Пятая заповедь

             Одним весеннем вечером Андре-Луи гулял по собственному саду, любуясь цветущими яблонями. Рваные облака тянулись по розоватому небу, где-то в далекое щебетали птички, и безмятежность струилась в мягких ласках свежего ветра. Сад цвел рядом с его уютным домом при ферме, в Саксонии. Здесь он жил со своей женой, Алиной, жил размерено и спокойно, и казалось, что судьба дает ему отдых за все, что пришлось пережить. — Господин! — услышал Андре-Луи голос слуги и обернулся, останавливаясь. Подул ветерок, и два-три розово-белых цветочка сорвались с яблони и зацепились за его черные волосы, собранные в небрежный хвост, — Вам письмо! Андре-Луи с любопытством взял его. — Спасибо, Жак, можешь идти. Андре-Луи развернулся было гулять дальше, но стоило ему взглянуть на имя отправителя, как оно обожгло его, и он резко повернулся к дому. Читать это письмо нужно в кабинете. «Маркиз де Латур Д’Азир» — стучало в его висках, и то негодование, то досада, то любопытство накатывались на Андре-Луи, пока он шагал по крыльцу, потом по коридору, потом до английского красного кресла с ушами. Он подвинул его к окну, к свету, и сел, рассматривая печать на конверте. Наконец он сорвал ее и вынул письмо. «Сударь, вы имеете право не читать это письмо. Я пишу его, осознавая, что нарушаю данное вам обещание не искать с вами общения. Не смея тратить ваше время, я перейду к делу. Я болен и, полагаю, нахожусь при смерти. И, хотя мы разошлись с миром, мне не хочется предать душу Господу, не увидев своего единственного сына. Я не зверь, и хочу умереть по-человечески. Если вы еще не сожгли письмо, вы смеетесь, и мне кажется, будто я вижу вашу усмешку. Впрочем, она справедлива. Решение остается за вами. Де Латур Д’Азир» Первым порывом Андре-Луи действительно было желание сжечь письмо, тем более когда камин так соблазнительно полыхал, — но он сдержал себя. Брови его все поднимались, и, дочитав письмо и бросив его на стол, Андре-Луи закрыл лицо руками, лицо, на котором кривилась усмешка. Ему хотелось смеяться и плакать, потому что все это было нелепо и смешно, потому что судьба не перестает смеяться над ними и бросать кости так, как ей вздумается. Вот и злейший враг теперь просит его, своего единственного сына, которого жаждал убить, прийти и проводить его в могилу. Он слышал, что вошла Алина— понял, что это она, по шагам, и по дыханию, и по неуловимому шороху платья. Беззвучно, она подошла к столу, вяла письмо и так же беззвучно прочла его, как и положила обратно. Она смотрела на Андре-Луи, закрытого и отстраненного. Тот убрал с лица руки и поднял глаза на Алину. — Ты поедешь? — спросила она, заглядывая в прекрасные черные глаза и читая чувства Андре-Луи. Перед его глазами возникло лицо Филипа де Вильморена. Андре-Луи вздохнул и опустил голову. — Я тоже не зверь… — сказал он, — Хотя он нарушил общение… Да какое это имеет значение!.. Нет, я согласен. Поскольку я не могу решить, что делать, мне остается сделать то, что положено сыну. Это нелепо, но жизнь вообще нелепа. Бог призывал принимать тех, кто приходит с просьбой о прощении- будь то блудный сын или блудный отец. — он усмехнулся собственной иронии. Глаза Алины блеснули. — Это правильно решение, Андре, — сказала она, опускаясь перед ним, — Знаешь, хоть ты и признался, что месть за Филиппа не была твоей первостепенной целью, но все-таки: он бы простил маркиза, и просил бы тебя простить его— Филип был аббатом. Прощать— это сила и добродетель, Андре. Перед глазами встала рука маркиза, которую он протягивал ему в ту самую ночь. Чистая рука, обрамленная разорванным, окровавленным манжетом. И тогда он пожал ее. — Я простил его еще в ту ночь, — сказа Андре, не поднимая глаз, — Но надеялся забыть обо всей этой истории и о нашей «семейной встрече». — Поезжай. Это то, чего бы хотел Филип и чего хочу я, — сказала она и добавила, грустно улыбнувшись, — И чего, на самом деле, хочешь ты. Андре-Луи ничего не ответил.

* * *

      Маркиз де Латур Д’Азир лежал в кровати с балдахином: шелковые полупрозрачные занавески, ночью свободно струившиеся по всем четырем сторонам, сейчас были изящно привязаны к четырём столбикам. Маркиз только что отпустил врача. Он лежал, и перед его глазами мелькало прошлое. Его ошибки, его поступки, его слова, — все мелькало, и сердце его опускалось, как камень, от тяжести грехов. Лежа в постели и страдая от нестерпимого кашля и головной боли, маркиз многое переосмыслил и многое передумал, и теперь ему казалось, что он совершенно впустую провел жизнь. Он ничего не принес в этот мир, скорее только отбирал у него. И что осталось теперь, после всех лет его бурной жизни? Деньги? Статус? Разве это заботит человека при смерти? Человеку в старости нужна семья, а семьи у него не было. Должна была быть, но судьба отняла ее у маркиза. Тоски в душе оказалось больше, чем гордости, и он написал письмо сыну, не зная, имеет ли право считать себя его отцом. Он был почти уверен, то Андре-Луи бросит его письмо в камин, как только увидит, от кого оно. Это письмо было последним порывом умирающего к жизни. В дверь постучались. Маркиз, сморщившись от боли, крикнул. — Войдите! — Господин, к вам прибыл гость. — сказал слуга, показавшийся в дверях, — Он называет себя Андре-Луи Моро. Прикажете впустить? Сердце маркиза подскочило и болезненно бодро забилось, лицо покрыла бледность. — Впустите его, — сказал он после нескольких мгновений молчания. Через пару минут в комнату вошел Андре-Луи. Он окинул ее взглядом, замечая изящество штор и богатство отделки. Высокие окна были занавешены полупрозрачным мутным шелком, и в сумерки комнаты струился серебряный свет хмурого дня. Посмотрев на больного маркиза в кровати, Андре-Луи поклонился, держа в руках широкополую шляпу с черными перьями. — Надеюсь, я не потревожил вас. — сказал он ровным голосом. — Нет, — сказал маркиз, опомнившись, — Я благодарен вам за оказанную честь. Садитесь, — он чуть приподнялся в кровати и указал на кресло рядом с кроватью, качнув манжетами рукавов белоснежной шелковой рубашки. Андре-Луи сел в кресло. — Вы полагаете, ваше положение худо? — сказал Андре-Луи после некоторого молчания. — Да, — сказал маркиз, — И в этом нет ничего страшного. Это естественное движение жизни: старые умирают, а молодые занимают их место. — Вы правильно сказали. Молчание опустилось на плечи. — Как была ваша дорога? — Было довольно непросто приехать в Австрию из Саксонии, — сказал Андре-Луи, — Но не самое тяжелое, что со мной случалось. Так что, полагаю, ничего особенного. Может быть, позвать доктора? — сказал Андре-Луи, когда маркиза внезапно пробил кашель, сотрясая его красивое, но слабое тело. — Он только что был у меня, — хрипло сказал маркиз, и Андре уловил в его голосе горечь, — Андре, дайте мне вашу руку. Андре-Луи заколебался. Маркиз смотрел на него красивыми глазами, наполненными горечью, какой он еще не видел на его лице. Ему стало как-то тоскливо, как-то не по себе, как будто он подсматривал в замочную скважину чужой души. Вздохнув, Андре подвинул кресло к постели больного и протянул ему руку. Маркиз судорожно сжал ее, и Андре вздрогнул. Холод и дрожь руки отца пронзили сына и передались ему. — Андре… — сказал маркиз, всматриваясь в лицо сына, которого он никогда не знал, и это имя будто повисло в воздухе. Андре смотрел на отца твердым взглядом- лицо его было непроницаемо. — Андре, простите меня. В Андре-Луи ворохнулась обида, но жалость, которую он не ожидал от своего сердца, задавили ее. Он молчал. — Вы все-таки приехали. — Когда я не знаю, что делать, я делаю то, что должен, — сказал Андре-Луи, — Конкретно сейчас я повинуюсь пятой заповеди. — Неужели не существует ничего, что могло бы заполнить ту пропасть между нами, о которой вы говорили при нашей последней встрече? У меня никогда не было детей… Я умираю, не оставляя после себя ничего. Глядя на вас, я с удивлением нахожу свои черты и… — он вновь закашлял. Когда приступ прекратился, маркиз продолжил хриплым голосом, — Но я сам виноват в своих несчастьях. Андре-Луи сокрушенно покачал головой, вздыхая. — Сударь, вы просите, чтоб я простил вас. Я сделал это еще тогда, когда отдал вам пропуск. Глаза маркиза приоткрылись. Он сильнее сжал руку сына. — Если бы я знал, что у меня есть сын, все было бы иначе, — сказал он неожиданно для себя и для Андре-Луи. — Я охотно этому верю. — Вы смеетесь. — Вовсе нет. Маркиз всматривался в глаза Андре-Луи, темные и сверкающие. — Я читал ваши последние пьесы. Вы превосходите Мольера. Андре-Луи покачал головой, пряча судорожную усмешку над собой, и над маркизом, и над их несносными судьбами. — Весьма польщен вашей оценкой. — Вы опять смеётесь. Возможно, я этого заслуживаю. Вы непроницаемы. Ваш характер тяжёл, как у всех Д’Азиров. Сейчас мне больше всего хочется наверстать упущенное, но жизнь уже не изменить. Что сделант, то сделано. — Тоска по упущенным возможностям — самая тяжелая тоска. Но насчет меня можете быь покойны: я доволен своим положением. Они замолчали. Андре-Луи с любопытством вглядывался в лицо маркиза. И вдруг вспомнил, как в детстве представлял себе своих потерянных родителей: в груди его заворошилось что-то давно похороненное. — Когда-то вы сказали, что при других обстоятельствах гордились бы таким сыном, как я, — усмехнулся Андре-Луи. Он почувствовал какое-то странное желание откровенности, странное желание узнать, странноеелание узнать, что такое "отец", и поддался этому желанию, смеясь над собой, — Несмотря на все, я всегда ценил вашу честность и своеобразное благородство. Возможно, при других обстоятельствах, я бы тоже гордился таким отцом, как вы. Простите мне мою сентиментальность: надеюсь, эти слова утешат вас. Лицо маркиза дрогнуло, и он отвернулся. Сумрак комнаты скрывал их лица, и говорить было проще. «Это нелепо- думал Андре-Луи, — но люди вообще нелепы, особенно на смертном одре, когда начинают хвататься за жизнь. И я тоже нелеп, как и все люди». Казалось, слова были исчерпаны. Они молчали, и маркиз все так же сжимал руку Андре-Луи, словно цепляясь за сына, которого едва знал, как за что-то, что в другой жизни могло принести ему счастье- счастье им обоим. Не было тем для разговоров— но для молчания были. И они молчали. Серебряный свет лился на постель маркиза. Серебряные нити камзола Андре-Луи вспыхивали и гасли.