Цветок Кобальта

Одиннадцать лет прошло с тех пор, как пал Тёмный Лорд, но магический мир… увы не обрёл покоя. Министерство магии, обескровленное войной, возглавила Долорес Амбридж. Сменив бесславно почившего Корнелиуса Фаджа, она сумела удержать власть, сперва возглавив Комиссию по учёту маглорождённых, а после, позволив пеплу битвы едва осесть — заняв и главное кресло министра. Отныне её портреты в позолоченных рамах висели во всех государственных учреждениях, а указки стучали по столам в такт новым декретам. Поговаривали, будто у неё была мать-магл, которую она заперла в подвале и никогда не навещала, и, что ещё позорнее — брат-сквиб, о существовании которого Амбридж предпочитала не вспоминать. Судачили, мол именно ненависть к собственной крови двигала ею, когда она подписывала приказы о лишении магии и памяти. Правда это была или ложь, никто уже не разбирал. Уставшие от за кровопролития и геноцида разумы предпочитали свои подозрения растворять вечерним чаем и тишиной более-менее мирных ночей. Мало кого тревожило, что преследуемых законом маглорождёных так запросто хватали на улицах, увозили в безликие здания на окраинах, и возвращали оттуда уже с пустыми, потухшими глазами — без имени, без памяти, без прошлого. Чистые министерские листы и будущие серые клерки, эффектно подчеркивающие диктатуру цвета фуксии. Шли годы и без того хрупкое равновесие миров, державшееся на страхе, рухнуло, и сквозь трещины начала просачиваться дикая магия. В Лондоне то и дело гасли фонари, тени на стенах оживали, а в переулках звучали голоса мёртвых. Мир людей и магии, прежде существовавшие параллельно, теперь тёрлись друг о друга, и искры от этого трения летели во все стороны. Лондон превратился в место, где тьма сгущалась быстрее всего. Здесь патрулировали энигматы, и здесь же происходили самые жуткие прорывы. Люди научились не выходить на улицы после полуночи, не смотреть в тёмные окна и не прислушиваться к шорохам за спиной. Но в одном из старых районов, где ещё сохранились малоэтажные дома с резными фасадами и уютными двориками, жизнь текла по-другому. Здесь пахло не гарью и страхом, а пирогами и топлёным маслом. Дом брата Долохова встретил Антонина теплом и гомоном, от которых хотелось зажмуриться от удовольствия. — Проходи, не стой в дверях, — Надежда, полная румяная женщина с вечно выбивающимся из-под платка локоном, подхватила его под руку и потащила в столовую. — Ужин стынет. Осип, ты чего сидишь? Накладывай гостю. — Какой он гость, — проворчал брат, но подвинулся, освобождая место. Дети уже сидели за столом: старший, Алексей, угрюмый подросток с отцовской хмуростью, ковырял вилкой в тарелке; младший, Дмитрий, тощий, как жердь, с острыми коленками и вечно взлохмаченными русыми волосами, качался на стуле и оживлённо о чём-то щебетал. — Дима! Не вертись юлой! — Надежда беззлобно прикрикнула, выставляя в центр стола пышущее жаром блюдо. — Дядя Антони приехал! Младший семейства наконец заметил Долохова. Выскочив из-за стола, он повиснул на его руке. — Отцепись, — Антонин для проформы скривился, но даже так племянника не оттолкнул. Мальчишка как и его мать пах молоком и сном, веснушки рассыпались по переносице, а глаза — тёмные, с хитринкой — смотрели с обожанием, которого Долохов не заслуживал, но принимал как должное. — Садись, — Осип кивнул на стул. — Надя старалась. Ужинали они долго (по меркам Антонина). Надежда трелью рассказывала о свежих сплетнях, попутно подкладывая всем пирожки — с капустой, с яйцом, с мясом. Осип молчал, уступая место в словесной баталии жене и отпрыскам. Без особого аппетита жуя, он краем глаза следил за братом. Антонин же не отказывал себе в гастрономическом смаковании. Он наслаждался теплом и сытостью, которые редко испытывал в Малфой-мэноре. — Ты похудел, — наконец озвучил старший брат. — Работа. — Работа, — Осип скривился. — На этого мальчишку? Самому не смешно?! Антонин облизнул жирный от масла палец и посмотрел на брата в упор. — Драко широко перешагнул Люциуса. В нём больше амбиций и чувствуется жёсткое плечо власти. Ты не хуже меня знаешь, что война способна заставить повзрослеть даже самых инфантильных среди нас. Осип не ответил, только отвернулся к окну, за которым клубился туман. Надежда вздохнула, насильно вытерев чумазый рот младшего сына. … После ужина Долохов передал Осипу увесистый кожаный сверток. — Держи. — Ты зачем? Мы же… — брат взял, не глядя, взвесил на ладони. — Не нищие, знаю. Но лишним не будет. Старший Долохов сунул сверток в карман домашней жилетки, не сказав спасибо. Антонин не обиделся. Когда настало время прощаться, Дмитрий снова повис на дяде. — Дядя Антон, ты уже уходишь? Антонин присел на корточки, потрепал мальчишку по макушке. — Беги спать, пока мать не начала ругаться. Будешь слушаться родителей — в следующий раз привезу подарок. — А какой? Глаза Димы восторженно расширились. — Сюрприз. — Ну вот… Мальчишка разочарованно протянул, чмокнул его в щеку и умчался наверх. Надежда, отвесив сыну легкий подзатыльники, и этим спровоцировав заливистый смех ребенка, подошла следом, привстала на цыпочки и поцеловала мужчину в другую щеку. Поморщилась. — Господи, вот в какого мой муж отращивает бороду. Ей-богу, ещё немного, и вы станете похожи на медведей. — Не ворчи, женщина, — Долохов усмехнулся. Несмотря на простоту и в чём-то наивность — Надя ему нравилась. Хорошая женщина. А ещё дура, коль решила связаться с их семейством. — Приезжай, когда проголодаешься по-настоящему, — Надежда сунула ему в карман салфетку со свертком. — Не мелькай на пороге, как привидение. Дорохов не ответил. Скупо кивнув, он вышел на крыльцо. В кармане лежал кусок пирога — любимый, с капустой и хрустящей корочкой. Глубокий вдох тяжелого от сырости воздуха, и он двинулся вдоль улицы, неспешно, чеканя шаг. Начищенные до блеска сапоги глухо стучали по мокрому асфальту. Туман клубился у ног, щипал горло. Он любил это ощущение — промозглость, холод, когда никто не лезет в голову. Попутно заскочив в круглосуточную лавку на углу, Антонин прикупил у полусонного старика пачку табака и табачный лист. — Сдачи не надо, — пара монет звучно упали на металлический стол, и едва не соскользнули за край. Благо, сухие крючковатые пальцы хозяина лавки успели их подхватить. — Славной ночи, господин энигмат. Его уже не услышали. Набережная тянулась вдоль Темзы, чёрной и маслянистой лентой. Антонин остановился у парапета, достал табачную бумагу и ловко скрутил плотно набитую папироску. Зажав ту меж зубов, он намуслявил терпкий кончик, распробовав качество табака. Слюна тут же стала вязкой и вяжущей. Мужчина зажмурился сытым котом. Вкус свежего табака был сродни первому глотку холодного магловского пива — единственной вещи, которую эти рохли умудрялись нормально варить. Папироска сама по себе зажглась. Оранжевая полоска тлеющей бумаги активно поползла выше от глубокого вдоха. Из крупного носа на выдохе повалил густой дым. Выполнив пару затяжек, Долохов собрался уже трансгрессировать, представив гостиную Малфой-мэнора, как внезапно над его головой погас фонарь. И ещё один. Ещё. Антонин не выдохнул. Затяжка застряла в лёгких, дым заперся в горле. Тьма поползла по набережной — плотная, живая, давящая на плечи, на грудь, на затылок. Медленно, плавно, будто зверь, почуявший добычу, Долохов вынул из-за пазухи палочку. Дыхание участилось. Кровь заиграла в жилах, разгоняя остатки вечерней тяжести. Охота. — Давай, — шепнул он в темноту. Сплюнув папиросу, мужчина принялся насвистывать. Старую мелодию, которую напевала мать во время преследования грязнокровок — их предсмертный марш. — Я тебя чувствую … Глаза Долохова щурились, ловили каждую тень, каждое движение за гранью света. Шорох. Слева. Он резко обернулся, палочка уже метилась: — Сектум… Не успел. Что-то жесткое, холодное, живое обвило шиколотки. Рывок. Резкий, нечеловеческий. Земля ушла из-под ног. Тело ударилось о брусчатку, плечо хрустнуло, боль вспыхнула, но он не успел закричать. Его поволокло в переулок. Ступени лестницы били по спине, брусчатка сдирала кожу с пальцев. Палочка вылетела из руки. Мелькнула в воздухе, стукнулась о камень, покатилась в сточную канаву. Вслед из кармана пальто выскользнул сверток. Кусок пирога упал в лужу и размозжился о камень. Запах укропа и масла смешался с вонью Темзы. Долохов успел увидеть только ярко-желтые глаза. Они смотрели на него из темноты без жалости, без страха, без сомнения. А потом на лицо ему упала тень. На брусчатке остались лежать две вещи: палочка, откатившаяся к решётке ливневки, и раздавленный кусок пирога, начинка которого вывалилась наружу. Любимый кусок. С капустой. С хрустящей корочкой.

***

Тишина менора давила на уши так, что слышно было, как пыль оседает на карнизах. Драко резко поднялся с постели, и направился к панорамному окну. Простыня, сползшая за ним на паркет, обнажила бледное тело с синеватыми прожилками вен и шрамов. За стеклом стояла предрассветная ночь, не обремененная ликом луны. Драко видел только собственное отражение: размытые очертания плеч, грудной клетки, неясный силуэт головы. Но вглядевшись пристальнее, он заметил, как черты его лица в стекле начали меняться, обретая знакомые очертания, — из темноты на него смотрел отец. Те же острые скулы, тот же холодный разрез губ, те же глаза, серые, как зимнее небо над поместьем. Драко моргнул, и видение исчезло, оставив после себя лишь легкое покалывание в затылке и горький привкус во рту. По спине, от лопатки до самого копчика, горело. Шрам, оставленный тётушкой Беллатрисой, когда он не успел увернуться от Круциатуса, и проклятие зацепило поясницу, распоров кожу вдоль позвоночника — мерзко саднил и ныл, отдавая тупой болью в основание черепа, и заставляя морщиться от каждого неловкого движения. Поттер... Драко скривился от непрошеной мысли. Интересно, у того его шрам тоже так ныл перед чем-то? Перед битвой? Перед смертью? Он не стал додумывать. Не сейчас. Драко потянул шею, разминая затекшие позвонки, и услышал за спиной шорох — любовница на эту ночь проснулась. Имени он не запомнил, да и не пытался. Она была худой и тщедушной, с выступающими ключицами и тонкими запястьями, которые легко можно было обхватить пальцами одной руки. Волосы цвета мокрой соломы, а кожа серая, почти прозрачная, с синеватыми прожилками, просвечивающими на висках. Она напоминала ему голодную кошку, которую приютили из жалости, но которая так и не научилась доверять. Девчонка приблизилась и остановилась за спиной. Драко ощутил тепло её липкого после сна тела, и услышал её дыхание, чуть сбитое и неуверенное. Её губы рассекли воздух у его плеча. Малфой чуть дёрнулся, не позволяя себя коснуться и, что важнее —надумать чего-нибудь лишнего. Девушка отшатнулась, сменив обиду тем пониманием, которое приходило ко всем ним, едва они переступали порог его спальни. — На столе конверт, — Драко, не оборачиваясь, указал направление. — Можешь быть свободна. Сзади повисла пауза. Девушка, кажется, хотела что-то сказать, но передумала. Он сам представил, как она сжала губы, и в этом движении считалась бы тонкая обида, которую она проглотила вместе с собственной гордостью. Потом раздались шаги к столу и шорох бумаги. — Эльф проводит тебя до уличной арки, — чеканил слова, даже не повышая голоса. — Оттуда трансгрессируешь строго до клуба. — Мы ещё увидимся? — тихий, почти детский голос с ноткой надежды. Малфой промолчал. В голове вертелось очевидное отрицание, совет, напутствие, но он выбрал короткое, не требующее объяснений: — По ночам на улицах не ошивайся. Девушка кивнула — он ощутил этот кивок по движению воздуха и по тому, как она выдохнула, принимая ответ. Потом раздался едва слышный скрип двери, хлопок эльфийской трансгрессии, и снова наступила тишина, плотная, давящая, гулкая. Драко отошёл от окна и направился к гардеробной. Руки двигались автоматически, без участия мыслей — чёрные брюки из плотной шерсти, чёрная рубашка с высоким воротником, чёрный жилет, облегающий торс, чёрный сюртук с серебряными пуговицами. Каждый слой ткани добавлял веса, который он носил в себе уже столько лет. Он застегнул пуговицы до самого верха и только после этого подошёл к постаменту, где на бархатной подушке покоилась маска. Кобальт тускло блеснул в полумраке спальни. Тысячи крошечных змеек, сплетённых в единое целое, образовывали морду волка — оскаленную, с горящими рубинами вместо глаз. Каждая чешуйка, каждое звено этой удивительной работы были выполнены вручную, и на свету маска казалась живой, будто змеи шевелились, стремясь ужалить неосторожного. Драко провёл пальцами по холодному металлу, оценивая подушечками насколько искусно было выполнено его бремя. Его делегированный символ власти. Эта маска напоминала о том, что он остался последним. Последним из семьи Малфоев. Последним из наследников Лестрейнджей. Два древних рода, уничтоженных войной и чистками, сплелись в этом зверином лике, который навсегда прирос к его лицу. Он взял волчью морду обеими руками. В взвешивающем движении чуть потряс её. Надел. Металл колко коснулся кожи, и мир за стёклами рубиновых глаз стал другим — более чётким, более враждебным, более правильным. Драко Малфой — Кобальтовый Энигм, один из пяти, кто держит магический мир в узде. Титул, который он не выбирал, но который стал его единственным оправданием. Он принял это бремя не сразу. В первые годы оно давило на плечи так, что по ночам он просыпался в холодном поту, чувствуя, как бетонные плиты города сжимаются вокруг его грудной клетки, не давая вздохнуть. Но годы шли, и тяжесть перестала ощущаться во многом потому, что она срослась с костями, его сущностью. Теперь он не замечал её, как не замечают собственное дыхание или биение сердца. Драко провёл пальцами по холодной морде, проверяя, надёжно ли закреплена маска, и вышел из спальни в коридор, где его уже ждало зарево нового дня. Старые дедовские часы в холле отбили пять утра бронзовым маятником. Драко остановился в центре мраморного пола, вытянул руку и негромко, но чётко произнёс: — Локас. Алая вспышка хищных глаз. Тишина вздрогнула, и воздух перед ним начал сгущаться, формируя тёмные силуэты. Они появлялись из ниоткуда — от стен, из углов, из теней под лестницей. Мужчины и женщины в чёрном одеянии с серебряной вышивкой герба их логова — волка с разинутой пастью и змеей, оплетающей его шею. Тринадцать старших энигматов или теней — те, кто когда-то сражался по разные стороны баррикад, бывшие пожиратели и авроры, теперь стояли плечом к плечу, ожидая его слова. Первым заговорил Яксли — сутулый, с глубокими морщинами на лице и вечно прищуренными глазами. Он шагнул вперёд, поклонился и доложил, что в восточных кварталах всю ночь было тихо, никаких прорывов, но патрульные слышали странный запах — гнилой и сладкий, похожий на перезревшие фрукты. За ним выступила Септима, бывшая аврор со шрамом через всю щёку, и коротко бросила, что мосты под контролем, но один из её людей заметил, как фонари на набережной гасли сами собой около часа ночи. Другие энигматы докладывали по очереди: Макнейр — о порядке в доке, Эйвери — о затишье в переулках, и следом Ли Джордан, бывший студент Гриффиндора, чьи пальцы всё ещё помнили, как метали заклинания в битве за Хогвартс, а теперь он служил Драко, потому что Министерство забрало его младшую сестру. Он говорил скупо, почти без эмоций, только цифры: три патруля вернулись, один ещё не вышел на связь. Драко выслушал всех, не перебивая, сложив руки за спиной. — Где Долохов? — он кивнул на пустое место возле Эйвери, как только возникла пауза. Тени переглянулись. Яксли кашлянул, опустив глаза. — Антонин должен был патрулировать южную набережную. Его пост сдали в полночь, но после этого никто его не видел. Связи нет. — Не вышел на связь? — риторическое уточнение за которым шрам заныл ещё пуще. Малфой махнул рукой. — Садитесь. Энигматы мрачными силуэтами молча разместились за длинным столом. Как только последний из них коснулся стула, перед каждым появились тарелки с горячей кашей, подносы с тостами и беконом, кувшины с тыквенным соком и кофе, паром поднимающимся над чашками. Драко сел во главе стола. — Приятного аппетита. Зал тот час заполнился скрежетом вилок и живыми гулом. Первым заговорил Макнейр, жуя и не глядя на Драко: — По данным за вчерашний вечер, стерилизовано ещё четырнадцать маглорожденных. Семь из них пытались бежать, но их поймали на границе с Шотландией. Ещё троих взяли в Косом переулке, прямо средь бела дня. — Двадцать три за неделю, — добавил Эйвери, отхлебнув сок. — Амбридж довольна. Говорят, она лично присутствовала на процедурах в четверг. Любит смотреть, как они пустеют глазами. — Вот оно как, — пробормотал Ли Джордан, не поднимая взгляда от тарелки. — И мы тут сидим, жрём, пока они... — Заткнись, — оборвал Яксли. — Не место. Драко не вмешивался. Он отрезал кусок бекона, поднёс ко рту и замер. Над ними дрогнула люстра. Сначала едва заметно — качнулись подвески, звякнул хрусталь. Потом сильнее, будто нечто тяжелое ударило в основание дома. Энигматы как один замерли. — Что за черт... — начал было Макнейр, но не договорил. Дверь в зал аудиенций с грохотом распахнулась, впуская запыхавшегося домовика. Старый, морщинистый, с выпученными глазами и трясущимися руками. Он упал на колени прямо перед Малфоем и зачастил, заикаясь: — Хозяин! Хозяин, там, в саду... Оно растёт, пробивает землю... Фонтан, хозяин, фонтан разбит, и корни... корни везде! Оно большое, очень большое, и шевелится... Драко нарочито неспешно поднялся, отодвинув стул. Шрам на спине полыхнул острой, режущей болью — он понял. Не зря тянуло, не зря. — Все за мной! Они выбежали на мраморную террасу и замерли. Самый древний фонтан сада, возведённый ещё со времён юности деда Драко, был разнесён в щепки. Каменные плиты вокруг вздыбились, потрескались, разошлись в стороны, как лёд под напором половодья. Из-под земли рвалось нечто огромное, тёмное, пульсирующее. Толстые, покрытые шипами корни-стебли, пробивали газоны, обвивали статуи, поднимались всё выше, заслоняя небо. Гигантский подсолнух. Нераскрывшийся бутон, размером с обеденную люстру, нависал над ними, качаясь на толстом, уходящем глубоко в землю стебле. Багровый, с алыми прожилками, и источающий гнилостно сладкий запах — цветок достигал семи метров в высоту и всё продолжал расти, медленно, но неуклонно, ворочая землю вокруг. Энигматы выхватили палочки, встали в круг, готовые к бою. Драко шагнул вперёд, рассматривая чудовище. — Никто не стреляет. Ждём. Один из теней не выдержал, присел на корточки и провёл пальцами по пульсирующему стеблю, который пробил землю у самых его ног. Пальцы окрасились в красное. Он поднёс руку к лицу, понюхал, лизнул. — Кровь, — хладнокровная констатация. — Это чья-то кровь. Малфой вплотную приблизился к бутону. Восходящее солнце наконец выглянуло из-за горизонта, прорвало слой облаков и ударило лучами в налитый бутон. Тот дрогнул, зашевелился — и начал раскрываться. Медленно, сочно, с хрустом лопающихся чешуек и треском раздираемой ткани. Лепестки откидывались назад, открывая тёмную сердцевину. На Драко упала капля. Тёплая, липкая, алая. Стёкла рубиновых глаз заволокло. — Мать твою! Сердцевина подсолнуха полностью раскрылась. И там, где должны были быть семена, на тонких нитях, опутанная корнями, висела голова Антонина Долохова. Глаза его были открыты, рот перекошен в последнем крике, а лоб украшала алая, ещё сочащаяся кровью метка — перевёрнутый и перечёркнутый треугольник.