.
13 мая 2026 г., 15:50
Хару смотрит в разбитое зеркало и чувствует себя яблоком.
Перележавшим, немного подгнившим, с подбитым мягким боком и червивой сердцевиной. Абсолютный неликвид, затерявшийся где-то на самом дне товарного ящика. Падалица, случайно найденная под фермерским сапогом, одиноко лежащая среди корней и прелой осенней листвы. Один неосторожный шаг – и была бы липкая каша, а не яблоко. Такие только и использовать, что в начинку для пирога, ни на что другое всё равно не сгодится.
Снять жухлую, сморщенную кожуру. Вырезать колючую сердцевину, пожранную червями вечных сомнений и чувства вины. Выбросить в мусорное ведро иссохшие семечки, из которых уже никогда ничего не прорастёт, накромсать на мелкие-мелкие кусочки рыхлую сахарную мякоть и щедро залить вином, чтобы перебить привкус гнили. Варить до тех пор, пока от яблока не останется ничего, кроме смутного воспоминания о том, что оно когда-то было.
Хару смотрит в разбитое зеркало, цепляется потухшим взглядом за неровные края осколков и засохшую на них багряную кровь и думает, что если он – яблоко, то вино – это Татсунами.
Терпкое, но сладкое. Вкусное ровно настолько, насколько и мерзкое в те моменты, когда рецепторы вдруг дают сбой и перестают чувствовать тонкий аромат, варварски украденный у спелых ягод в процессе брожения, и непрошенно сосредотачиваются на едком спирте. Дурманящее голову до блаженного ощущения бессознательности, чтобы затем довести до рвоты.
Нельзя винить вино за похмелье, равно как нельзя винить Татсунами за содеянное.
Похмелье – ответственность выпившего.
Ответственность Хару – это задержка в расписании скорого поезда из-за непредвиденных обстоятельств, крупный пожар в электрощитовой, где его никогда не бывало, и аккуратно, заботливо сложенное наперегонки с трупным окоченением содержимое бостонской сумки. Основа для их с Татсунами яблочного пирога. Ингредиенты, с любовью замешанные в крепкое, липнущее к пальцам и забивающееся под ногти тесто заранее, чтобы в нужный момент оказаться под рукой, чтобы до краёв наполниться сладкой начинкой и отправиться выпекаться на 200° в печь их персонального Ада на двоих.
Хару смотрит в разбитое зеркало и понимает, что больше никогда не увидит за паутиной трещин и пазлом осколков Аой.
Аой больше нигде нет.
Ни в зеркале, ни в луже крови посреди вагона, ни в бостонской сумке, ни на краю света.
И, наверное, всё в порядке.
Потому что Хару знает, что Аой здесь быть не должно. Знает, что ей здесь не место, потому что этот тёмный безмолвный вагон, этот призрачный поезд без машиниста и эта одинокая конечная станция под бескрайним кровавым небом – их с Татсунами личное чистилище. Их общая вина, ответственность и выбор.
Всё в порядке, потому что у него есть Шион, а у Шиона есть он, и больше никого, никогда, ни за что здесь быть не должно. Яблочный пирог давно приготовлен, съеден и забыт – и это правильно, и это то, как всё должно быть, и Хару смотрит в разбитое зеркало каждый несуществующий день просто потому, что он немного устал и совсем чуть-чуть мается от скуки в этом маленьком однообразном мире для двоих.
Если исключить усталость и скуку, то у Хару, вообще-то, всё хорошо. Он счастлив.
Ему больше не нужно лезть из кожи вон, чтобы приспособиться к тяжёлому, жестокому, слишком сложному для кого-то вроде него миру, упрямо отказывающемуся откликаться на его старания и из раза в раз макающему его в ответ на них лицом в грязь. Не нужно спозаранку вставать на работу, делать ошибку за ошибкой, выслушивать упрёк за упрёком и возвращаться домой на последнем поезде, потому что, каким бы бедовым, неспособным, разочаровывающим сотрудником он ни был, переработки включены в его зарплату по умолчанию. Не нужно заставлять себя выходить из дома на выходном, чтобы дойти до круглосуточного магазина за углом, отчаянно надеясь не встретить по пути кого-то из прошлого. Ему даже о еде беспокоиться больше не нужно – понятия голода и телесности как таковой больше не существует.
Хару счастлив.
У Хару всё хорошо.
У него больше нет забот и переживаний. Вместо них у него теперь есть место, которому он наконец-то принадлежит, и человек, который наконец-то принимает его таким, какой он есть. Который отчаянно нуждается в нём, таком глупом и бестолковом, и больше ни в чём.
Отныне Хару не одинок – и ему тоже не нужно большего.
Татсунами привязан к нему чистой, непорочной, маниакальной привязанностью. К нему, жалкому и никчёмному, не заслуживающему быть любимым. Татсунами улыбается ему такой же яркой улыбкой, как улыбалась… И не ненавидит его за неискоренимую привычку во всём винить себя. Татсунами ощущается как что-то, чего Хару всю жизнь не хватало, теперь, когда между ними больше нет недомолвок, зависти и гнетущего чувства несоответствия.
Татсунами – его долгожданный покой.
Хару думает об этом, коротая с ним время за неспешными дружескими беседами, как когда-то давно. Сидя рядом за барной стойкой и наблюдая за тем, как он уничтожает неисчислимые запасы появляющейся из ниоткуда еды – как когда-то давно. Исследуя вместе с ним застывшие во времени вагоны в тщетной надежде найти что-то новое и зная, что ничего нового здесь никогда не появится. Вместе с ним наслаждаясь бризом с тёплого сентябрьского моря цвета алого вина и шумом волн, едва слышимо ласкающим слух повсюду, куда бы они ни пошли.
Хару с ним хорошо. Рядом с Татсунами он впервые чувствует себя нужным – не за что-то, а вопреки всему, по факту своего существования; впервые чувствует себя любимым – и ему наконец-то нет необходимости прикладывать нечеловеческие усилия ради того, чтобы заслужить это чувство. Это подкупает. Это пьянит не хуже алкоголя. И если плата за это – взять на себя вину за грехи Шиона, то, возможно, она не так уж высока.
В конце концов, если бы не Хару, не его глупость, слабость и самооценка, зависшая где-то ниже марианской впадины, ничего бы не произошло. Татсунами, которого Хару сам сломал, сам довёл до отчаяния и непоправимых ошибок, нравится говорить, что они были предначертаны друг другу судьбой, и Хару думает, что, наверное, так оно и есть. Что они – неделимое целое, связанное чем-то свыше. Кроваво-красная начинка для пирога, сваренная в общем котле.
Если Акинаши Хару – яблоко, то его сад – застывший библейский Эдем, где Ева уже вкусила запретный плод и в то же время не вкусит его никогда; где грех уже свершён, но печалям всё ещё нет места.
Если Татсунами Шион – вино, то создан он был Дионисом и с одной единственной целью – освободить от забот, скрасить одиночество и стать утешением.
И Хару снова и снова говорит себе, что выбрать его было правильно и единственно верно.
Говорит себе, что он больше не одинок только и исключительно благодаря Татсунами – первому человеку, готовому его принять, способному его полюбить, и это единственное, что важно.
Правда это или отчаянный самообман – Хару не знает.
Ему нравится проводить вечность с Татсунами. Искренне нравится его позитивный настрой, его нескончаемая забота и проявления его необъяснимой привязанности – у Хару, признаться, ноги слабеют, и щёки заливаются счастливой краской смущения, и глупая улыбка против воли лезет на лицо, когда Шион, такой идеальный даже в своей открывшейся неидеальности, говорит ему слова, которых никто никогда не говорил. Хару любит – не Шиона, но их долгие тёплые разговоры ни о чём у окна с видом на залитую киноварью станцию, их прогулки босиком по песчаному берегу, где над линией горизонта навечно застыло то ли солнце, то ли луна, и до дрожи незнакомое, убаюкивающее ощущение комфорта и безопасности, которое он каждый раз испытывает, проваливаясь в дрёму на чужом плече.
Хару больше не нужен сон, как Шиону больше не нужна еда, но они оба, не сговариваясь, будто пытаются ухватиться за то последнее человеческое, что им осталось. Или, возможно, пытаются наверстать. Никогда не знаешь, когда удастся в следующий раз поесть – и никогда не знаешь, когда удастся в следующий раз поспать, поэтому страдающий хроническим недосыпом офисного клерка Хару спит, спит и спит, убаюканный чужим теплом и принятием, и больше не боится проспать свою остановку, зная, что давно до неё доехал.
И единственное, что омрачает его сны, это смутные, хаотичные, обрывочные видения, полные отчаяния и страха, фантомный удушающий запах крови, вес огнетушителя, который он никогда не держал в руках, и колючий холод знакомого лезвия у шеи. Единственное, что омрачает его сны – это их содержание и паническая асфиксия по пробуждении, после которой заботливый Татсунами вновь и вновь помогает ему придти в себя, не задавая лишних вопросов.
Хару пытается раствориться в Шионе, предначертанном ему судьбой, но что-то бессознательное, злое и полное обиды раз за разом упрямо ему мешает, тащит назад в кошмары и заставляет спросонья шарахаться в сторону от добрых, желающих его утешить рук. Запрещает забывать – и быть счастливым в этом маленьком эфемерном Эдеме тоже запрещает, напоминая о тяжести вины, которую Хару выбрал взять на себя.
Хару смотрит в разбитое зеркало по привычке, в попытке не забыть собственное измождённое лицо и синий цвет, который так нравится Шиону и которого теперь не существует нигде, кроме его глаз, день за днём. С тем же необъяснимым иррациональным упорством, с которым рисует на песке выдуманного пляжа в тщетном стремлении сделать вид, будто время всё ещё продолжает свой ход, неизменно смываемые алыми волнам чёрточки.
Хару принял новую статичную реальность, но всё ещё пытается к ней привыкнуть, отчего-то боясь расстаться с разбросанными тут и там по всей станции крупицами прошлого.
И вздыхает с облегчением, когда спустя множество несуществующих дней поезд возобновляет движение, оставляя отцепившийся вагон-ресторан с разбитым зеркалом на втором ярусе позади.
