Санечка

Просыпаться от ощущения жуткой головной боли мерзко. И это ещё совсем мягко говоря. Леха бы миллион синонимов подобрать мог, которыми описал бы это ощущение. Трёхчасовой сон даёт о себе знать. Башка трещит, где-то в районе висков взрываются новогодние салюты. Разноцветные такие. Красные, фиолетовые, голубые, зелёные. Он с трудом разлепляет глаза и тяжело выдыхает. Не хочется никуда идти, но пропусков и так дофига. И даже чуть больше. Пусть хоть жалкая двойка в четверти стоит, лишь бы не неаттестация. На каникулах пары лишних учебных дней он точно не выдержит. В горле сухо и противно першит. Может, и курить пора бросать, и спать ложиться так поздно. И вообще образ жизни хоть мало-мальски наладить. Но эти мысли быстро оседают пеплом где-то на подкорке, когда виски снова взрываются болью. Приходится встать с кровати и проследовать на кухню, залитую ярким утренним светом, который режет заспанные глаза, делая ещё больнее. Красота спасет мир? Да нихуя. Вот. Вполне себе красота. Только вот нихуя не спасает. Гадкие кошмары мучают уже недели три, если не больше. Лёша просто со счета сбился, если вообще начинал считать. Там не было чего-то осознанного. Размытые образы, которые он даже не запоминал. И Санечка. В какой-то момент среди темных силуэтов в голове стал мелькать новый образ. Светлый. Не похожий на остальные. Лёша, кажется, никогда так резко с кровати не подскакивал. Да так, что ещё и головой о спинку кровати приложился. Может, это даже хорошо. Дурь выбьет. Не выбило. Лёше в моменте показалось, что он просто помешанный. Или сумасшедший. Или зависимый. Или все вместе. Сейчас он от этого мнения не отходил. Саня Парадеев. Санечка. У Деревяшкина от одной мысли руки потряхивает, и ноги не держат с достаточной силой. От его голоса мурашки бегут по тонкой коже. Приятные, щекочущие. От его прикосновений кожа горит ожогами крапивы ещё дня два. Он слишком болюче-красивый. Слишком идеальный. До истерики. Вот его красота точно мир спасет. Только не Лёшин. Какой-нибудь девчонки. Умной, красивой, прилежной, веселой. А главное девчонки! А не раздолбая Деревяшкина, который в школе мелькает через раз, на уроках отвлекает и бог знает, как его не отчислили ещё. Лёша тяжело выдохнул, чувствуя, что ноги не держат вовсе, а голову изнутри будто разрывает. Крошит кости черепа, по кусочкам отламывая. С чувством, с толком. Со знанием своего дела. Медленно выуживает из головы все слова, одно за другим, оставляя только одно: "Санечка". Мягкое, приторно-сладкое, как вата. Он потянулся в шкаф за блистером таблеток. Схватил первые попавшиеся и, не читая название, закинул две в рот. Вроде это был Нурофен. Не помогает же, зараза, но Леха зачем-то продолжает настойчиво им закидываться и надеяться на чудо. Он всю жизнь так и живёт. Просто надеется на что-то, ничего не делая. Что и Парадеев сам к нему оттает без каких-либо действий с его стороны. И экзамены он сдаст без дня подготовки. И аттестат красный сам к нему в руки упадет, с его-то чудными оценками. Кошмарная позиция, но до какого-то момента было комфортно. Было комфортно, пока не пришлось взрослеть и реально делать важные выборы самому. Комфортно, пока рядом, на расстоянии вытянутой руки, всегда был Парадеев, который мог выбрать за него. Было комфортно, пока не приходилось быть одному. В висках снова застреляли салюты. Деревяшкин даже пожалел в какой-то момент, что он как-то дохуя в своей жизни пиздит без надобности, потому что сейчас бы он с радостью остался дома за все те дни, когда ему было "пиздец как плохо" – читать как: "не было желания идти на физику, химию, историю..." И далее по списку. Реально надо что-то со своей жизнью делать, а то это уже просто пиздец. Другими словами не описать. Он других как будто и не знает. Вся жизнь последнее время вполне четко "ПИЗДЕЦ". Капсом на подкорке мозга. Рядышком с противным и любимым "Санечка" этим его красивым витиеватым почерком. Телефон в кармане домашних шорт завибрировал. Захотелось его в окно выкинуть, чтобы не бесил. Лёше даже представлять не нужно было, чьё сообщение светилось на экране и ждало незамедлительного ответа. Он с самого утра уже его представлял. И до позднего вечера продолжил бы. А потом ещё ночью и даже во сне. Это точно нездорово. А ещё неправильно, незаконно и стыдно. Перед собой, перед Санечкой, который об этом, конечно же, никогда не узнает, за то, что он себе такие мысли вообще позволяет. Перед матерью, за то, какой он плохой сын. Телефон снова завибрировал. Деревяшкин так и стоял, опираясь на столешницу, пытаясь успокоить мысли, которые с головной болью вот ничуть не помогали. Пальцы крепко сжимаются на краю до белых костяшек, ногти скребутся по облупленному дереву, сдирая тонкий слой краски. Мимолётная боль чуть отвлекла от бедной головы. Он все же достал мобильник, открывая сообщения, даже не глядя на отправителя. "Скажи, что ты сегодня придёшь, я тебя умоляю" "Хули я один всё это терплю-то" Саша. Саня. Санечка. Он же идеальный. Он даже в сообщениях запятые ставит – это преступление. Лёше, пишущему так, будто у него очень маленький лимит на символы, такое неведомо. Раньше Парадеев даже с точками писал, но Деревяшкину на это было капец как некомфортно смотреть, и Саша ради него даже отучился. Лёша иногда даже не замечал, сколько всего для него и ради него друг делал. Он улыбнулся, ещё пару раз перечитав сообщения, и быстро напечатал в ответ короткое "приду". Стало как-то странно тепло в груди от самого простого сообщения и реакции красного сердечка под своим, даже голова, кажется, меньше болеть стала. А может, обезбол наконец заработал. Глянув на время, Лёша проморгался. Да бля. 7:56. Пораскинув мозгами пару секунд, дописал скоро: "ко второму" Саня только скинул стикер с агрессивным котом. Лёша посмеялся тихо, пересиливая боль, и медленно поплелся в комнату собираться. Без спешки, ко второму уроку. Дома было тихо. Слишком тихо. Мама в командировке, вернётся через неделю, не раньше. Это радует. Можно страдать себе спокойно в полном одиночестве в любой комнате и на любой поверхности. Хоть на полу валяться, хоть на кухонном столе сидеть. И на балконе курить спокойно, не переживая, что могут спалить. Время шло как-то странно быстро. Всё свободное время провалявшись в постели в уличной одежде, даже на то, чтобы тик ток открыть лишних сил не найдя, с грузным стоном поднялся, скидал в портфель тетрадки и один жалкий учебник, и вышел из дома. Единственное, что радовало – то, что встретит Саню. Огорчённого тем, что друг соизволил припереться только ко второму уроку, но счастливого впервые за три дня его увидеть. Три дня, которые они безустанно переписывались. Три дня, которые кидали друг другу бессмысленные кружочки в тг и видео в тик токе. Три дня, которые Деревяшкину нужно было отдохнуть от социума и от Сани в том числе, но второе выходило плохо. Руки сами тянулись к телефону в отсутствии уведомлений, и он из раза в раз писал первым. Но, справедливости ради, он даже отказался, когда Парадеев к нему домой напрашивался, полечить, или просто стабильно хернёй пострадать, тут не важно, Лёша бы любому рад был. Но отказался. Сказал, мол, заразный, к нему лучше вообще не подходить. Хотя заразиться можно было от него разве что несщадным пиздежом. Надо было подумать. Он этим не часто занимался. О чувствах рассуждать вообще не в его стиле. В целом, со своими мыслями наедине оставаться Деревяшкин не любит. Их слишком много, и слишком они серьезные. На улице было холодно. Температура отрезвляла, хотя он не пил. Был пьян одними только мыслями о Парадееве. А что с ним при встрече случалось – лучше молчать. Он и молчит. Голова уже не болела так сильно, ледяной ветер задувал в уши, шапка осталась пылиться на полке в прихожей. Захотелось ещё мороженого сожрать и пару сигарет выкурить, чтобы стало совсем плохо и думать о Парадееве не получалось. Хотя Лёша все еще не уверен, что Санечка не будет первым, о ком он подумает, когда будет умирать. Сигарету по дороге он все же выкуривает. Никотин бьёт в голову, горло саднит, лёгкие жжёт, но он уверен, что всё нормально. Тушит о подошву и бросает на землю, носком втаптывая в грязь. Даже наушники не взял, поэтому тащиться пришлось в полной тишине, телефон, простоявший всю ночь на, как с утра выяснилось, неработающей зарядке, держался на последнем издыхании, и его мучить тоже не было никакого желания. Пришлось остаться наедине со своими мыслями. Опять. Как-то часто за последнее время это стало происходить, и Деревяшкину совсем не прельщало. Может, судьба сама его направляла. Подумай, осознай, признай. Сначала себе, а потом как пойдет. Он чувствует, что тонет. Тонет в этих чувствах. Тонет в ненависти к себе за то, что позволил им развиться в огромного монстра, а не присёк на корню. А Саня топил. Заботливо надел на шею веревку, примотанную к камню и толкнул на дно. В неизвестность. *** Лёша ввалился в класс, плечом стукнувшись о косяк узкого проёма. Пробежался глазами по всем присутствующим и заметил Сашу рядом с одноклассницей. Даже задумался на секунду, а стоит ли вообще подходить. Почти уже решил, что нет, как Парадеев поднял голову и улыбнулся лучезарно. Лёша, огибая парту, подскочил к нему и наклонился чуть ближе, чтобы они могли хоть немного слышать друг друга за гамом одноклассников. — Ты здесь сидишь сегодня? — Интересуется Деревяшкин, опираясь руками на парту. Рассматривая милое лицо, по которому за три дня даже соскучиться не успел, потому что постоянно мелькало во снах. Беспрестанно. — Не, я как всегда. Просто общаемся. — Улыбается Саша, кивая головой на парту у окна, где они сидели обычно. Кая поднимает руку в приветственном жесте и мило улыбается. Не совсем так, как улыбалась Парадееву. Леша не до конца понимает, что сейчас чувствует. Рад увидеть друга, рад впервые за долгие три дня к нему прикоснуться, услышать голос вживую, а не в голосовых. Но в груди почему-то гадко щемит от того, что на него внимание сейчас обращено едва ли, Санечка сейчас душой и телом с Каечкой. Он сухо здоровается с девушкой, натягивая дежурную улыбку и ретируется к своей парте. Третья у окна. Закидывает рюкзак на спинку стула, сам опускается на него же. Оглядывает класс на наличие учителя, сверлит взглядом с секунду незакрытую дверь, пересиливая лень встать и закрыть её, но милая судьба спасает. Данила заходит в класс захлопывая её за собой и Лёха моментально выуживает из кармана электронку, пихая в рукав и делая заветную затяжку. Звенит звонок, бьёт по ушам, пробуждая почти заснувшую головную боль. Деревяшкин жмурится, сгоняя, кажется, даже поступившие слёзы и растирая лицо свободной рукой, выдыхая пар через ноздри. Санечка что-то говорит Кае и спешит на свое место. К Лёшке. Учитель заходит в класс через минуту. Скомкано извиняется за опоздание и садится за свой стол, подключая ноутбук к проектору. Лёша вспоминает, что ненавидит историю, когда снова начинают затирать про какую-то очередную войну и хочется просто лечь на парту и заснуть, спрятавшись за широкой спиной Данилы, сидящего перед ними. Саша хлопает его по плечу, о чем то рассказывая. Пару раз кидая короткие взгляды на Каечку. Она что-то печатает в телефоне и Лёха щекой чувствует, как вибрирует Санин. Он открывает чат и смеётся в кулак, печатая что-то в ответ. Девушка улыбается. Лёха хватает из пенала Парадеева первую попавшуюся вещицу. — Она тебе нравится? — Не поднимая головы, вырисовывая Сашиной черной ручкой каракули на полях тетрадки. Пытается сделать тон заинтересованным. Получается как-то отсраннено-грустно. Не скрыть. — Не знаю. — Саня будто и не замечает. Жмёт плечами, рассматривая друга. Он одной рукой держится за голову, другой выводит неизвестные линии на полях его же черной ручкой на последнем издыхании. — Она милая. Лёха сжимает зубы крепче. "Милая." Она милая. И правда, милая. Красивая, добрая, учится на пятерки, староста класса. Ухоженная. Он мысленно с собой её сравнивает. И чем она лучше? Приходит к выводу, что всем, пожалуй. Он вообще Парадеева не достоин. Ему действительно нужна милая девчонка, а не безолаберный распиздяй. Каечка. У неё даже имя звучное. Красивое. Как песня. Мягкое фортепиано. А у него... Лёха. Как расстроенная гитара без пары струн. — Типа... — Саня задумался, почесал затылок. Даже это его движение выглядело так прекрасно, что Лёша с ума сходил. Как его бледные пальцы путались в пушистом облаке волос, мелкие кудряшки обволакивали кожу. Как бегали по стенам глаза, рассматривая стенды с формулами. — Я не знаю, нравится ли она мне. Я никогда раньше не влюблялся и даже не знаю, как это ощущается. Лёша выдохнул. Тяжело, грузно. Саша перевел взгляд на него, вскинул бровь. Выглядел даже взволновано. Саша последнее время часто волновался. За него, за других. Да за кого угодно, просто волновался. Леша, кажется, единственный, кто замечал. — А тебе нравится кто-нибудь? — Как удар под дых. И что ему отвечать? Как реагировать? "Да, Санечка, я тебя люблю"? "Нет, что ты, это не для меня"? Из крайности в крайность и ни один вариант Лёше не нравится. Саша, кажется, заметил, как потерялся Деревяшкин. Забегал глазами по черным линиям на листочке и крепче сжал пластиковый корпус ручки, едва не до хруста. — Прости. Забей, не отвечай. — Махнул он рукой и глупо захихикал, пытаясь скрасить устоявшееся вмиг напряжение. — Нравится. — Коротко отрезал он, поднимая на Саню взгляд. Потом снова уставился в тетрадь, ставя жирную точку, расплывающуюся черной кляксой по пергаменту, в этом до предела неловком диалоге. Остальной урок сидели тихо. Лёша, кажется, надеялся, что о его существовании напрочь забудут все и Санечка первостепенно, а Парадеев обрабатывал полученную информацию. Прикидывал шансы. Лёша ему в последнее время казался странным. Он часто молчал, когда никого не было рядом, как будто без компании мгновенно потухал как догоревшая спичка. А потом снова зажигался, когда кто-то появлялся рядом. И только недавно Саша стал замечать, как искусственно это выглядело. Неправильно. Лёша все меньше напоминал себя старого. В нем не узнавались те черты, что были пару лет назад. Он меньше делился переживаниями и мыслями, сильно похудел и реже стал выходить из дома. Часто пропускал школу без уважительной причины и таскал записки от понимающей матери. Реже пускал к себе домой. Стал сильно тише. Будто правда начал затухать. Как-то слишком рано. И не сказать, что они отдалились. Саня был и хотел бы оставаться так же близко как раньше. Казалось, сам Лёха выстроил между ними крепкую кирпичную стенку с маленьким оконцем, которое все норовило завалить рыжими камнями. Парадеева это напрягало. Пугало. Заставляло жутко волноваться. Он не до конца понимал почему. Нет. Понимал. И это пугало ещё больше. Он думал. Думал. Долго и кропотливо разбирал все свои мысли, расставлял по полочкам, сортировал и наконец пришел к единой. Самой правильной, какая только могла быть. Та, которую он давно затолкал на самую дальнюю полку, до куда без старой, ржавой лестницы не залезть. Туда, где никто не увидит. А сейчас вдруг сам решил это достать и распотрошить. И не нравилась ему никакая Каечка. Не нужна была даже самая красивая девушка на всей планете, пусть хоть сама ему в руки бросится. Ему нужен был только Лёня. Его милый, красивый, добрый. Вообще не идеальный. С кучей явных недостатков, но живой. Родной. Настоящий. Такой, каким его Саша за последний месяц видел раза два от силы. Его Лёня, который заставлял плавиться от приторно сладкого тона, с которым он каждый раз произносит это его "Санечка", так, что хотелось, чтобы имело хоть какую-то ценность, а не было дружеским приколом. Его Лёня, чье имя звучало как самая прекрасная мелодия, которую только можно сыграть на металлических струнах старой расстроенной гитары, которая в правильных руках зазвучит лучше самой дорогой и профессиональной. Саша любил в нем всё. Все изъяны и трещинки. Все самое худшее и лучшее. И его темный взгляд пронзительных карих, которые проникали в самую суть, но никак не могли разобрать кривой почерк души и наконец понять, что за заветные слова перечеркнуты ярко-красной ручкой. И его морщинки в уголках глаз, когда он улыбался. Искренне, по-настоящему. Из-за них было легко отличить живую улыбку от попытки спрятать что-то глубоко внутри себя. И его эти узкие, острые плечи, на которые Саша так часто закидывал руки, что становилось уже почти неприлично, и тонкие запястья, за которые хватался в любой удобный и не очень момент. Да все его тело. Худое и болезненно-прекрасное. Парадеев миллион лет перечислять может, на самом деле, и даже их не хватит. Улыбаясь как дурак, потому что, казалось – всё, что связано с Лёшей никакой другой эмоции вызвать не может. В последнее время Деревяшкин это уверенно опровергал, потому что глядя на него хотелось то ли обнять покрепче и от всего мира спрятать этот бедный напряжённый до предела комок оголённых нервов, то ли заплакать, потому что выглядело настолько жалко, что аж до боли под рёбрами. Эта странная цепочка замкнулась на все той же простой и, причиняющей как-то странно много боли, мысли. Лёше кто-то нравится. Саша всё-таки почти смирился, что у него шанс примерно нулевой. Может, одна миллионная процента. Оставалось только все так же держаться рядом, поддерживать, как умеет и не дать сорваться в яму, откуда вылезти будет пиздец как тяжело. Это, пожалуй, всё, что Парадееву светит. Потому что Лёшка не то, что не выглядит как человек, которому понравится парень, скорее как кто-то, кто нахрен все связи оборвет, если узнает, что его друг такой. Остаётся только сидеть сейчас рядом с ним, стукаясь ногами под партой, что не давало улыбке сползти с лица и наблюдать. Как он хлопает Данилу по плечу, прося выпрямиться, как прикладывается губами к ягодной одноразке, затягиваясь, как держит дым в лёгких и выдыхает под парту. Наблюдать, как яркий свет из окна ложится на красивый профиль. Как он утыкается лбом в сложенные на парте руки и как разлетаются от ветра из форточки и без того взъерошенные волосы. До безумия красиво. Саша даже не пытается пресечь мимолётное желание пригладить чужие волосы, осторожно проводит рукой по жёстким прядям, будто это правда может исправить беспорядок. Деревяшкин мычит что-то едва понятное, мотает головой, снова приводя волосы в прежнее состояние хаоса. Саня ловит себя на том, что снова лыбится. На телефон приходит новое уведомление и Парадеев кидает взгляд на Каю, даже не сомневаясь. Она улыбается и кивает на гаджет в его руках. "расскажи ты ему уже" "на вас смотреть больно" Саша смеётся беззвучно. Не весело, как-то отчаянно. С лёгкой грустью, подкатившей к горлу тяжёлым комом размеров с Юпитер.

"Ебать, легко сказать."

Кая как-то чересчур быстро и чересчур громко стучит ногтями по экрану. Ощущение, что это слышит каждый. Этот стук отдается в ушах эхом, а сердце бьётся через раз. Он всё так же взглядом прикован к Деревяшкину, который уже мирно спит на подушке из собственных рук. "а ты попробуй сделать" "не мучай себя" "и лёшу" Саша вздыхает и откладывает телефон. Слышит, как цокает Каечка через весь ряд и побивает на истерический смех. Учитель кидает на него взгляд, потом переводит на Деревяшкина и тяжко вздыхает. — Парадеев, разбуди его, будь добр. — Саша кивает, аккуратно пихает Лёшу в плечо, тормошит за кофту. Лёша приподнимает голову и глядит на него жалостным взглядом. Саня кусает щеку изнутри. Выглядит грустно. До безумия мило. Выглядит как полный пиздец в жизни Александра. Он правда помешан, похоже. — Прости. — Будто действительно сделал что-то плохое с мягкой улыбкой выдыхает Саня. Лёха тоже улыбается в ответ и выпрямляется, подпирая голову рукой, чтобы снова не свалиться на парту. — Опять ночью не спал? — Спал. — Жмёт плечами Деревяшкин и зевает в локоть, снова хватая с парты ручку и делая вид, что усердно слушает и конспектирует все то, что говорит учитель. У него голос монотонный и какой-то слишком убаюкивающий. — Мало просто. Хуйня всякая снится. Парадеев кивает, будто понимает, каково это. У него то режим нормальный, не убитый противными кошмарами с ним же в главной роли. — Не хочешь ко мне после уроков? — Саня себе отчёта не отдаёт. Говорит быстрее, чем думает. Кажется, не думает вообще. Лёха аж дёргается. Санечка. Сам его позвал. Это ли не чудо? Он так хочет иметь хоть малую надежду на то, что у него есть шанс. Но не получается. Он видел, прекрасно видел, как Саша смотрел на Каю, слышал, как звучал его голос, когда он общался с ней. Саша своими устами ему в лицо сказал "она милая". Тогда внутри что-то треснуло. Про него он так никогда не скажет. А Саша уже миллион раз говорил, просто Деревяшкин никогда не слышал. И не должен был. Парадеев не позволил бы ему узнать никогда в жизни, даже если бы хотел кричать об этом на всю планету. — Можно. Я не занят. — Пряча восторг где-то под грудой напускного безразличия улыбнулся Лёша. Оставшийся день проходит в каком-то странном тумане предвкушения. Деревяшкин выслушал все нотации от учителя физкультуры, который всё сетует на него за то, что за всю четверть появился только на одном уроке, а остальные сидел на лавке. Лёша все так же оправдывался больными коленями. В какой-то момент прокатывать перестало, но физрук закатил глаза и удалился. Получил маной небес четверку по математике и покусался с учителем литературы, которая грозилась влепить ему двойку за поведение. Это всё было совсем не важно. Херовый день скрашивало ожидание. Он сегодня не останется наедине с самим собой. Даже если присутствие Санечки его состояние только ухудшит, ему похер. Одному оставаться страшнее. Когда прозвенел звонок с последнего урока, Лёха подскачил первым, закидывая рюкзак на одно плечо, и встал над Саниной душой, наблюдая как он кропотливо дописывает ответ к последнему заданию. Ему ещё и стулья поднять приспичило и доску протереть. Деревяшкин даже злиться начинал. А Парадеев просто тянул время как мог. Из школы выходят молча, половину дороги проходят так же. Тишина не напряжённая. Разбавленная шумом улицы и горьким сигаретным дымом. Лёха докуривает уже вторую, тушит о мусорку и бросает туда же, достает третью. Саня наконец подаёт голос: — Может, хватит курить? — Не упрёк – забота. Голос пронизан волнением и Лёше реально хочется выбросить нафиг всю пачку и больше ни копейки на сиги не потратить. Аж стыдно. Но всё равно зажимает её зубами и тянется в карман за зажигалкой. — Последняя, Санечка. Клянусь. — Парадеев только закатывает глаза. Всё, что остаётся – молча наблюдать и таять от этого его "Санечка", как в первый раз. — Чего тебя это так заботит? Мой организм, мои легкие. Моё дело в конце концов. Деревяшкин себя ненавидит. На искреннюю заботу отвечать плевком надо уметь. А Лёша все продолжает кусать руку, которая его кормит. А потом зализывать следы укусов, тереться о ноги и ждать пока пнут. Не пинают. Саня почему-то терпит. Лёха не понимает почему. Он старается отогнать от себя, надеется, что его бросят, что так будет легче. — Я переживаю. Ты мне дорог, между прочим. — Лёша прикрывает глаза, затягиваясь. Голова по новой болеть начинает. Снова тишина. Теперь не такая мягкая и комфортная. Давящая. Тяжёлая. Саша пихает руки в карманы, пинает камень под ногами. Лёша тушит на половину скуренную сигарету и бросает в траву. Он осматривает улицу, глазами бегает, глядит куда угодно, лишь бы не на Санечку. Замечает на каменном бордюре рыжего котенка, поедающего сухой корм, принесённый, вероятно, какой-нибудь добродушной бабушкой. Он останавливает Саню и быстро шагает в сторону животинки. В паре шагов чуть замедляется и осторожно вытягивает руку. Животинка принюхивается к его ладони, пахнущей табаком и ластится. Лёша улыбается широко всеми зубами. Кот трётся о мягкую руку, Лёша чешет за ухом, гладит по мягкой шерсти. Саша, глядя на счастливого парня и не замечает, как сам начинает улыбаться. Подходит чуть ближе. Лёша поднимает на него взгляд и убирает руку, давая Парадееву повторить его действие. Котёнок ругается и убегает, прячась в зелёных кустах. Лёша смеётся, хлопая по плечу: — Не любят тебя животные, Санечка. — Лёша думает, что одно животное его все же любит. Верный пёс, который будет возвращаться к нему из раза в раз, будто цепью прикован и отойти дальше чем на пару метров не может. — Ага. — Давит желание извиниться, потому что какой-то частью мозга понимает, что не за что. Но глаза у Лёшки какие-то грустные. Хотел как лучше. И снова всё запорол. И снова наступает тишина. Так и доходят до дома. Домофон пищит противно, стук ботинок о каменные ступеньки отдается эхом, рикошетит внутри черепушки. Ключ щелкает в замке как-то слишком громко, перебивая мысли. Деревяшкин скидывает куртку, вешая на крючок раза с третьего, потому что руки ничего не держат. Пальцы дрожат. Ощущение странное, никогда такого не было, но за последние три недели, которые Саня его преследует везде и всегда, не выходя из его головы ни на секунду, крыша заметно отъехала в сторону. Это стало происходить слишком часто. Саша сразу идёт на кухню, заваривать чай. Клубничный. Лёша его никогда не любил, но из-под руки Парадеева было как-то странно вкусно. Достает какое-то печенье, которое припас до лучшего момента. Сейчас, кажется, он. Вспоминается наставление Каи. "Расскажи ты ему уже". И правда. Сказать легко. А сделать – кажется невозможным. Лёша сидит за столом, ковыряя заусенцы на пальцах. Волнуется, от чего-то. Парадеев садится рядом, прижимаясь к нему плечом. Лёша не отшатывается, но странно вздрагивает. — Ты странный в последнее время. — Саня пару раз макает пакетик в чай и выжимая кладет на белоснежную салфетку. Красное пятно расплывается на белом. Лёша смотрит завороженно. То ли на Санечкины руки, то ли на растекающееся пятно. — Да сплю хуево, говорю ж. — Лёша закидывает в рот кусок шоколадного печенья, пережёвывая. — Хорошо все, забей. — Лёш. Можешь рассказать мне, я всегда выслушаю. В груди щемит от противной нежности. Деревяшкин даже думает, что ему кажется. Но эти светлые глаза не могут врать. В них, на самой поверхности голубого озера плещется волнение. То, о котором и говорил сегодня Саша. И Лёша этим глазам всегда безоговорочно верит. Ему это когда-нибудь боком выйдет. Но сейчас похер. Он всегда жил моментом. — Да хз. Просто херово. Как-то слишком много думаю в последнее время. — Жмёт плечами он и сверлит взглядом скатерть на деревянном столе. — О жизни, о чувствах... Пиздец какой-то, в общем. — Ты об этом говорил? Что тебе нравится кто-то? — Лёша кивает скорее сам себе, чем Парадееву. — Всё так плохо? — Ага. Вообще без шансов. — Ты ей говорил? — Саша как-то слишком сосредоточенно мешает сахар в чае, слишком сильно сжимает ложку, слишком сильно палится, кажется. Лёша не замечает. "Ей". Лёша сдерживает истерический смех. Ей. Да, Санечка, Ей. Ничего он Ей не говорил. И никогда не скажет. Нет никакой Её. Есть только ты. — Не говорил. И не скажу. Мне ваще ничего не светит. Процентов девяносто девять и девять. — Деревяшкин делает глоток из чашки. Чай больше не кажется таким вкусным, как раньше. Вкус омрачен неприятным диалогом. Тяжело даётся. — Почему так уверен? — Саша чувствует напряжение, витающее в воздухе, оседающее на плечах тяжестью. — Ей нравится кто-то другой. — Начинает в голове перечислять, почему ему с Санечкой ничего не светит. — Она не полюбит такого как я. Я её не достоин. Она слишком красивая, умная, не мой уровень... — Лёш. Тебя заносит, по-моему. — Саша кладет ладонь на плечо, стряхивая незримую пыль и налет напряжения, пытаясь сгладить ситуацию. — Не загоняйся ты так. Ты крутой парень. Интересный человек. Душа компании. Хорошо понимаешь людей. Знаешь, когда нужно поддержать, а когда нужно просто помолчать. С тобой комфортно. Лёшу любить, наверное, просто и до странного приятно. Если ты девушка, если ты не его лучший друг, если ты не Санечка Парадеев. Деревяшкин чувствует, как начинают дрожать плечи и подкатывает к горлу ком противной тошнотой. Глаза мокнут, Лёша смаргивает пелену и поднимает загнанный взгляд на Сашу. — Ну, ну... Чего ты. — Саша прижимает его к себе, сцепляя руки за спиной. Лёня цепляется пальцами за ткань футболки, как утопающий за соломинку. Утыкается в плечо. Саша гладит по выпирающим лопаткам. Теперь понимает, почему Лёша такой странный в последнее время. Потерянный. Сам не свой. Саша даже не представлял, что он переживает. Не мог подумать, что ему, кажется, даже хуже чем самому Парадееву. Он так зациклился на своих страданиях по Деревяшкину, что совсем не обращал внимания на его состояние. Стало стыдно. — Всё хорошо, Лёнь. Всё будет хорошо. Обещаю. — Не будет... — Шепчет в плечо, шмыгая носом. — ничего хорошо не будет. Я как будто с ума схожу. Я всё время о ней думаю. Она мне снится блять. Глаза закрываю и её лицо вижу. Это реально неадекватно. И я никогда не смогу быть ближе, чем сейчас. — Я тебя понимаю, Лёш. — Вздыхает Саша и медленно гладит рукой по волосам, приглаживая пряди. — Это нужно пережить. Всё пройдёт. — Ничего ты не понимаешь. — Он чувствует себя эгоистом. Сейчас так плохо от того, что позволил себе рассказать хоть жалкую полуправду не кому попало, а Санечке. — У вас с Каечкой все хорошо. Вы друг на друга смотрите как самые влюбленные люди на планете. — Да не нравится мне Кая. — Саша чуть отодвигает Лёшу от себя, желая заглянуть в покрасневшие глаза. Деревяшкин не даёт, разглядывает обои, магниты на холодильнике. — Лёш. Я тоже люблю того, кому нахер не сдался. Я тоже блять страдаю. Тоже ночами плачу, потому что никогда не смогу почувствовать взаимности. Деревяшкин наконец встречается взглядом с Сашей. Не понимающие карие внимательно вглядываются в штормящее море напротив. — Да как ты можешь кому-то не нравиться? Тебя все любят, Саш. — "А ты? Ты меня любишь?" Колет на кончике языка. Становится горько на корне. Саше эти "все" нахер не сдались, ему нужен только один единственный, который сейчас ему в плечо ревёт из-за какой-то девчонки. — Лёнь. — Саша наклоняется чуть ближе, едва не касаясь чужого лба собственным. Не плачет, но губы дрожат, а правый глаз, кажется, ещё чуть чуть и задергается. — Я тебя люблю. Будто на смертном одре. Последние слова перед жалкой смертью от остановки колотящегося как у колибри сердца. А Лёшино кажется останавливается уже сейчас. Он не дышит. Не двигается. Все ждёт, когда проснется и осознает, что весь сегодняшний день – сон. Не просыпается. Все так же четко чувствует чужие руки на своих плечах и рваное дыхание губами. Деревяшкин снова цепляется за него, будто Саша убежит, кладет руку на мягкую щёку и неотрывно смотрит в глаза. — Клянись. — Голос дрожит, дышать тяжело, он от горячих слез едва не задыхается. — Клянусь, Лёш. Я тебя люблю. Очень сильно. Мне никто нахер не нужен, ни Каечка, да вообще никто! Я по тебе с ума схожу, думаю каждый день. Я с этим жил блять и боялся, что если признаюсь – потеряю тебя. И молчал. — Лёша снова шмыгает носом и накатывает новая волна слез. Радости, наверное. Дышать становится чуть легче, руки перестает трясти так сильно. Истерика, подкатившая к горлу отступает. Остаётся только недоумение. Он снова утыкается в Санино плечо, вдыхая его запах. Саша осторожно, почти невесомо, будто и не прикасаясь к нему, гладит по дрожащей спине. — Санечка... — Шепчет в плечо. Ткань футболки, взмокшая от горьких слез, липнет к телу, дыхание у Лёши горячее, опаляет кожу, по ощущениям ожоги оставляя. Степени четвертой уж точно. — Я тебя тоже. Ты мне снился, я ревел каждую ночь, когда просыпался. Я был рядом и чувствовал, что я так далеко. Мне так плохо было. Я хотел отогнать тебя от себя, чтобы не так больно было. Но ты рядом оставался каждый раз. Саша осторожно отодвинул Деревяшкина от себя. — Блять. Можно я тебя поцелую? Я так долго ждал... — Лёша не отвечает. Сам осторожно прижимается дрожащими губами к чужим. Саша почувствовал, как в груди что-то взорвалось. Буйством красок окрасило хрупкие кости. На губах осела соль слез и сладость наконец разрешенного напряжения. Поцелуй не был похож ни на что другое. Не было страсти. Была безграничная нежность, лёгкая горечь и любовь. Лёша чуть отстранился и прошептал тихо: — Санечка... — Повтори. Прошу тебя. Скажи это ещё раз. — Саша зарылся длинными пальцами в его волосы, снова притянул ближе и поцеловал. На столе стоял остывший чай, чей-то телефон гремел от сообщений, но им было всё равно. Саша сейчас был слишком увлечен своим Лёней. А Лёша погрузился целиком и полностью в своего Санечку. Они, кажется, ещё задолго до этого стали друг другу принадлежать. Связались, приковали себя наручниками и выбросили ключ в глубокое озеро. И Деревяшкин больше не чувствовал, что тонет. И Санечка не топил. Санечка ему спасательный круг кинул. — Санечка... — Тихо шепчет он и снова целует.