Предатель

Драгоций любит жёстко. И жёстко получает. >> [31 мая] «Этой ночью, 0:30» Взгляд врезается в экран и задерживается дольше желаемого, перечитывает короткий текст и отрывается. Моментально возвращается. Разум считает оставшиеся часы и перестраивает планы, проецирует воспоминания, крутит их обрывки и сочиняет новые. Фэш откладывает телефон, не отвечая ни слова. Диалог здесь нисколько не требуется. Даже больше — их чат есть монолог из сообщений Марка, расставленных на дистанции в несколько месяцев, все с идентичной конструкцией, все прочитанные вовремя и все до единого оставленные без реакции. Из раза в раз паттерн безупречно срабатывает, из раза в раз встреча неизбежно происходит. Каждая новая как предпоследняя. Ещё один раз, и они точно остановятся, точно окончательно разругаются, точно доведут друг друга до белого каления, точно разорвут эту ненавистную связь без шансов на восстановление. Драгоций любит роскошь и насилие, любит контраст официоза и непростительной грубости, любит внешнюю красоту и внутреннее уродство. Память остро выжигает над прикрытыми глазами сладостный образ — опадающие на лицо пепельные волосы и холодный надменный взор, который уже через минуту сменится запалом жестокого гнева. Давящие в ключицы сильные руки и приказ заткнуться и опуститься на колени, который он высокомерно не выполнит. Напросится на пощёчину за неповиновение и получит её с удовольствием. Годы идут — раз, два, три с половиной, — и ничего не меняется. Их неприязнь друг к другу, их обоюдное отвращение и их взаимное порицание неистовы. Времена Часового Круга, Расколотого Замка и сражений за Корону минули. Схватка за трон Властелина уже как — раз, два — три с половиной года проиграна ими обоими. Как исход, их обоих не сильно жалуют на Эфларе. На Остале же они по разные стороны баррикад, в отдельных мирах: в первом совершенно нет места второму, второй абсолютно нетерпим к первому. Кто урвал себе бесценный престол, Драгоций не помнит: вся параллель напрочь забывает о некогда существовавшем в ней коронованном Времени. Догадывается, что некто близкий к нему — провалов в памяти с четырнадцати до шестнадцати лет у него немало. А вот с шестнадцати до девятнадцати с лишнем нет ни единого. К несчастью. Однако память старается и радует его, изымает из этого кровавого хаоса нечто прекрасное и приятное, мозаикой деталей выкладывает юношеский силуэт — повыше него, с гордой осанкой и всепоглощающими тёмными глазами. В них скользят пламенный экстаз и испепеляющая требовательность. Драгоций любит, когда агрессия граничит с вожделением, когда сладость мёда смешивается с горечью желудочного сока, когда отчаяние сливается с предвкушением, нетерпимость с почтением, ярость с ликованием, ненависть с… Молчать, на колени, пощёчина, удовольствие. Прежде их чтили лютыми соперниками, ведь «Серебряный, Бронзовый и Золотой…», но каков исход? Бронзовый зачасован Астрагором, Золотой любезно служит Астрагору, Серебряный — ни то, ни другое, хотя должен быть как оба и притом одновременно. Серебряный не в безвременье, Серебряный никому не подчиняется. Наоборот, каждым новым вдохом Серебряный превозмогает свой смертный приговор-договор и доказывает, что судьба отнюдь ни прихотлива. Вновь и вновь, поднявший на него часовую стрелу фатум промахивается эфером огненного креста. Своим, более древним эфером Фэш попадает идеально в цель, в роковой момент заразив оба тела — своё и Астрагора — смертельно несовместимым часодейством. Кровоточащий фарш Змиулана он покинул навсегда. Приблизиться друг к другу они больше не смогут, в своём текущем обличии Астрагор не прикоснётся даже к его трупу, не подойдёт вплотную ни при каких обстоятельствах. Тем не менее, подойдут Непростые. Например, Марк. Он подойдёт вплотную настолько близко, что Драгоций ощутит его дыхание на своей шее, а его руки и его губы — ровно там же. Ощутит укус на коже и запрокинет голову, почувствует расстёгивающие рубашку пальцы и подставится под них, испытает страсть и отдастся ей. Вместо приветствия, Фэш каждую встречу обвиняет Марка в шпионаже, а тот никогда этого не отрицает и не подтверждает. Притаскивается ли он сам или в рамках очередной миссии, не известно. Входит ли в его задание трахнуть предателя или это вольная интерпретация — тоже. Из раза в раз паттерн безупречно срабатывает. >> [19 марта] «Завтра, 22:15» — Что, Астрагор приказал меня проведать? — Неужели хочешь, чтобы я ушёл? — Марк язвительно кривит губы. Драгоций любит холодный электрический свет и ненавидит рдяный часодейный огонь. Так было не всегда, но так есть сейчас и будет позже, вовеки и беспрерывно. Часовой дар теперь не более чем проклятие, почти умертвившее его, насильно забравшее всё самое ценное, погубившее в нём всё хорошее. Он презирает свои способности, но они неискоренимы, отказаться от них полностью он не сможет уже никогда, лишь частично — и поэтому он отказывается частично. Притворяется обычным остальцем, не отсвечивает и не провоцирует часовой мир, даже не каждый день носит на запястье стрелу. У Марка было поразительно много шансов его убить. >> [4 января] «Завтра, 23:40» — Господин прислал пошпионить? — Не лично же ему за тобой бегать, — Марк бесстрастно пожимает плечами. Драгоций любит качели от паники до выброса норадреналина, любит весь путь от риска до безопасности, любит, когда Марк для остроты ощущений приставляет кончик стрелы к его виску либо лезвие ножа к его горлу. Чем с большей ненавистью он это делает, тем лучше. Весь их контакт держится на неприязни, срыве напряжения, оскорблениях, плевках в лицо и причинении боли. Они любимые игрушки друг друга, они тащатся друг от друга в начале встречи, они отвратительны друг другу и не общаются месяцами после неё. Марк давно догадывается, что Фэша заводит фальшивая галантность и игривый формализм, строгая парадная одежда и звук, с которой она рвётся в клочья, изысканные манеры и следующая за ними бесцеремонная дерзость. Тем не менее, Марк редко когда обыгрывает этот контраст. Фэш давно замечает, что Марку нравится, когда его душат или держат за волосы, слегка сдавливают глотку или дёргают назад за светлый пучок, не дают вдохнуть без разрешения или наматывают патлы на кулак. Тем не менее, Фэш редко когда касается его шеи или его причёски. >> [28 ноября] «Сегодня, 23:00» — Шавка Астрагора здесь? — Пошёл нахуй, — Марк гневно стискивает челюсти. Из раза в раз паттерн безупречно срабатывает, прокручивается по одной и той же траектории, заходит на новый виток петли с идеальной точностью. Однако этой ночью в 0:30 он неизбежно оборвётся. В половину первого Фэш почти в исступлении выволакивается из здания, чтобы встретить своего гостя. Нервы натянуты до предела, так сладко и так едко. У предвкушения сегодня рандеву с отчаянием, у нетерпимости — с почтением, у ярости — с ликованием. Первая июньская ночь тёплая и сырая, едва успевает закончиться последняя майская гроза: всё вокруг ещё сверкает маленькими капельками и темнеет мокрым асфальтом. Ступив на него, юноша вскидывает взор и невольно замирает на месте. Такого сюрприза он не ожидал — обычно непримечательно одетый Марк сегодня само величие. Уже привычные Фэшу узкие джинсы и небрежно накинутая на плечи куртка напрочь стёрты, устранены, полностью замещены изящным смокингом-двойкой угольно-серого цвета, сшитой ровно под Марка и идеально облегающей его высокую фигуру. Проследив резкие линии шёлковых лацканов, взгляд Фэша переходит на увенчанные золотыми запонками двойные французские манжеты и после скатывается до матовых оксфордов из гладкой кожи. Образ добивает деталь, из-за которой Драгоций в первый момент даже не узнаёт Марка: его светлые волосы, в любой другой ситуации просто окаймляющие лицо, сейчас аккуратно зачёсаны назад и собраны в тугой, образцовый хвост. Это сильно подчёркивает и без того острые скулы и узкий подбородок, выразительный разрез тёмных глаз и иронично-равнодушный изгиб бровей. Марк стоит в белом свете фонарного столба, прислонившись спиной к его основанию, и выжидает. Как только их взгляды встречаются, он на мгновение властно улыбается, плавно склоняя голову набок, выпрямляется и неторопливо приближается, не доходит несколько шагов и вновь замирает. Статусность его наряда венчает стильный аксессуар в виде декоративной трости: безупречно ровная походка не требует лишней опоры, так что практической пользы от неё ноль, зато эстетической — уйма. Марк ни разу не разрывает зрительный контакт и открыто наслаждается произведённым эффектом. Лицо Фэша остаётся спокойным, но всё понятно и без ярких эмоций, и без громких слов — молчание и траектория, по которой движутся его глаза, сполна выдают всё, что он чувствует. Отлично понимая, ради кого и почему Марк так вырядился, Драгоций не сразу находит, что сказать. Он не просто сильно впечатлён, он против воли восхищён: Ляхтичу действительно идёт, держится он в этом образе более чем уверенно, выглядит блядски великолепно. Фэш смотрит, сглатывает и, сбивая паттерн дальше, вместо привычного, сформулированного заранее приветствия искренне выдыхает: — Какая же ты дрянь. В ответ Марк лишь снисходительно разводит руками и победоносно улыбается.

***

Внутри квартиры, в полумраке комнаты Фэша с силой бросают спиной в стену, вдавливают лопатками в жёсткую поверхность, вышибают столкновением весь воздух из лёгких. Когда одна рука упирается ему в грудь, а вторая прижимает верхний конец трости к горлу, заставляя запрокинуть подбородок, он выдыхает рваный стон и не сопротивляется. Пытается податься вперёд на десяток сантиметров, к лицу так близко стоящего Марка, зацепить его губы своими, но тот уворачивается, и никогда не начавшийся поцелуй оканчивается пощёчиной. Драгоций впитывает её, дёргает головой, вновь смотрит ровно тому в глаза. Взор у него бешеный, болезненно обострённый, рьяно просящий о большем. Внутренности сводит от возбуждения, разум кружит как в калейдоскопе, кожа растворяется в мурашках. Ненадолго он перенимает инициативу, сбивает трость в сторону, грубо откидывает Марка на своё место — тот позволяет ему это сделать, однако динамику это нисколько не переворачивает. В таком обличии отобрать у Ляхтича доминирующую роль так просто не получится, и сегодня Фэш не имеет ничего против этого. Этой ночью он с удовольствием поиграет на стороне подчинения и непокорности, послушания и неповиновения. Пусть тот попробует его усмирить и, если получится, пусть делает с ним всё что хочет. Марк, в свою очередь, считывает его состояние потрясающе чётко, замечает граничащее с ажитацией удовольствие, насмехается над его резкими жестами и нетерпением. Вживается в образ пугающе реалистично, движется неестественно гладко и плавно, забирает контроль обратно так виртуозно, что этому невозможно противиться. Под руку ведёт через комнату, стискивает пальцы ласково и с жестокостью, бережно и с силой. Подчиняет одним своим бесцеремонным взглядом, холодным, пытливым и заинтересованным. Когда Драгоция роняют спиной на кровать, его колени пробирает дрожью от сексуального желания. Он опирается на локти и привстаёт, помогает Марку снять пиджак — стягивает его с плеч, скользя ладонями по глади белой рубашки, тащит вниз вдоль спины, отбрасывает в сторону. Приказывает и умоляет не снимать ничего из остального. И приказ, и мольбу исполняют. Ещё один хлёсткий удар, толчок в грудь — и Фэш падает назад, головой на подушку. Марк перехватывает трость за оба конца и касается её серединой шеи Драгоция, расставив руки по разные стороны от его лица, садится сверху на его бёдра и контролирует нажатие, чтобы и не душить, и не давать дышать ровно. С удовольствием и с жестокостью отмечает, что если бы вместо трости было лезвие, Фэш был бы уже обезглавлен. Наигравшись, Марк частично лишает Драгоция одежды: берёт за воротник футболки и дёргает на себя, а тот без слов понимает его намерения и снимает предмет через голову, почти рвёт ткань в процессе. Быстрым жестом Ляхтич с презрением отбрасывает шмотку в сторону, и его губы красит мимолётная полуулыбка: может, ему нравится рассматривать полуобнажённого Фэша, а может, просто без остальской одежды Фэш хотя бы отстранённо напоминает выходца из великого рода Драгоциев, связь с которым он так жаждет начисто стереть. Голый торс изрезан линиями рёбер, хрупкая худоба совершенно не сочетается с едким характером — Фэш давно забросил любые тренировки, мышцы постепенно растаяли, физическую форму типичного ученика Змиулана он потерял. Так даже лучше. Выгнувшись, Драгоций трясущимися руками тянется вниз, хочет раздеться дальше, изворачивается под весом чужого тела. Полной наготы ему не позволяют, Марк приподнимается и сдвигается ровно настолько, насколько это нужно, чтобы Фэш смог слегка приспустить одежду и обнажить пах. Сделав это, он вдруг резко садится и наконец добирается до лица Марка, тащит его на себя, утопает в поцелуе. Когда через секунду Ляхтич порывается отстраниться, Драгоций не уступает ему и придерживает рукой за затылок, требует ближе, почти намеренно сталкивает их зубами, проникает языком и моментально чувствует, как его грубо прикусывают за губу, с капелькой желания и морем жестокости, а после гневно швыряют назад. Паттерн ломается окончательно, когда Марк, вновь садясь на его ноги, теперь ниже, призывает стрелу и не просто ей угрожает, как это бывает обычно, а действительно пускает её в ход. Один краткий взмах раскидывает руки Фэша в стороны и закрепляет его запястья — ни на одном из которых сегодня нет часового браслета — на месте. Оказавшись в таком положении, юноша дёргается и лишь убеждается, что не может сместить их ни на миллиметр. Видя, что это заводит его ещё больше, тёмные глаза улыбаются, а их обладатель, даже не позволив себя нормально поцеловать, изучающее ухмыляется, движется нарочито плавно и беспощадно расчётливо. Удовлетворённый его реакций, Марк сворачивает собственную стрелу обратно в браслет и внезапно начинает действовать без неё. Его рука оказывается над солнечным сплетением Фэша и скользит вниз, пальцы едва соприкасаются с кожей, но под ними стремительно зарождается интенсивный жар, опаляя внутренности и приятно подстёгивая нервы. Драгоций даже не успевает в полной мере осознать, что с ним происходит, как ладонь Марка уже опускается до его пресса и переходит на пах, обжигая возбуждением с такой силой, что Фэша подбрасывает на месте. Он издаёт изумлённый краткий стон, его, и без того напряжённый член вздрагивает и наливается кровью, бёдра начинают мелко дрожать. Не давая ни мгновение на обработку этого ощущения, Марк заставляет Драгоция испытать его ещё раз — он без касаний проходится кончиками пальцев в сантиметре от низа его живота, вдоль всей длины и над яичками, — и Фэш вскрикивает, хочет запрокинуть голову, но боится отводить взгляд. Устанавливая зрительный контакт, голубые глаза сверкают страхом от того, насколько это приятно. — Стой… — резко произносит он, через мгновение ахая и извиваясь: просьбу игнорируют, чувство искусственного удовольствия накатывает сильнее, застаёт его врасплох, одновременно ублажает и до смерти пугает. — Ты мне навредишь… — Да неужели? — Марк усмехается, останавливая руку над его животом. Эфер с запястий частично спадает, Фэшу удаётся извернуться, он предпринимает попытку сесть. Его всего трясёт от искаженных ощущений, тело умоляет продолжить, в таком раскалённом состоянии ласк надо совсем немного, однако понимание, насколько опасны часовые манипуляции с внутренними органами, всё-таки отрезвляет. Если Марк ошибётся, кончится это катастрофически плохо. Его точности Драгоций не доверяет, а особенно без стрелы — хотя один лишь факт того, что Ляхтич легко проворачивает такие фокусы без неё, уже и восхищает, и ужасает. — Я с тобой ещё не закончил, — хлёстко прилетает в ответ. Малейшим движением руки Марк запросто бросает его назад, роняет на спину мягко, но неизбежно, намертво прибивает оба запястья на прежние места, в этот раз без шанса на освобождение. Это пугает Фэша не на шутку, он хочет огрызнуться, но не может произнести ни слова — тело прошибает новая волна ослепительного удовольствия. Попытавшись, но не сумев сдержаться, он стонет, закатывает глаза, одновременно надеется, что это и завершится сейчас же, и продолжится, пока он не кончит. Последнего так и не происходит — в самый финальный момент наслаждение резко сходит и его заменяет пронзительная боль. Она нисколько не остужает, распаляет ещё сильнее, но обрубает оргазм полностью. Срываясь на крик, юноша выгибается, однако сделать ничего не может, даже наоборот: к тискам на руках добавляется давление на грудь и на шею. Оно не удушает, но держит так крепко, что не допустит лишних перемещений. Дав своей жертве перерыв на несколько секунд, Марк с довольством любуется им и упивается его беспомощностью. Тяжело и быстро дыша, Фэш пытается прийти в себя, находит его глаза своими, отрицательно качает головой, хотя по ответному взору прекрасно догадывается, что останавливаться Марк не собирается. Отнюдь, красоваться своими навыками он только начал. Склоняясь над Драгоцием и смотря ему в лицо, он беспрекословно приказывает: — Постарайся не дёргаться. Теперь он действует двумя руками: первая оказывается на прежнем месте, вторая смещается ниже, её Фэш не видит. Он в принципе ничего не видит — видеть с то зажмуренными, то закатанными глазами тяжело. В этот раз приятные потоки приливают медленнее, но всё так же необратимо, окутывают не только пах, но и всё тело, и Драгоций задыхается, пытаясь их согнать, выпутаться из-под их влияния, не дать им себя поглотить. Сопротивление бесполезно, нега может только усиливаться. Секунд через двадцать ощущение резко сменяется, органы режет острое блаженство. Фэш чувствует толкающиеся внутрь пальцы, проникающие очень глубоко и растягивающие его, вскрикивает, неосознанно сам разводит колени и насаживается на них, далеко не сразу понимая, что их не существует и что это очередной трюк с часовой энергией. Уже предсказуемо всё завершается точно так же — внезапным холодом и компенсирующей наслаждение болью, оттягивающей от края и оттаскивающей в исходную точку. Обрывки звуков, которые издаёт Фэш, доходят до приглушённого рыка, он стискивает зубы, терпит и расслабляется, как только волна сходит. Тихо стонет, безрезультатно пытается вырваться, и ничем хорошим эта попытка не заканчивается — качели за пару секунд стремительным маятником пролетают всё тот же путь: его за мгновения подводят к оргазму и в конце размыкают цепь удовольствия, толкают в ледяную воду, заставляют вынырнуть и бросают обратно в норму. — Могу делать это с тобой хоть всю ночь, — неторопливо произносит Марк, без усилий описывая кончиками пальцев в воздухе восьмёрку и давая Фэшу прочувствовать слабое тепло, которое их преследует. — Либо пока у тебя не остановится сердце. — Мн… Договорить он не может, Марк подкрепляет свои слова действиями, лениво насылает на него очередной приступ, пристально следит за реакций, с ювелирной точностью искусно контролирует колебания энергии и со сдержанным довольством ухмыляется, когда Фэш вновь не получает разрядки, вновь кричит от боли. Этот звук ему нравится — сейчас и особенно минутой позже, когда томительный цикл повторяется несколько раз подряд без перерывов, и голос юноши начинает срываться на хрип. Пауз больше нет, интервалы боли и блаженства сокращаются, дышать в течение них практически невозможно. Каждая частица тела на взводе, каждая до последней в агонии и в исступлении. Сколько это продолжается, Драгоций сказать не может — явно не больше нескольких минут, но пытка так ускоряется, что каждая новая секунда начинает казаться фатальной, каждый рывок может стать роковым. Только когда Фэш уверен, что сейчас потеряет сознание, его ослепляет очередная вспышка боли, в разы сильнее всех предшествующих, но она же как разряд тока приводит его в чувство. Только когда он оказывается на грани истерики, оргазма и обморока — все три синхронно, единовременно, — страдания затихают. — Хватит… Ты выжжешь мне органы… — молит он, наконец-то глотая воздух и уже не шевелясь: двигаться он просто не может. По щекам стекает несколько слёз, смешиваясь с пóтом, но ни того, ни другого юноша не замечает. Голова слабо кружится, всё вокруг плывёт. Однако Драгоций любит жёстко — и жёстко получает. — Правда думаешь, что я наврежу твоему телу? — спокойно интересуется Марк, вновь склоняясь над ним и заглядывая в лицо. — Даже больше, чем ты навредил этому? — он внезапно указывает на самого себя, вопросительно выгибает одну бровь. Молчит, наклоняется ещё ближе, опаляет своим дыханием. — Посмотри, что с ним стало из-за тебя, — его медленная речь сходит на шёпот. — Посмотри, до чего ты его довёл. Фэш дёргает губами, не может ответить ни слова, не чувствует сил ни на что, но вдруг напрягается, даже вжимается затылком в постель. Сокрушительная тишина обостряет слух, струны мышц каменеют, кровь накаляется адреналином. Зрачки в голубых глазах вмиг расширяются от ужаса. — Посмотри, какую судьбу ты передал ему из своих рук. — Астрагор… И холодная, снисходительная улыбка впервые за ночь становится искренней: — Наконец-то. Боль захлёстывает с силой в сто крат хуже того, что было, и совершенно иначе: теперь она длительная, мучительная, без намёков на удовольствие — получать удовольствие сейчас очередь Духа. Крик звучит недолго, обрывается резко и намертво.

***

Когда Фэш открывает глаза, то ли очнувшись от потери сознания, то ли воскреснув, он лежит на прежнем месте. Через его частично обнаженное тело наискось небрежно накинуто покрывало, руки всё ещё зафиксированы по разные стороны от головы. Астрагор — доведший его до беспамятства и затем вернувший в чувство — больше не прячет свой флёр: всё пространство вокруг них залито золотистыми потоками мерцающих полупрозрачных часовых стрел. Они же проходят сквозь запястья юноши, буквально прикалывая его к поверхности, как Иисуса к кресту. Становится понятно, откуда берёт исток способность так виртуозно часовать одними жестами. Теперь Дух в обличии Марка сидит рядом, опирается на одну руку и нависает над ним, рассматривает молча и внимательно, впервые за долгие два года. Внезапно он неестественно ласковым движением убирает с лица Фэша прядь волос, заводя её за ухо, и тот не смеет пошевелиться, почти затаивает дыхание. Только когда Астрагор намеренно задерживает своё запястье у него перед глазами, юноша фокусирует взгляд и наконец-то замечает, что золотые запонки в его рукавах имеют форму фамильного символа Драгоциев — крыла летучей мыши. Подсказок была тьма. Костюм, манера речи, предпочтения, жесты, часовые навыки. Можно было догадаться хоть тысячу раз подряд, но Фэш потерял бдительность, пав на сладостную фантазию — и на какую… Образ, так искусно его подчинивший, слабо похож на Марка. Астрагор практически не притворялся. — Вот мы и встретились, дорогой пл… — Дух резко усмехается, останавливается: знакомое обращение в такой ситуации его забавляет. Он находит вариант лучше. — Предатель. Фэш сглатывает и отводит взор, чувствуя сковывающий страх и нарастающую дрожь. Это конец. Его грубо берут за подбородок. — Смотри мне в глаза, — сквозь зубы приказывает Астрагор, гневно и властно. — Как видишь, всё это время я был с тобой предельно добр: ты предал меня и всё ещё жив. А ведь ты доставил мне немало хлопот, — он вдруг вновь улыбается, мимолётно и опасно, качает головой, обводит рукой комнату: — ты же не тешишь себя фантазиями, что твоя безопасность здесь — это счастливое стечение обстоятельств? Юноша не издаёт ни звука, не понимает и не пытается понять, что тот имеет в виду. Паника захлёстывает так, как раньше окутывала боль, в мыслях вращается лишь одно осознание. Это. Действительно. Конец. — У Драгоциев много врагов, а ты Драгоций, как бы сильно ты ни мечтал это изменить, — холодно продолжает Дух. — Много кто желал использовать тебя в своих целях, против меня. Два года мои люди день и ночь тебя оберегали. Впрочем, никто больше не сможет уберечь тебя от главной опасности. От меня, — справедливо замечает он. — Время игры в безнаказанного беглеца закончилось. Я до тебя добрался, и повторить свой прошлый подвиг ты уже не сможешь. Астрагор замолкает и выжидающе смотрит ему в лицо, но Фэш лишь беспомощно размыкает трясущиеся губы, не находя ни слова против либо в своё оправдание. — Что же мне с тобой теперь делать? — с наигранной задумчивостью изрекает Дух, не добиваясь никакого ответа. — Что обычно делает Орден с такими как ты? Фэш дёргается, пытается хоть как-то вывернуть руки, пусть и отлично знает, что любые его усердия бесполезны. Да даже если бы на нём сейчас была стрела — любое сопротивление не принесло бы плодов. Секунду его шевеления игнорируют, но после флёр настигает сильнее, прибивает к месту навзничь, всеми конечностями до единой. Астрагор отпускает его лицо, отвернуться по своему желанию Фэш больше не сможет. — Таких как ты убивают полным зачасованием, превращают в статуи, — медленно произносит он, самостоятельно отвечая на свой вопрос. — Как ты считаешь, ты заслуживаешь такой участи? Даже не давая ему договорить, Фэш хрипло выдыхает: — Нет… Они оба знают, что это ложь. Оба знают, что — согласно обычаям и правилам — заслуживает: он нарушил всё, в чём клялся, нарушил Договор, нарушил доверие, нарушил закон крови. — Да неужели? — Дух с неискреннем удивлением выгибает брови, так правдоподобно для лица Марка, что Фэш не может развидеть эти жуткие сходства. Кажется, подумав о том же, Астрагор предлагает: — конечно, тебя превращать в статую совсем необязательно. Но если сделать с тобой то же, что и с твоим любовником, как мы оправдаем его жертву? Он склоняет голову, улыбается одними глазами, с притворным сожалением разводит руками, напоминает Марка всё больше и больше. Молодое тело, его проворная гибкость и игривая мимика непредсказуемо безупречно дополняют его безжалостный характер: с этой новой иронией, разбавляющей прежнее хладнокровие, любая угроза звучит ещё более пугающе, ещё безнадёжнее. Не окаймлённые морщинами глаза и уголки губ так и обещают: милосердия не будет. — Признаться, я не думал, что ты позволишь Марку подобраться к себе так близко. И не думал, что он увлечётся тобой в таком ключе, но, видимо, ничего не сближает лучше, чем томительная, долгая ненависть, месяцами ищущая и никак не находящая спуска, — с намёком рассуждает Астрагор, вновь касаясь кончиками пальцев подбородка Фэша, с опаской следящего за стрелами флёра, сопровождающими этот жест. Пульс ускоряется, хочется отстраниться, оборвать контакт. — Ведь даже когда ты сбежал, Марк продолжал ненавидеть тебя. Очень хотел заменить лучшего-любимого ученика в моих глазах, — подводит Дух, напоследок интересуясь: — как думаешь, он добился желаемого? Доволен результатом? Фэш по-прежнему молчит, дышит быстро и загнанно, часто моргает. Боится отвести взгляд в сторону, да и оторваться трудно — его взор прикован к Астрагору, к его лицу, его выражениям, осанке. Чем дольше он рассматривает Духа, чем сильнее в его образе угасает Марк, тем хуже ему становится; однако прекратить не может, как мышь перед смертью таращится на нападающего змея, вместо того чтобы пытаться спастись. Марка ему почти не жаль, но контраст в поведении наводит ужас. — И всё же, что мне с тобой делать? — риторически повторяет Астрагор. — Марк не учёл, что чтобы по-настоящему заменить тебя, надо несколько раз меня предать и исподтишка испортить все мои планы. Какую награду ты заслуживаешь за эти поступки? — Не надо никакой… — голос Фэша слаб, сорван криками. В ответ доносится приглушённая усмешка, и юноша уже понимает почему: если всё это время он правда жил под защитой и покровительством Непростых, оставить его в покое и притвориться, что его нет, невозможно. Он пытается отрицательно покачать головой, хоть как-то сдвинуться, и это получается. Когда флёр резко гаснет, юноша вздрагивает и даже порывается сесть. Ему позволяют это сделать, ценой приставленной к горлу часовой стрелы — не флёрной, а реальной. Дух держит её как меч, вывернув запястье вверх, слегка давит кончиком в сонную артерию, как будто хочет считать её равномерные пульсации. — Ты даже не представляешь, какое это удовольствие, снова видеть тебя перед собой, так близко и так явно. Понимать, что вся твоя жизнь сейчас подчинена моей воле. Знать, что ты — мой. В безраздельной моей власти. Тёмные глаза полыхают безумием, идеально под стать речи. Фэш тонет в них и больше не шевелится, чувствует металл стрелы и отлично понимает, что это значит: не флёром же Астрагор будет его зачасовывать. Пауза, однако, непредсказуемо затягивается. Решительности Духу хватает, точности решения не достаёт. Секунд через десять тишины его взор вдруг меняется — не выразительно, но Фэш за долгие годы научился считывать перемены в настроении своего наставника настолько хорошо, что узнает их даже сквозь лицо Марка. Тот передумал. Холод идёт по спине от того, как на него теперь смотрят: оценивающе, изучающе, с прищуром. Не совсем так, как на покойника, но почему-то юношу это пугает ещё сильнее — хотя он ничего не боится больше, чем полного зачасования, которое превратит его, полудуха, в духа. Астрагор хорошо знает об этом. Но ещё Астрагор знает, что молодое Время в Расколотом замке на его стороне и не покарает его за нарушение пары-тройки часодейных принципов во имя собственных скромных интересов, практически в воспитательных целях. То, что Корона не у него самого, конечно, досадно, но покуда она у одного из его учеников, и из этого можно извлечь пользу. В других временных параллелях всё складывается гораздо хуже, где-то и вовсе коронуют предателей. Последняя мысль приводит в свободную руку Астрагора небольшой предмет, вытянутый щелчком пальцев из Змиулана. — Знаешь, что это? — Вы не зачасуете меня? — Так не терпится? — холодно уточняет он. Что именно Дух держит в руках, Фэша волнует мало, есть повод для беспокойства серьёзнее. За прошедшее время он успел поверить в то, что Астрагор не станет перевоплощаться в предателя, даже в Драгоция. Более того, два перевоплощения за одну неделю — это экстремально, да и жертва Марка, как тот сам сказал, определённо не оправдается. Но что-то во взгляде Духа теперь выдаёт ему, что тот рассматривает эту перспективу и что она привлекает его всё больше и больше; и это пугает Фэша наполовину до смерти. Если бы господин хотел покончить с ним быстро, он бы давно сделал это руками ещё живого Марка, дважды приказывать бы не пришлось. Но раз он дождался этого момента, раз добился личной встречи, раз не смирился за два года… Астрагор же всегда выделял Фэша, всегда обозначал его своей главной целью, с самого начала решил, что он окажется следующим в этой очереди из роковых учеников. Естественно, что его не покидает идея забрать себе то, во что он вложил столько ресурсов, не позволяя им вот так просто истлеть или окаменеть. Даже надругаясь над ним, Дух почти не трогает его руками, лишь часовым флёром, избегает контакта с кожей, потому что в его мыслях тело Фэша — как сосуд для перевоплощения — до сих пор неприкосновенно. — Ты помнишь наш Договор? — вдруг спрашивает он. — Первый, прямо перед Алым Цветком. «Твоя душа и молодость перейдут ко мне по достижении тобой восемнадцатилетия, но дух твой будет свободен», — цитирует Астрагор, повторяет собственную реплику слово в слово. — Знакомо? Юноша сдавленно кивает, уже даже не замечает издёвку в тоне Духа, прекрасно понимающего, что Фэш помнит и их диалог, и сам Договор наизусть. Стрела упирается в шею сильнее. — Ты его нарушил, — продолжает он. — Очень зря, — его тон звучит тише, — потому что теперь я сделаю то же самое. Астрагор смолкает, даже опускает руку — ни удрать, ни тем более навредить ему Фэш не сможет, перевес сил у них значительный, особенно без стрелы. Он ожидает вопросов, но рассчитывать на диалог не приходится: юноша боится его и грядущей участи настолько, что не издаёт ни звука, словно надеется слиться в одно целое с мебелью. Это раздражает, злит. — Своё условие я, конечно, давно выполнил. А вот ты сильно задолжал мне, Фэшиар Диаман Драгоций, — громко и требовательно произносит Дух, — и ты расплатишься за это тем, что действительно будешь служить мне вечно. Когда он обращается полной формой имени, Фэш бледнеет ещё сильнее. Он вдруг обеспокоенно смотрит в глаза Астрагору, и тот даже несколько удивляется, но скорее разочаровывается, когда засекает в этом взгляде мольбу и надежду. В его собственном взоре по-прежнему нет ни намёка на милосердие. Однако убивать лучшего-любимого ученика, не изъяв из этого должной пользы, почти что грех. — Не стану скрывать, эту идею я подсмотрел в одной другой параллели, весьма интересной, — начинает он издалека. — У тебя в ней по-настоящему захватывающая судьба, а мне, увы, достаётся вот эта с виду безобидная вещь, — Дух мрачно хмыкает и раскрывает ладонь; в тот же момент над ними загорается люстра, и комната равномерно освещается. — Конечно, вернувшись сюда, я разыскал её и присвоил себе до того, как кто-то из моих родственников или небезызвестных зодчих додумался использовать её против меня. У него на руке покоится очень маленькая рыжеватая коробочка. Когда она раскрывается, внутри оказывается пусто. — «Но дух твой будет свободен», — с удовольствием растягивая слова, с откровенной иронией и как никогда торжественно повторяет Астрагор. — Ты сегодня необычайно немногословен, но раз возражений нет, — он опасно замахивается стрелой, Фэш отшатывается назад, — я возьму то, что принадлежит мне. А с тем, что останется тебе, я сделаю то, что Зодчий Круг другой параллели сделал со мной. — Нет!… — Цесонеемз! — и рука со стрелой крест-накрест рисует две фатальные полосы смерти. Смерть — это растяжимое понятия, иллюзорное. Тело Фэша Драгоция почти сразу же падает замертво — никаких каменных статуй, ни в коем случае, — и Астрагора это полностью устраивает. Не медля ни мгновения, он чертит в воздухе тонкие голубые нити, стремительно сплетающиеся в тесную, узорную паутину, насылает её на мертвеца. Внутри полупрозрачных складок часодейкой материи, подобно искре или серебристой вспышке, волнами проскальзывает его добыча, идеально попавшаяся в сеть, — молодой дух, только что сформировавшийся из зачасованного полудуха. Астрагор склоняется ближе, мановением стрелы направляя пойманную вспышку внутрь шкатулки, полностью выполненной из янтаря. Той самой, кое-где в другом времени в неудачный момент неудачно оказавшейся в руках его противников. — Цесонеемз, — повторяет он и завершает янтарение, щёлкая крышкой. Дух Фэшиара Диамана Драгоция никогда не будет свободен. Ближайшее время, наверное, год или полтора — весьма недолго, весьма милосердно — он будет запечатан здесь, в янтарной шкатулке. А после, когда Астрагор решит, что пора, ему найдётся предназначение получше. Поближе к тому, от кого он не спрячется ни в одной временной параллели, к тому, от кого его никто никогда не защитит. Садясь перед телом, Астрагор прикладывает к его груди стрелу и искусственно запускает сердце. В сознание, конечно, приходить некому — временной коридор пуст, но в этом и вся суть. Пустовать он будет недолго. Проверяя активность метки на обратной стороне шеи, Дух вызывает через собственную нескольких услужливых помощников, чтобы забрали тело в Змиулан. Пока они возятся у него за спиной, Астрагор неспешно проходится по комнате, без интереса смотрит в окно на тёмное небо первого дня лета и подбирает свой пиджак. Думает о том, что жертва Марка действительно никогда не оправдается, но что поделать — судьба правда прихотлива.