке читалась уверенность. Плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, взгляд был холодный и прямой, он не смотрел по сторонам, не суетился, не поправлял одежду. Стоял, чуть расставив ноги, руки в карманах куртки, и ждал. Ни тени волнения или страха. В нём было что-то хищное, опасное, дерзкое. Как у зверя, который зашёл на чужую территорию, но чувствует себя здесь главным. Они вошли в лифт. Двери закрылись, они оказались в зеркальной кабине где всё- стены, потолок, даже пол был зеркальным. Ирука смотрел на их отражения, множившиеся до бесконечности, и чувствовал себя каким-то маленьким, потерянным и чужим. В лифте играла приятная музыка — что-то спокойное классическое. Кондиционер гудел, подгоняя прохладный воздух. Пахло дорогим освежителем. Какаши нажал кнопку. 46. Ирука заметил, что он сделал это не глядя, так, будто нажимал эту кнопку сотни раз. Ещё одна деталь, которая показывала: он здесь свой. Не гость. Не чужой. Лифт поехал. Плавно, почти незаметно. — Слушай меня, — сказал Какаши, глядя прямо перед собой. Голос его был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Это была не просьба, не совет, а чёткая инструкция, которую надо выполнять. — Не смотри ему в глаза. Не говори, если к тебе не обратятся. И молись. — Молиться? — переспросил Ирука и его глаза расширились от удивления с примесью страха.  — Уповай на Бога, — поправился Какаши, и в уголках его губ появилась какая-то дерзкая циничная усмешка. — Потому что я и сам не знаю, чем всё закончится. Он говорил о том, что его самого могут разорвать на части, а стоял так, будто речь шла о пустяках, будто предстоящие крики босса просто фоновый шум, который он переживёт, как переживал сотни раз до этого. В его позе, в его взгляде, в том, как он слегка наклонил голову, когда говорил «молись» — во всём этом сквозило что-то вызывающее, почти наглое. Ирука сглотнул. Страх холодной волной разлился по телу от макушки до пяток. Он снова поправил галстук. Проверил хвост. Посмотрел на себя в зеркало, там на него глядело все такое же бледное лицо, с тёмными кругами под глазами и шрамом через переносицу. Он был похож на потерявшегося на экскурсии школьника. На зайца, который забежал в волчью стаю. А рядом с ним стоял волк. Какаши выглядел иначе. Спокойный, собранный, опасный. Он стоял, чуть расставив ноги, руки в карманах куртки. Взгляд холодный, пустой, прямой, такой, который не пропускает ни одной детали, но и не выдаёт ни одной эмоции. Он не прятал глаза, смотрел вперёд, в зеркальную дверь лифта на своё отражение. И в этом взгляде читалась небрежная, почти ленивая уверенность. Он не боялся, не волновался и сомневался, как если бы он шёл не на встречу с человеком, который мог его убить, а просто шёл пить кофе. По крайней мере, Ируке хотелось в это верить. Он смотрел на их отражения. На то, как они стояли рядом и в то же время, как сильно отличались. Один, привыкший к таким встречам, с дерзостью, которая граничила с самоубийством. Второй, подросток, который ещё вчера решал уравнения с логарифмами и спорил с друзьями о тв шоу. Он перевёл взгляд на лицо Какаши. На родинку на подбородке. Маленькая, резко выделявшаяся на коже, Ирука смотрел на неё и это помогало. Можно было ни о чём не думать. Ни о боссе, ни о том, что будет через пять минут, ни о том, что он вообще здесь делает. И хоть страх не отпускал, но стало чуть легче. Лифт мягко остановился. Двери открылись. Какаши шагнул вперёд. Движение было плавным, бесшумным, как у хищника, который крадётся к добыче. Он не оглянулся, чтобы не проверить, идёт ли Ирука. Просто пошёл. Уверенно. Как человек, который знает: за ним точно пойдут. — За мной, — сказал он через плечо. — И не отставай. Ирука выдохнул и сделал шаг. На этаже было много людей. Офисное пространство простиралось насколько хватало глаз — стерильно-белые стены, стеклянные перегородки, мягкое освещение. Мужчины и женщины в строгой одежде, костюмах, блейзерах, шёлковых блузах, сновали между столами, говорили по телефонам, листали документы, и у всех был тот самый лоск жителей больших городов — ухоженные, подтянутые, с идеальной укладкой и дорогими аксессуарами. Никто даже не взглянул на Ируку. Никто не удивился его мятому виду, шраму на лице, грязным пятнам на джемпере. Здесь каждый был занят своим делом. Ирука понял, почему Какаши держался так уверенно. Он был частью этой жизни. Не чужой, не гость, не временный посетитель, а свой. Он двигался по этому пространству легко, и без напряжения, обходя мебель и людей, как будто делал это тысячи раз. Какаши подошёл к ресепшену. За стойкой сидела молодая красивая женщина с тёмными уложенными в аккуратный пучок волосами, в белой блузке и идеальным макияжем. Увидев Какаши, она искренне тепло улыбнулась, без той дежурной вежливости, которой обычно встречают незнакомцев. — Доброе утро, господин Хатаке, — сказала она. — Доброе, — кивнул он. Она набрала номер на телефоне, что-то тихо сказала в трубку. Кивнула. — Вас ждут. Какаши бросил Ируке: — Идём. Женщина проводила их через весь этаж мимо стеклянных переговорных, кухонных зон с кофемашинами, рядов столов, за которыми работали люди. Чем дальше они шли, тем тише становилось. Офисные сотрудники исчезли. Ковровое покрытие сменилось полированным паркетом. Стены стали глухими — без окон, без стеклянных вставок. Они остановились перед массивной деревянной дверью. На двери висела табличка из полированного металла с гравировкой: «Джирайя Сенджу». Ирука внутренне ахнул. Как, сам Джирайя? Тот самый? Человек, которому принадлежит это великолепное здание Jiraiya Tower и весь медиахолдинг, включающий главные телевизионные каналы, прессу, издательские дома? Конечно Ирука слышал это имя. Кто же не слышал? Джирайя Сенджу — медиамагнат, по совместительству писатель и публицист, человек, чьё лицо мелькало в новостях так же часто, как лица политиков. Он владел информацией, а информация, как известно, правила миром. Его называли «Отшельником» не только из-за любви к уединённой работе, но и из-за его странной привычки исчезать на месяцы, чтобы потом появиться с новой книгой или новым проектом. И он — босс Какаши? А не он ли тот самый богатый дядя?.. Ирука не верил своим глазам. Этот человек, который заправлял империей, который крутил новостями, как хотел, который мог возвысить или уничтожить любого, и Какаши работал на него? У двери стоял широкоплечий подтянутый мужчина в строгом костюме. На ухе наушник с изогнутой дужкой, руки сложены на животе, взгляд холодный и оценивающий.  «Телохранитель,- подумал Ирука. - Профессионал.» — Привет, Райдо, — поздоровался с ним Какаши. Мужчина сухо кивнул, без улыбки. Открыл дверь и скрылся внутри, но уже буквально через секунду он вернулся. — Входите, — сказал он. Какаши шагнул вперёд, Ирука засеменил за ним. Дверь за ними закрылась. Райдо остался снаружи. Кабинет был огромным. Ирука замер на пороге, оглядываясь. Стиль — минимализм, но отовсюду сквозило роскошью. Белые стены, чёрные детали. Массивный стол  начальника из тёмного дерева, с хромированными вставками. Длинный стол для переговоров на двенадцать персон, с кожаными креслами. На полу тёмный паркет, на стенах висело несколько абстрактных картин в чёрных рамах. Ничего лишнего. Но главное, что притягивало взор — панорамное окно. Ирука перевёл взгляд и забыл, как дышать. Весь город лежал на ладони. Небоскрёбы, парки, река, мосты, всё было видно, как на карте. Серая пелена облаков висела над столицей, но здесь, на 46 этаже, казалось, что ты паришь над миром. За столом начальника сидел высокий деловой мужчина. Ирука посмотрел на него и замер. В его внешности было что-то до боли знакомое. Такие же пепельные волосы но уже с проседью и длиннее, ниже плеч, и такие же непослушные, такая же светлая кожа. Такие же острые скулы. Тот же холодный, цепкий взгляд. Мужчина зло зыркнул на вошедших. — Садитесь, — приказал он низким грубым голосом, не терпящим возражений. Какаши не торопился, спокойно обошёл стол для переговоров, взял стул и поставил его прямо напротив начальственного стола. Сел закинув ногу на ногу, руки опустились на мягкие подлокотники. Взгляд прямой в глаза боссу, даже сейчас в нём не было ни тени страха или сомнения, только дерзость, которая граничила с наглостью. Ирука повторил жест, взял стул, поставил рядом с Какаши. Сел выпрямив спину, сложил руки на коленях и, как мог, старался не дрожать. Мужчина за столом смотрел на них молча, долго, оценивающе. Его взгляд перебегал с Какаши на Ируку и обратно будто изучал, сравнивал, одним словом - сверлил. Пепельные волосы, блестели в свете ламп. На пальцах перстни, на запястье часы, которые стоили, наверное, больше, чем квартира тёти Наруми. Но лицо было злым и не просто недовольным, а взбешённым. А потом он взорвался. — Ты где был, сучонок?! — рявкнул Джирайя, вскакивая с кресла. — Целый месяц от тебя ни слуху ни духу! Ни звонка, ни сообщения, ни-хе-ра! Я уже думал, ты сдох где-то в канаве, под забором, как шавка! А ты объявляешься и ещё притаскиваешь... это! Он махнул рукой в сторону Ируки, даже не удостоив его взглядом. Тот почувствовал, как вибрация от крика расходится по полу, по стенам, по стёклам панорамного окна, казалось, даже город внизу вздрогнул. Какаши не шелохнулся, сидел прямо и смотрел на него в упор. — В ту ночь всё пошло не по плану, — сказал он. Голос был ровным и спокойным. — Сенатор ждал меня в кабинете. Мы уже закончили разговор, когда какой-то псих протаранил окна. Влетел прямо в кабинет. Застрелил Сарутоби. — А почему не тебя?! — перебил Джирайя, подаваясь вперёд и опираясь кулаками о стол. — Почему ты не сдох, Какаши?! Ты был там! Ты был рядом, тварь! Ублюдок на тачке мог пристрелить и тебя! Но почему-то не пристрелил! Почему?! Ты, мудак, ответь мне, почему?! Какаши молчал пару секунд. — Не знаю, — ответил он. — Честно не знаю, почему он не добил меня.  — Не знаешь?! — заорал Джирайя, ударив кулаком по столу, да так, что подскочили ручки, полетели бумаги, зазвенел стакан с водой. — Твою мать, Какаши! Ты хоть понимаешь, в каком ты говне?! Ирука слушал и понимал что Какаши не был причастен к убийству сенатора. Кто-то другой влетел в окно, застрелил Сарутоби, ранил Какаши, но не добил. Кто-то, кто мог убить его, но почему-то не сделал этого. — Ты — мой лучший исполнитель! — Джирайя уже не кричал, он рычал. — Ты — тот, на кого я всегда мог положиться, блядь! А теперь ты приходишь ко мне с пустыми руками, с проваленным заданием и с этим... с этим выродком! — Я не виноват, что кто-то решил вмешаться, — сказал Какаши. — Не виноват?! — Джирайя снова ударил по столу, с такой силой, что затрещала столешница. — А кто виноват, Какаши?! Кто, сука?! Ты, дрянь, подставил меня под удар! А теперь ещё и... Он перевёл дыхание, тяжело, хрипло. Потом задал вопрос, от которого в комнате повисла тишина: — Кто это мог быть, Какаши? Кто, сука, посмел тронуть моего партнёра? У тебя есть версии? Какаши помолчал, но его пальцы на подлокотниках кресла сжались. — Акацки, — сказал он. Джирайя замер. — Акацки? — переспросил он, и в голосе его появилась не злость, а холодная, тягучая угроза. — Ты уверен? — Уверен, — ответил Какаши. — Я ликвидировал главу группировки конкурентов по твоему приказу. Той самой, с которой эти фанатики хотели начать вести дела. Секта «Вечное Цукуёми» собиралась закупать оружие у них, минуя сенатора. Только им была выгодна смерть Сарутоби. — Они убили его в назидание, — продолжил Какаши, и голос его стал тише, но в этой тишине слышалась сталь. — Чтобы остальные поняли: с ними не шутят. Кто не с ними — тот против них и будет уничтожен. Джирайя смотрел на него. Долго. Тяжело. Его лицо, ещё минуту назад пунцовое от гнева, теперь пошло белыми пятнами. — Акацки, — повторил он, как заклинание. — Ебучие сектанты в чёрных костюмах. Я их знаю. Они приходили ко мне. Предлагали сотрудничество. Я послал их нахуй. — И правильно сделал, — сказал Какаши. — Они не те, с кем можно иметь дело. Они убивают не из выгоды. Они убивают из веры. А верующие фанатики самые опасные ублюдки. Джирайя криво безрадостно усмехнулся, потянулся за сигаретой, прикурил дрожащими руками. — Значит, Акацки, — сказал он, выпуская дым в потолок. — Теперь понятно, почему ты не сдох. Они оставили тебя в живых, чтобы ты пришёл ко мне. Чтобы я знал.  — Да, — кивнул Какаши. — Это послание для тебя. Джирайя глубоко и жадно затянулся, почти закашлявшись. Потом посмотрел на Какаши, не зло, а как-то даже устало. — Теперь сынок Сарутоби, Асума, будет искать убийцу отца! — сказал он, уже тише, но не менее жёстко. — И он найдёт, Какаши! Рано или поздно, сука, найдёт! И ты, ублюдок, молись, чтобы этот выродок не пришёл на порог ко мне, к Джирайе! Он заговорил о себе в третьем лице, это был признак того, что гнев зашкаливал. — Мы работали с сенатором, — продолжил он, сверля Какаши взглядом. — Долгие годы, мать твою! Это же огромный бизнес по продаже оружия! Он был моим партнёром, моим патроном! И я был его правой рукой! А теперь он мёртв! И что теперь, Какаши?! Что будет дальше?! Ты знаешь?! Ты можешь мне ответить, мудак?! Какаши молчал, но не опускал взгляд, смотрел на босса спокойно и ровно. Джирайя перевёл дыхание, коснулся рукой по лица, потом перевёл взгляд на Ируку. Тот почувствовал этот холодный цепкий взгляд, прожигающий насквозь, но не посмел поднять глаз. Смотрел в стол, в свои руки, а внутри всё сжалось. Он молился всем богам, и тем которых не знал, и всем святым, о которых слышал. Только бы это закончилось.  — А теперь объясни мне, — сказал Джирайя, обращаясь к Какаши, — зачем ты приволок сюда этого ублюдка?! Зачем, Какаши?! Отвечай, пока я тебя не прибил! Какаши помолчал и затем произнёс: — Мне нужен помощник. Джирайя замер. Ирука чуть приподнял глаза буквально на секунду, и тут же опустил, но успел увидеть лицо Джирайи. Оно изменилось. Гнев никуда не ушёл, он трансформировался во что-то другое. В усмешку или даже издевательство. — Ах, помощник? — переспросил он, растягивая слова. — Помощник, значит? Это что-то новое. И что же он будет делать? Стирать твои грязные тряпки? Стряпать жратву? Подавать тапки, как послушная сучка? Какаши молчал, но Ирука заметил, как напряглись его плечи. — А потом, — продолжал Джирайя, и голос его стал сладким, как сироп, но к этой сладости была примешана смертельная доза яда, — ты будешь трахать его как Обито?! Будешь, Какаши?! Драть эту молодую задницу, пока он не начнёт верещать?! Какаши ударил по столу. Кулак опустился на деревянную поверхность с такой силой, что столешница затрещала ещё сильнее. Ручки подскочили, бумаги взлетели в воздух, стакан с водой опрокинулся, заливая документы, вода потекла тонкими струйками на пол, капая на дорогой паркет. — Отец, хватит! — рявкнул Какаши. Впервые за всё время его голос сорвался, стал громче и жёстче. Ирука замер и не верил своим ушам. Кто такой Обито? Это тот самый из детства Какаши? Тот, кто погиб? И они что — были вместе? Ирука смотрел на Какаши, на его сжатые челюсти, на то как заходили желваки и побелели костяшки пальцев.  Джирайя не испугался, наоборот ещё только шире усмехнулся. Он теперь посмотрел на Ируку не мельком, а в упор, разглядывая того как товар на рынке. — А этой смазливой сучке, — спросил он, кивая в сторону Ируки, смакуя каждое слово — вообще есть восемнадцать? Или ты, Какаши, решил опуститься до малолеток? Не боишься, что твою новую шлюху посадят за решётку, а тебя вместе с ней? Или ты настолько отчаялся, что готов рисковать сроком ради того, чтобы подрать свежее мясо? Ирука вжался в кресло. Лицо его горело разом от всех эмоций — от стыда, унижения и страха. Он не мог поднять глаза. Только сидел, сжимая фотографии в кармане, и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Какаши ничего не ответил, но желваки его ходили ходуном, а побелевшие костяшки впивались в подлокотники кресла. — Ему шестнадцать, — сказал он наконец. И хотя голос его был тихим, но в этой тишине слышалась сталь. — Шестнадцать? — переспросил Джирайя, и его усмешка стала только шире. — Ого, Какаши. Ты совсем ебанулся, да? Мало тебе проблем, так ты ещё решил добавить себе статью за совращение малолетних? Ты, я смотрю, талант изговнять всё, к чему прикасаешься. — Ему шестнадцать, — повторил Какаши, — но он уже взрослее, чем некоторые, кому за пятьдесят. Джирайя замер, улыбка сползла с его лица. Он понял, кого тот имел в виду. — Ты... — Я сказал то, что сказал, — дерзко перебил Какаши. Они смотрели друг на друга. Ни один не отпускал взгляда. Оба были на взводе, и готовы взорваться в любой момент. Джирайя отступил первым. — Ладно, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Мне плевать, блядь. Я уже давно смирился с тем, что ты тащишь в свою постель всякую шваль. Какаши молчал, а Джирайя смотрел на это и наслаждался. — Мне плевать, кого ты трахаешь, — продолжал он, доставая новую сигарету. — Мне плевать, кого ты называешь своим помощником. Мне плевать, если этот пацан окажется таким же ничтожеством, как ты, тварь. Мне насрать. Он прикурил, не спеша, смакуя каждое движение. — Ты огромный позор в моей жизни, Какаши, — сказал он, выпуская дым в потолок. — Ты должен благодарить меня на коленях за всё, что я для тебя делал. Всю жизнь, скотина! Я вытащил тебя из детского дома, из этого говна! Я как мог старался чтобы дать тебе образование! Я дал тебе работу! А что я получаю взамен?! Он прервался чтобы глубоко и жадно затянуться, чуть не закашлявшись. — Никакой благодарности! Только провалы! Только проблемы! А теперь... Он посмотрел на Ируку и поморщился, будто увидел что-то омерзительное. — Ещё и этот выродок! Какаши сидел, глядя перед собой. Взгляд его был пустым, но Ирука чувствовал как внутри него всё кипит. — Что ты можешь сказать на всё это, мудак? — спросил Джирайя, выпуская дым через нос. Какаши помолчал. Секунду. Две. Потом всё же сказал: — Мне нужна твоя помощь. От неожиданности Джирайя замер. А потом откинулся на спинку кресла и засмеялся. Громко, зло, издевательски. Смех его гремел по кабинету, отражался от стен и панорамного окна. — Что?! — переспросил он, подаваясь вперёд. — Что ты сказал, сучонок?! Я не ослышался, Какаши? Тебе нужна моя помощь?! А ну повтори, сука! Повтори, чтобы я услышал это ещё раз! — Мне нужна твоя помощь, — повторил Какаши ровным, спокойным голосом. — Парня ищет полиция. В новостях мелькает его фото. Убери эти новости. Замни дело. Сделай так, чтобы о нём забыли. Джирайя смотрел на него. Долго. Тяжело. Потом медленно, с наслаждением, произнёс: — Разве такие твари, как ты, имеют право что-то просить, а, Какаши? Разве ты, блядь, достоин того, чтобы я шевелил для тебя пальцем? После всего, что я для тебя сделал? Я уже дважды вытаскивал тебя из дерьма, мудак! Дважды, Какаши! И крайний раз, насколько я помню, ты чуть не сдох, не так ли? А сейчас ты настолько оборзел, что просишь уже для своей сучки? Он жестом указал на Ируку. Тот сидел, не дыша, готовый провалиться сквозь землю от стыда. Лицо его горело, слёзы подступали к глазам, но он сдерживался. — Да, — сказал Какаши. — Я прошу. Джирайя долго смотрел на него, потом махнул рукой. — Пошли вон отсюда! — заорал он. — Два урода! Пошли вон оба, чтобы я вас не видел! Какаши медленно спокойно встал, поставил стул на место ровно как он и стоял. Ирука дрожащими руками сделал то же самое, ноги подкашивались, но он справился. Они уже подходили к выходу, когда Джирайя сказал, чуть остыв, но всё ещё зло: — Слушай меня, тварина. Ты убираешься из города. Понял? Пока шумиха вокруг Гончей не утихнет настолько, насколько это вообще возможно. Чтобы тебя никто не нашёл. Чтобы даже я не знал, где ты находишься. Какаши остановился, он стоял и слушал не оборачиваясь. — Раз в неделю ты выходишь на связь, — продолжил Джирайя. — Сообщаешь, что жив. Получаешь указания по работе. Никакой самодеятельности. Ты понял? — Да, отец, — покорно ответил Какаши. — И чтобы я не слышал об этом пацане ни слуху ни духу, — добавил Джирайя, кивнув в сторону Ируки, который стоял ни жив ни мёртв. — Если с ним начнутся проблемы — ты меня не знаешь. Я тебя не знаю. Мы никогда не встречались. Ясно? Какаши молчал. — Ясно?! — рявкнул Джирайя. — Ясно, — ответил он. — Тогда пошли прочь. Какаши вышел в коридор, Ирука за ним. Дверь уже закрывалась, когда из кабинета донеслось как плевок вслед: — С днём рождения, ублюдок. Дверь за ними закрылась. Джирайя остался сидеть в тишине. Она давила и была какая-то тяжелая и густая, как вода перед грозой. Он откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Голова раскалывалась и от собственного ора, и от напряжения последних минут, от всего того, что всколыхнул в нём этот строптивый мальчишка. Какаши. Его племянник. Сын той, кого он любил. И того, кого ненавидел. Он открыл глаза, посмотрел на потолок. Белый, стерильный, без единого пятнышка, ровно такой же, как в тот день, когда он впервые увидел Какаши. Тогда он сидел в этом же кресле, перебирал бумаги, пил виски, когда в дверь постучали. Охрана доложила: какой-то мелкий оборванец требует встречи. Добавили со смехом — грязный, худой, в лохмотьях, но глазищи как у волчонка. Стоит, не боится. Джирайя велел пропустить. И вспоминать не хотел, но память была сильнее. Какаши тогда был маленьким, тощим, десять лет, а весил как семилетний. Пепельные спутанные волосы, падали на лицо, закрывая глаза. Но глаза... они смотрели в упор. Большие, серые, такие же, как у неё. Джирайя узнал его сразу. И сердце пропустило удар. Потом забилось так часто, что защемило в груди. Он знал, что этот ребёнок существует. Знал, куда его определили, в тот самый детский дом с религиозным уклоном, куда Джирайя лично поспособствовал, чтобы его приняли. Не из заботы. Из страха. Чтобы не видеть. Чтобы не вспоминать. Чтобы прошлое не ходило за ним по пятам, как тень. Но прошлое пришло само в виде оборванного мальчишки, который стоял посреди роскошного кабинета, сжимая в грязных пальцах фотографию. Джирайя вспомнил тот день. Вспомнил до мельчайших подробностей, чтобы потом снова забыть. Но сейчас, в тишине опустевшего кабинета, всё вернулось. Он вспомнил её. Мать Какаши. Ту, кого он любил больше всего на свете. Она была красивой, но не той крикливой, броской красотой, а тихой и светлой, которая заставляет задерживать дыхание. Умная, с прекрасной улыбкой и с веснушками на носу. И родинка на подбородке, такая же, как у Какаши сейчас. Джирайя провёл пальцем по своей щеке, будто пытался стереть воспоминания. Она выбрала не его. Выбрала Сакумо — его брата. Того, кого Джирайя ненавидел с детства, кажется, с самого его рождения. Отец ушёл из семьи, женился на матери Сакумо и не оставил своей прошлой семье ничего. Даже фамилии. Джирайя носил фамилию матери — Сенджу, а Сакумо — Хатаке, фамилию отца, которого Джирайя так и не смог назвать папой. В новой семье отец обожал Сакумо. Джирайя это чувствовал, помнил каждое слово, каждый взгляд, каждое «сынок», сказанное не ему. Он не понимал, почему отец так ненавидит его. Что он сделал не так? Просто родился? Просто был сыном женщины, которую отец бросил? Чтобы не потерять хоть какое-то внимание, Джирайя делал вид, что любит Сакумо как брата. Улыбался, хлопал по плечу, поздравлял с успехами, а внутри всё кипело. Они выросли. Сакумо закончил университет с отличием, отец был неимоверно горд, Джирайя помнил его сияющее лицо на выпускном. А он, Джирайя, пошёл своим путём. Пробовал себя в предпринимательстве, шаг за шагом, потихоньку, зубами выгрызал себе место под солнцем. Он был без престижного образования, без связей, без денег, имел только наглость, хитрость и готовность идти по головам. К тому времени, когда отец умер от сердечного приступа, Джирайя уже стал влиятельным человеком. Нечестным — да, но влиятельным. Его приметил сенатор Хирузен Сарутоби, посвятил в мир большого криминала. Оружие, контрабанда, тёмные сделки, Джирайя чувствовал себя в этом как в своей тарелке. Он поднимался всё выше, забывая о прошлом, стирая из памяти отца, брата и всю боль детства. А потом — случайность. Или не случайность? Он встретил её в полёте на частном бизнес-джете. Она была стюардессой. Улыбнулась, спросила, не хочет ли он кофе и Джирайя влюбился как мальчишка. Как последний дурак. Она не ответила взаимностью. Выбрала Сакумо. Что она в нём нашла? Только смазливую внешность? Они с Джирайей были удивительно похожи — те же пепельные волосы, те же острые скулы. Почему она выбрала не его? Что этот книжный червь профессор мог ей дать? Ничего. А Джирайя мог дать ей всё: деньги, власть, бриллианты, дома, путешествия. Всё, что душа пожелает. Но она выбрала Сакумо. Они поженились. Родился Какаши. Джирайя сходил с ума от ревности, от бессилия и ненависти. Зависть к брату разъедала его изнутри, как кислота. И тогда он решился на страшное. Он пришёл к ним однажды ночью. Ребёнок уже спал. Джирайя потребовал, чтобы она бросила Сакумо и ушла с ним. Но получил жёсткий отказ. Она смотрела на него с ужасом как на чудовище. Потом началась драка. Два брата, которые никогда не были братьями, катались по полу, разбивая мебель и круша всё вокруг. А потом Джирайя достал пистолет. Он стрелял уже не видя, ярость застилала глаза. Пуля попала в неё. Она медленно упала, как в замедленной съёмке. Джирайя до сих пор помнил её взгляд полный ужаса, и боли от предательства. Она смотрела на него и не верила. Он застрелил и Сакумо. Ненавистного братца. Тот даже не успел понять, что произошло. Ребёнок крепко спал в своей комнате. Не проснулся даже от двух выстрелов. Джирайя стоял над телами, сжимая пистолет, и смотрел в сторону детской. В голове билась одна мысль: «Убей и его. Убей. Чтобы никто не узнал. Чтобы никто не пришёл мстить». Но не смог, и тогда решение пришло само собой. Он вытер отпечатки пальцев с оружия, вложил его в руку Сакумо. Пусть все думают, что тот спятил. Пусть все запомнят Сакумо Хатаке как убийцу своей жены и самоубийцу. Это была месть Джирайи за детство, за отца, который любил младшего сына больше, за женщину, которая выбрала не его. Он уже и не вспоминал ту историю, вытеснил, похоронил, забыл. Четыре года он жил, не оглядываясь. А потом в его кабинет вошёл мальчик. — Это ты, Джирайя Сенджу? — спросил он. Джирайя мог только кивнуть глядя в его большие глаза, такие же, как у матери. Родинка на подбородке. Те же пепельные волосы. И выражение лица спокойное, гордое, без страха. Охрана доложила, смеясь: «Какой-то мелкий оборванец требует, чтобы вы его приняли». Джирайя велел пропустить. И пожалел об этом через секунду, потому что узнал. Какаши стоял перед ним весь грязный, ободранный, худой до прозрачности, но в глазах не было страха. Только вызов. И старая пожелтевшая фотография в руке. На ней маленький годовалый ребёнок, сидит на руках у женщины. У неё. И мужчина рядом — Сакумо. Они улыбаются, обнимают его. Семья. Счастливая семья, которую Джирайя уничтожил. И ему стало стыдно. До смерти страшно. Будто они смотрели на него с этой фотографии и смеялись. Издевались над ним из своих могил. А мальчик протянул снимок, положил на стол: — Я знаю, кто ты, — он произнёс это, а в душе Джирайи всё замерло, липкий страх сковал, он испугался что этот ребёнок всё знает, и он ждал своего приговора из детский уст, но тот лишь сказал: — Ты мой дядя. Джирайя хотел солгать. Хотел выгнать его, запереть дверь, сделать вид, что ничего не было. Но не смог. Слишком сильным было сходство. Слишком много боли смотрело на него из этих серых глаз. И страх отпустил. Он облегчённо выдохнул, опустился на корточки чтобы быть с мальчиком одного роста. Заплакал, обнял его, и впервые за много лет позволил себе побыть слабым. И поклялся замолить грехи перед ней. Взять под опеку этого ребёнка. Дать ему всё, что не сможет дать его отец. И никогда, никогда не рассказывать правду. Вот тогда он заговорил. Сказал, что рад, что Какаши нашёл его. Что он позаботится о нём. Что они будут жить вместе. И спросил как он сбежал из детского дома? Какаши ответил коротко: «С другом». Джирайя нахмурился. — С другом? — переспросил он. — Ты был не один? Какаши кивнул. В этот момент охранник, который привёл его, здоровенный детина в строгом костюме, негромко кашлянул: — Сэр, — сказал он. — Тут ещё один. Из-за его массивной фигуры, не боясь, вышел ещё один мальчишка. Чёрные волосы, такой же грязный и оборванный, как и Какаши. Худой, с огромными глазами, в которых горел живой огонь. Он прошёл вперёд, встал рядом с Какаши плечом к плечу. И сказал, глядя Джирайе прямо в глаза: — А я Обито. Джирайя смотрел на них. На этих двоих таких маленьких, но уже таких смелых детей. Обито не походил на Какаши. Ни чертами лица, ни цветом волос, но в его взгляде было что-то твёрдое, упрямо, то, что Джирайе доводилось видеть только у тех, кому уже нечего терять. Они сбежали вместе. Вместе скитались, спали в подвалах, воровали еду. Вместе нашли его. И теперь стояли перед ним, ожидая приговора. Джирайя посмотрел на Какаши. Потом на Обито. Потом на фотографию, которую Какаши положил на стол. На счастливые лица убитых им людей. На их улыбки, которые больше никто никогда не увидит. — Оставайтесь оба, — выдохнул он. И сдержал слово. А теперь Какаши пришёл снова, уже взрослый, с новым мальчишкой, кажется, таким же смелым и упрямым, как тот, кого он привёл в первый раз. И Джирайя снова не смог отказать. Не потому, что хотел. А потому, что был должен. В этом было его искупление. Расплата. Вина. Эти чувства снова давили, опустившись тяжёлым грузом на плечи. Джирайя открыл глаза. В кабинете было тихо, только гул кондиционера и далёкий шум города внизу. Он посмотрел на фотографию, которая всё ещё стояла на краю стола, старая, пожелтевшая, с выцветшими лицами. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. Никто не ответил.