Аппетит

— Как тебе ужин? Панталоне прерывается от трапезы, будто бы заданный вопрос требует долгой и серьёзной оценки. Серебряная вилка зависает над белоснежной тарелкой и вскоре опускается на её край. Зубьями вниз, как и подобает по правилам этикета, хотя в этом и не было особенного смысла — его собеседнику очевидно всё равно на подобные мелочи. Он выпрямляется и поднимает на Дотторе свои вечно улыбающиеся глаза, точно они находились не наедине, а на важных переговорах, где от приветливости зависит исход сделки. Доктор готов положить голову на отсечение: одного этого взгляда достаточно, чтобы наточить все ножи на его скромной кухне. Не знай он его достаточно хорошо, точно бы выплюнул с возмущением новый вопрос: «Ну что?». Впрочем, он хотел сделать это и сейчас, но ответ не заставил себя ждать. — Вполне сносно, — нежная салфетка из белоснежного шёлка за пару лёгких движений промакнула уголки рта Панталоне. — Почему ты спрашиваешь? Стало неловко есть в тишине? — Хотел удостовериться, что ты не отличишь человеческого мяса от говядины, — ничуть не меняя интонации на шуточную, отвечает Дотторе и с некоторым заискиванием ищет ответной реакции на чужом лице. Она не заставляет себя долго ждать, приподнимая тонкие брови собеседника чуть выше и дразня слух многозначительным хмыком. — Вот как, — к улыбке глаз добавляется ещё одна: уголками рта. — Тогда позволь мне изменить оценку. Вилка вновь приподнимается над мелкорубленым мясом. Плавно цепляет на зубья некоторое количество блюда и лавирует прямо в рот. Панталоне не любит тартар, но обожает заигрывать с Дотторе. Эта игра начата не им, но он намерен выйти из неё победителем. — М! Теперь я чувствую, — Панталоне, очевидно, лукавит, но его не смеют перебивать. — Должно быть, этот человек был набожным… Даже жаль, что такое сладковатое мясо мариновалось под ладаном и выцветшими иконами. Совсем ненадолго крохотную кухню застаёт тишина. Сквозь тройное стекло пунктиром на стол ложится тёплый луч солнца. Всё это будто бы создано не для них, привыкших к холодным лампам и полумраку. Пожалуй, сама обстановка и послужила причиной, по которой чрезмерно уверенный в себе Дотторе поинтересовался о качестве их ужина. Такого мужчину, как Панталоне, вряд ли устроит приём в обыкновенной квартире на окраине города. Однако… Он здесь. Всё с тем же хитрым прищуром и давно заученной манерностью. — Верно, — кивает Дотторе, подхватывая первую предложенную версию его гостя. — А ещё он забавно брыкался в предсмертной конвульсии. Кажется, это был умный человек. — Умный? — приподнимает взгляд из-под очков Панталоне и в неверии отправляет ещё одну порцию мяса в рот. Жуёт медленно, мысленно потешаясь тому, что он ни разу не сошёл бы за сомелье. — Тебе показалось. Умные люди иные на вкус. — Да ты что? И какие же? Расскажи мне, как шеф-повар я должен знать, что и как готовить тебе в следующий раз. Дотторе заметно расслабляется, наконец откидываясь на спинку стула, что легонько скрипнул от его веса. Панталоне же усилием воли старается не показывать того, как его на самом деле тронули простые слова. Значит, он собирается готовить для него ещё раз. Хорошо. За такое полагается похвала. — Умные люди самобытны… Держу пари, у них очень мягкий мозг, он не успевает отвердеть от потока мыслей, которые бурлят внутри. Кости же у них твёрдые, — продолжал он вкрадчиво. — Иначе бы они не обладали такой решимостью. Кровь, пожалуй, холодная по той же причине. Что же касается мяса… Полагаю, каждая часть тела по-своему хороша. От чего-то рассуждения Панталоне вызвали у Дотторе урчание в животе. Он ещё не понимал, что своей размеренной речью его дорогой гость описывал его самого. Пока что. — Спина жилистая, из такой можно подать гуляш. Грудина бы хорошо сочеталась со сливочным соусом, а вот бёдра… Прекрасно бы пошли на стейк, в который бы хотелось вгрызться зубами, как хищнику. Пожалуй… Можно было бы даже не заботиться о сильной прожарке, умные люди весьма сочные. Панталоне вынужден остановить свой рассудительный монолог, но лишь потому что перед его лицом оказалась брускетта, любезно протянутая Дотторе. Он попытался перехватить её, но одним лишь настойчивым жестом хозяин вечера дал понять, что это не выйдет. Тогда пришлось чуть сдвинуть чужую руку в сторону, чтобы вновь получить обзор на лицо собеседника. — Я слишком много говорю? — прозвучал скептический вопрос. — Ты слишком мало ешь и раздеваешь меня словами. Кажется, это перестаёт быть похожим на ужин. — Так ты всё понял. Как жаль, я только вошёл во вкус. Дотторе позволяет себе честную улыбку. О, он совершенно точно не против развития вечера в иное русло, просто… Он не был готов к тому, что его шутку обернут против него самого. Он сдаётся, просто оставляя брускету на краю чужой тарелки и в утешении пожимает плечами. — Неужели ты столько раз думал о человеческом мясе? — М-м-м, нет, — честно отвечает Панталоне, замалчивая, что он чаще думает о Дотторе, чем о какой-либо еде. — Просто хотел напомнить: меня не пугают твои провокации. Они усмехаются практически в унисон друг другу и возвращаются к трапезе в тишине, что уже не кажется неловкой. Панталоне пережёвывает брускетту, неприлично сожалея о том, что не укусил чужой палец. Упущенная возможность! Дотторе запивает ужин вином, но мысли его вертятся лишь в одной плоскости: этот до ужаса приличный мужчина действительно хочет покусать его бёдра? Действительно. Совсем не важно, что ужин, кажется, удовлетворил его гостя не полностью. По словам Панталоне, вечно галантного и осторожного, он всё ещё жаждал проверить свои догадки на практике. Совершенно легко это прозвучало из его лисьих уст: — Ты ведь умный человек. Должен понимать, что нет лучшего доказательства, чем практический эксперимент. И кажется, что Дотторе сегодня сам не свой. То позволяет себе сомнения, то соглашается на непредвиденные продолжения банкета, но… Не может же он отпустить своего ненасытного гостя голодным? К тому же, им движет, своего рода, научный интерес: как долго он сможет сдерживаться и поддаваться? Панталоне сыт уже самой возможностью и позволением взять процесс в свои руки. Он трезв, но так и пьянится запахом чужого тела — слишком терпким, чтобы назвать его сладким, но до невозможности вкусным, чтобы отказаться. И хотя они вместе уже много лет, а на телах друг друга не осталось мест, где не касались их губы… Возможность безнаказанно покусаться открывалась не каждый день. И Панталоне кусал. Сначала шею: неспешно и размеренно, смакуя каждый сантиметр кожи и упиваясь утробной вибрацией от дыхания Дотторе. Не спешил он и тогда, когда очевидно ходил по грани чужой выдержки, спускаясь ниже, к груди. Была бы рядом с ним та же шёлковая салфетка — он бы точно прервался, чтобы самодовольно промакнуть губы и насладиться десертом. Дотторе не религиозен, но почему-то кажется чуть слаще, когда краснеет от возбуждения. — Ты так терпелив, — бессовестно поднимает взгляд Делец, пока цепи от его очков щекотят обнажённый торс мужчины. Ещё не тронутый зубами, но уже чуть подрагивающий от ощущений. — Заболел? Оголодалый взгляд сверху так и мечет стрелы вниз. На Дотторе вполне можно углядеть бегущую строку «если ты прервёшься сейчас — я тебе этого не прощу», и потому Панталоне самодовольно спешит продолжить начатое. Разве что… Теперь с него сняли очки. — Доктора не болеют, — он откладывает очки на полочку рядом, пожалуй, слишком аккуратно для того, кого потряхивает от смешанных чувств. — Сразу умирают. Ай, твою мать! — Ещё не помер, значит, — удовлетворённо хмыкает Панталоне, внезапно оказавшийся в его ногах, и с наигранно виноватым видом облизывает след от собственных зубов. — Иначе было бы совсем невкусно… — У тебя осталось три укуса, — с лёгким закатом глаз констатирует Дотторе, когда вновь ощущает жжение на внутренней стороне бедра. — Сможешь доесть целиком? — Чревоугодие — это смертельный грех, — слышится вздох, оглушаемый пошлым причмокиванием раскрасневшейся кожи. — Как хорошо, что я атеист. Разумеется, он доест свой ужин целиком. Изощрённо, смакуя до тех пор, пока не услышит предупреждения о том, что заведение скоро закроется. Тогда, разумеется, придётся платить по счетам, но для Панталоне не существует неподъёмной суммы. Пожалуй, он готов даже оставить чаевые. Всё-таки, сервис на окраине города оказался что надо. Вот только… Знал ли он, что в конце концов окажется десертом? Вероятно, его бы раздосадовал о, будь иначе. А значит, этим вечером сытыми останутся оба.