Бесконечное лето: Эра милосердия. Акт 3.

Акт 3 День 6.

Маленькая Славя стояла на цыпочках, вытянув руки к верхней полке старого деревенского шкафа. Пальцы скользили по корешкам, пока не нащупали нужный — потрёпанный, с выцветшей обложкой, на которой едва угадывались очертания леса и ручья. В соседней комнате гремел отец. С кем-то ругался — судя по интонациям, с очередным соседом. Славя давно научилась не вслушиваться. Эти крики были таким же привычным фоном, как запах сена и мычание коров по утрам. Она схватила книгу и бесшумно юркнула под одеяло. Кровать жалобно скрипнула. Славя замерла. Голоса не стихли — не услышали. Она натянула одеяло до подбородка, достала из-под подушки старенький фонарик, который берегла как зеницу ока, и щёлкнула кнопкой. Тонкий лучик света выхватил из темноты страницу. «Жизнь лесных муравьёв устроена не менее сложно, чем жизнь людей, — читала она, водя пальцем по строчкам. — У них есть разделение труда, они выращивают потомство, защищают свой дом от врагов и даже умеют предсказывать погоду. Если муравьи спешат домой и заделывают входы в муравейник — жди дождя...» Славя зажмурилась, представляя: огромный муравейник, тысячи маленьких тружеников, которые суетятся, тащат веточки, охотятся на гусениц. Ей так хотелось увидеть это своими глазами. Когда вырастет, она станет учёным, будет ездить в экспедиции, изучать леса, поля, реки... — Опять читать! Одеяло слетело одним рывком. Славя вздрогнула, выронив фонарик, и зажмурилась от яркого света. Над ней возвышался отец. Большой, мощный, с короткой бородой, из-под которой виднелась толстая шея. Руки — как коряги, мозолистые, тяжёлые. Он смотрел на дочь так, будто застал её за страшным преступлением. Несколько секунд он просто сверлил её взглядом. Потом резко выхватил книгу. Страницы жалобно зашуршали в его грубых пальцах. — Завтра не выспишься, а тебе с братом в поле идти! Ты что себе позволяешь?! Он повернулся к двери и заорал так, что, наверное, соседи за три дома услышали: — Ольга! Я сколько раз говорил — отнять у неё эту книгу?! В дверях показалась мать. Длинная юбка, кофта с длинным рукавом, платок, из-под которого выбивались русые пряди — такие же, как у Слави. Взгляд потухший, усталый. Так смотрят женщины, которые давно привыкли, что их мнение ничего не значит. — Да Дима, ну перестань... — тихо сказала она, пряча глаза. — Устала же за сегодня. Пусть почитает немного. — Библию пускай читает! — отрезал отец. — Слово Божье — полезно. А эту дрянь я завтра сожгу. Он швырнул книгу на пол и вышел, громко топая. Мать постояла ещё секунду, глядя то на дочь, то на валяющуюся книгу, вздохнула и вышла, прикрыв за собой дверь. Славя осталась одна. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяли собаки. Она сползла с кровати, подняла книгу, прижала к груди и забилась в угол, накрывшись одеялом с головой. Слёзы текли по щекам. Но она не всхлипывала. Научилась Наверное, если смотреть сквозь годы, вспоминается только хорошее — так устроена человеческая память. Она отсеивает боль, оставляя лишь тёплые, размытые картинки. Но у меня этих тёплых картинок было не так много. И все они... все они были связаны с книгами. Я не помню, во сколько научилась читать. Мама говорит — очень рано, лет с трёх. Мне самой трудно в это поверить: трёхлетний ребёнок, который складывает буквы в слова? Но мама не врёт. Она вообще редко говорила неправду. Просто не умела. В нашей семье это не было в почёте — умение читать. Особенно у девочки. Всё моё детство я провела, доя коров, убирая курятник и пропалывая грядки. Много грядок — бесконечных, кажется, на всю жизнь. Картошка, свёкла, морковь, лук. Я помню, как болела спина после прополки, как въедался в кожу запах куриного помёта, от которого, казалось, невозможно отмыться. Я родилась в городе. Но помню это с трудом. Какие-то обрывки: высокая лестница в подъезде, запах типографской краски — может, рядом была библиотека? — мамина рука в моей. Я бы, наверное, даже не знала, что это за город, если бы не отметка в паспорте. Родители при мне о нём не говорили. Словно его никогда и не было. А потом рухнул СССР. Город, где мы жили, остался без работы. Заводы встали, люди разбегались кто куда. Отец — он всегда был практичным — принял решение. У него была троюродная сестра в деревне, в Орловской области. Он съездил, посмотрел, вернулся и сказал: собираемся. Там можно поднять хозяйство, прокормиться. Так мы оказались в деревне Строгино. Поначалу мне даже нравилось. Лес рядом, речка, простор — не то что душная городская квартира. Но отец с каждым годом становился всё мрачнее. Всё больше уходил в религию. Не в ту светлую веру, о которой пишут в книгах, а в какую-то свою — тёмную, суровую. Он говорил, что город развратил людей, что только в труде и молитве — спасение. Что женщина должна молчать, слушаться мужа и растить детей в страхе Божьем. Хозяйство у нас было не то чтобы большое. Две коровы, десятка два куриц, иногда свиньи — но они долго не задерживались, шли на мясо. Всё это нужно было обслуживать. С утра до ночи. Без выходных, без праздников, без права на отдых. А книги... Книги отец называл бесовским искушением. Особенно те, что не про Бога. Про природу, про животных, про дальние страны — это было хуже всего. «Чего вылупилась? — кричал он, если заставал меня за чтением. — В поле иди, работай! Нечего мозги пудрить!» Я научилась прятаться. Читала ночами, под одеялом, с фонариком. Читала, когда он уезжал на рынок. Читала в лесу, куда убегала под предлогом собирать грибы или ягоды. Книги становились моим окном в другой мир — туда, где не пахнет навозом, где не надо вставать в четыре утра, чтобы подоить коров, где можно просто жить. Думать. Мечтать. Библию я тоже читала. Не потому что хотела, а потому что отец заставлял. «Полезно для души», — говорил он. Но Библия была для меня такой же книгой — я искала в ней ответы, пыталась понять, почему мир устроен так жестоко. Почему нужно страдать, чтобы попасть в рай? Почему тот, кто создал леса и реки, зверей и птиц, хочет, чтобы мы жили впроголодь и не смели мечтать о большем? Ответов я не находила. Ни в Библии, ни в отцовских проповедях, ни в молчаливых вздохах матери. Я просто ждала. Ждала, когда вырасту. Когда смогу уехать. Когда никто не посмеет отнять у меня книгу и сказать: «Это дрянь, сожгу». Из воспоминаний меня вывел стук в дверь. Громкий, резкий, неожиданный — он ворвался в мысли, разбивая хрупкую оболочку прошлого вдребезги. Я вздрогнула, но не открыла глаза. Ещё несколько секунд позволила себе побыть в темноте, на границе сна и яви, где можно было притвориться, что ничего не случилось. Смена караула, наверное. Что там, за дверью, я не знала. Меня заперли. В чёртовом лагерном бараке. Я села, оглядываясь. Место было незнакомым — или я просто не помнила его. В две тысячи восьмом, когда я была здесь впервые, этих бараков вроде не было. А может, просто не замечала. К счастью, кто-то додумался прорубить пару окошек. Небольших, под самым потолком — не выглянуть, не сбежать, но хотя бы понять, какое время суток. Серый, бледный свет уже сочился сквозь мутное стекло. Утро. Совсем раннее. Ночь я провела на каких-то мешках, набитых чем-то не очень твёрдым. Мука, наверное. Или зерно. Они продавливались под тяжестью тела, принимали его форму, но спать было жёстко. Впрочем, я почти и не спала — так, проваливалась в тревожную дремоту, из которой меня то и дело выдёргивали кошмары. Я обхватила голову руками. Пальцы запутались в волосах — спутанных, грязных, пахнущих озером. Сколько всего случилось за эти сутки? Казалось, прошла вечность. Значит, он всё знал. Гранин. Знал с самого начала и не подавал виду. Играл со мной, как кошка с мышкой, позволял делать то, что я считала своим тайным планом, а сам только посмеивался, наблюдая за моими потугами. Всё, к чему я готовилась, втиралась в доверие, рисковала, — всё пошло по одному известному месту. Мысль была горькой, обжигающей. Я сжала зубы, чтобы не застонать в голос. Да и чёрт с ним. С Граниным, с его планами, с этим проклятым лагерем. В конце концов, я всегда знала, на что иду. Знала, что могу провалиться. Знала, что могу не вернуться. Но Миша... Что теперь будет с ним? Эта мысль ударила наотмашь, вышибая воздух из лёгких. Стыд — горячий, липкий, невыносимый — пронизал с головы до пят. Я сжалась, обхватив себя руками, словно пытаясь защититься от этого чувства. Это я его втянула. Я во всём виновата. Ещё позавчера он был для меня никем. Просто объектом. Разменной монетой в большой игре. Я смотрела на него и видела только инструмент — удобный, нужный, совершенно не важный сам по себе. Мне даже в голову не приходило, что он может быть человеком. Живым. Настоящим. А он... Я даже не уверена, что встречала таких. Я сжалась ещё сильнее, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Глупые, бесполезные слёзы, которым нет места здесь и сейчас. Но за эти двое суток что-то изменилось. Я не знаю, когда именно. Может, в тот момент, когда он бросился спасать Лену, хотя знал, что она — всего лишь дубликат. Может, когда сидел со мной у озера и слушал мои глупые рассказы о детстве. Потому что теперь, когда он в руках Гранина, когда его, скорее всего, уже нет, когда я даже не знаю, жив ли он... Я поняла, что он для меня значит. Что-то в нём было такое, что в людях встречается очень редко. Что-то настоящее, глубокое, невыдуманное. Какая-то особенная человечность, которая не позволяет пройти мимо чужой боли, не позволяет предать, не позволяет сдаться. Даже когда всё против тебя. Даже когда ты сломлен и раздавлен. Миша... Я закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Я не училась в школе. Отец был против. Для него школа была рассадником греха, местом, где детей учат не тому, чему нужно, где они набираются скверны от сверстников и учителей-безбожников. «Девке образование ни к чему, — говорил он. — Главное — хозяйство вести, мужа слушаться, детей растить. А буквы и так сложит, если надо». К счастью для меня, мама настояла на домашнем обучении. Это был, пожалуй, единственный случай, когда она осмелилась перечить отцу. Не знаю, чего ей это стоило — может, ночных скандалов, может, молчаливых обид, может, чего похуже. Но она выстояла. Учиться в нормальном понимании мне приходилось нечасто. Деревня, вечные дела — коровы, куры, огород, сенокос, заготовки. Руки вечно в мозолях, спина болит, глаза слипаются от усталости. Но когда выпадала свободная минута — зимними вечерами, в редкие дождливые дни, — я садилась за учебники. И схватывала всё буквально на лету. Странное это было чувство: открываешь книгу, читаешь параграф — и понимаешь. Сразу, целиком, будто внутри включается какой-то механизм. Математика, русский, история, география — всё ложилось в голову ровными рядами, как кирпичики. Я не учила — я впитывала. Каждый год я без проблем сдавала экзамены в местной школе. Приходила, писала контрольные, отвечала на вопросы — и уходила обратно в своё деревенское заточение. Учителя только качали головами: — Как такая талантливая девочка — а учится дома? Тебе в город надо, в хорошую школу, в институт потом... Я молчала. Что я могла им сказать? Что отец не пустит? Что моё место — в поле и в хлеву? Что единственная книга, которую он одобряет, — это Библия? Я любила все предметы. Правда. Даже скучную историю с её датами и войнами, даже математику с её непонятными формулами. Мир за пределами нашей деревни казался таким огромным, таким неизведанным, таким манящим. Но особенно хорошо мне давались биология и химия. Не потому что я была особо талантлива в этих дисциплинах — хотя, наверное, и это тоже. А потому что они были любимыми. Потому что в них говорилось о том, что я видела вокруг. Химия объясняла, почему скисает молоко и почему хлеб поднимается на дрожжах. Биология рассказывала, как прорастает семя, как дышат листья, почему одни птицы улетают на юг, а другие остаются зимовать. Я читала учебники тайком, по ночам, и представляла, что когда-нибудь смогу изучать всё это по-настоящему. В лаборатории. В поле. В лесу. С микроскопом и пробирками, а не с подойником и тяпкой. Так шли месяцы, годы. Я росла, набиралась знаний, становилась старше. И с каждым годом всё отчётливее понимала: здесь я не останусь. Отец уходил в религию всё глубже. Если раньше это было просто благочестие — молитвы перед едой, походы в церковь по воскресеньям, — то теперь это превращалось в одержимость. Он читал только Библию, другие книги называл бесовскими, икон в доме становилось всё больше. Ему удалось даже привлечь к своей вере соседей — сначала одну семью, потом другую. Они собирались у нас или у них, читали Писание, пели псалмы, обсуждали, как жить праведно. Секта, если называть вещи своими именами. Мать молчала. Она вообще молчала последние годы — только вздыхала тяжело да смотрела куда-то в пустоту остановившимися глазами. Иногда мне казалось, что она уже не здесь. Что душа её ушла куда-то далеко, оставив в деревне только усталое, измученное тело. Старший брат уехал, как только ему стукнуло восемнадцать. Просто собрал вещи и ушёл. Не попрощался толком, не объяснил. Куда, зачем — никто не знает до сих пор. Ох и орал же отец! Скандалы закатывал каждый день, кажется, целый месяц. Кричал, что сын предал его, предал Бога, предал семью, что пропадёт в городе в грехах и разврате. Мать плакала молча, утирая слёзы кончиком платка. О брате я ничего не знаю до сих пор. Жив ли? Где? Что с ним? Иногда я думаю о нём, и мне становится больно. Мы не были близки — разница в возрасте, да и он всегда держался особняком. Но он был моим братом. Частью той маленькой вселенной, которую я знала. Средний брат остался. Он был ближе к отцу, слушал его, помогал по хозяйству, ходил на эти сборища. И, кажется, тоже верил во всю эту хрень. По крайней мере, делал вид, что верит. Мы почти не разговаривали. Он смотрел на меня странно, будто я была чужой. Может, так оно и было. А я ждала. Выжидала. Понимала, что поступлю как старший брат — уеду, как только смогу. Но не подавала виду. Напротив — старалась быть незаметной, послушной, правильной. Помогала по хозяйству, не спорила, не перечила. Читала тайком, пряча книги под матрасом. Копила знания, как копят монеты в кубышку. Я знала: однажды это пригодится. Я подняла голову, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Сердце забилось чаще. Кто там? Гранин? Его головорезы? Или, может быть... Дверь открылась. В проёме, подталкиваемый дулом автомата, стоял Ротман. Сзади маячил один из бойцов в балаклаве — тот самый, что был в командном центре. Он грубо втолкнул старика внутрь и захлопнул дверь. Лязгнул засов. «И ты попался, старый дурак», — с мрачной усмешкой подумала я. Мы уставились друг на друга. Как будто впервые видели. Хотя видели — и не раз. В разных обстоятельствах, в разных циклах, в разных жизнях. Но так — запертые в одном бараке, под охраной людей Гранина, — ещё не было. — Полагаю, Славяна, вы бы предпочли другую компанию, — произнёс он наконец, оправляя свой неизменный пиджак. Голос звучал устало, но с какой-то странной, почти театральной вежливостью. — Но могу вас заверить: меня не спрашивали. Я закатила глаза. Даже сейчас, в этой дыре, он не мог не играть. Не мог не быть этим своим — вежливым, учтивым, немного высокомерным. Таким, каким я его помнила с тех самых проклятых экспериментов. — А где Михаил? — спросил Ротман, оглядывая барак. Будто надеялся увидеть его где-то в углу, на мешках с мукой. Вопрос ударил под дых. Я отвела взгляд. — Михаила нет. Ловушка желаний. Я ничего не смогла сделать. Ротман помолчал. Потом тихо сказал: — Жаль это слышать. — Жаль? — Я вскинулась, в голосе зазвенела злость. — Тебе жаль? Это ты придумал эту ловушку, ты! Твои идиотские эксперименты, твоя «эра милосердия» — это всё к этому привело! — Я знаю, — ответил он спокойно, и это спокойствие почему-то обезоружило. — Я знаю, Славяна. И мне правда жаль. Я отвернулась, чувствуя, как снова подступают слёзы. Не хватало ещё при нём плакать. — Ты знаешь, где он сейчас может быть? — спросила я через силу. Ротман покачал головой. — Понятия не имею. Где угодно. В любом из параллельных лагерей, в ловушке, в системе... Главное, чтобы его не эвакуировали наружу. Это безумно опасно. Я молча покачала головой. Опасно. Всё опасно. И ничего нельзя сделать. — Вы знаете этих людей? — спросил Ротман, кивая на дверь. — Знаю. Гранин и его люди из ЧВК. Я тут оказалась раньше вас. Как обстановка в лагере? Ротман вздохнул, прошёл к мешкам и тяжело опустился на один из них. Старый, уставший, почти сломленный. Но в глазах всё ещё теплился огонёк — тот самый, исследовательский, цепкий. — Как обычно, — ответил он. — Не считая того, что по лагерю ходят вооружённые люди и пугают своим внешним видом пионеров. Интересно, к чему они готовятся. Я пожала плечами. Понятия не имею, к чему готовится Гранин. — Надо выбираться отсюда, — сказала я твёрдо. Ротман посмотрел на меня с усталой усмешкой. — Может, и надо, Славяна. Только вот куда идти? Мы в тюрьме, которая в тюрьме, и которая, я полагаю, ещё в одной тюрьме. Я хмыкнула. Сарказм — наше всё. — Надо же, ты признал лагерь тюрьмой. Как иронично. Забыл уже, что сам её такой и создавал? Ротман вздохнул. В этом вздохе было столько всего — годы, ошибки, сожаления. — Я никогда не хотел создавать тюрьму, — тихо сказал он. — Мне жаль, что у вас остались только такие воспоминания. Я не хочу делать из себя святого. Я перед всеми вами, возможно, виноват. Но я действовал исключительно из добрых побуждений. Он помолчал, глядя куда-то в стену, сквозь неё, сквозь время. — Но, как хорошо сказал ваш друг Михаил, — добавил он тихо, — благими намерениями выстроена дорога в ад – или крайней мере он это имел в иду, я полагаю. Я молчала. Что тут скажешь? Он прав. Во всём прав. И в том, что виноват, и в том, что хотел как лучше, и в том, что дорога эта привела туда, куда привела. Мне семнадцать. Я только что закончила школу — с отличием, между прочим, хотя кто бы знал. Получила диплом, спрятала его в тайник под половицей, туда же, где лежали мои сбережения. Я уже твёрдо знала, чего хочу. МГУ. Биологический факультет. Никто не знал. Только я. Это был мой секрет, моя мечта, мой план побега, который я вынашивала годами, пряча его ото всех, как прятала книги под подушкой. Я копила деньги. Каждая копейка, которую удавалось урвать — от проданных на рынке яиц, от случайных заработков у соседей, от бабушкиных тайных подачек, — всё уходило в эту заветную стопку под половицей. Я знала, что одной стипендии не выжить, что в Москве всё дорого, что нужно иметь запас. Незадолго до отъезда произошло то, чего я боялась больше всего. Мама нашла мой тайник. Я вернулась с огорода, уставшая, пропахшая землёй, и увидела её сидящей на моей кровати. Рюкзак с собранными вещами лежал рядом. Раскрытый. Я замерла в дверях, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в пятки. Сейчас начнётся. Сейчас она позовёт отца, и тогда... Но мама подняла на меня глаза. В них не было злости. Только усталость и что-то похожее на понимание. Она ничего не сказала. Просто вздохнула, встала, поправила платок и вышла из комнаты, даже не взглянув на рюкзак. Она знала. Догадывалась. И не выдала меня. Как сейчас помню тот день. Как тряслись руки, когда я собирала вещи. Как боялась, что отец вернётся раньше времени. Как щёлкнул замок старого чемодана — этот звук до сих пор стоит в ушах. Автобус до райцентра ходил раз в день, в шесть утра. Я выскользнула из дома затемно, когда даже петухи ещё спали. Шла по росистой траве, оставляя мокрые следы, и не оборачивалась. Боялась, что если обернусь — не уйду. В автобусе, трясущемся по ухабистой дороге, я наконец позволила себе выдохнуть. Достала заветную стопку денег, чтобы пересчитать в последний раз, и замерла. Сумма была намного больше, чем я копила. Намного. Я перебирала купюры, не веря своим глазам, и вдруг поняла. Мама. Она просто положила мне ещё денег. Свои, отложенные на чёрный день, спрятанные от отца. Всё, что смогла. Я сидела в дребезжащем автобусе, смотрела на эти деньги и плакала. Беззвучно, чтобы никто не видел, уткнувшись лицом в рюкзак. Она знала. Знала и не остановила. Более того — помогла. Я никогда не говорила ей спасибо. Не успела. Или не решилась. А теперь... Начало пятого курса. Я староста группы. Лучшая из всех. В этом не было хвастовства — просто факт. Лучшие оценки, лучшие курсовые, лучшие отзывы преподавателей. Я выкладывалась на полную, будто хотела наверстать все те годы, когда вместо учёбы таскала ведра с водой и чистила курятник. Уже придумала тему для дипломной, собирала материал. Где-то внутри я этим гордилась, но не выпячивала наружу. Не в моём стиле. Мне просто нравилось то, чем я занимаюсь. Нравилось помогать одногруппникам, объяснять сложные темы простым языком. Нравилось даже быть старостой, хотя это была очень неблагодарная должность. Вечные конфликты с преподавателями и одногруппниками. Но после моего деревенского опыта всё это казалось ерундой. Люди тут, в университете, всё равно были добрее. Но этот день я запомню навсегда. Я шла по коридору в деканат, листая на ходу какие-то бумаги, когда меня окликнули: — Славяна! Я обернулась. Профессор Васильев, наш замдекана по научной работе, торопливо семенил ко мне, поправляя очки. Хороший мужик, между прочим. Строгий, но справедливый. — Славяна... — он подошёл ближе, понизил голос. — Там такое дело... С тобой хотят поговорить. Не уделишь пару минут? Мне стало любопытно. Кому я могла понадобиться? Экзамены сданы, хвостов нет, с кафедрой всё решено. — Конечно, профессор. Мы зашли в кабинет. За столом сидели двое мужчин. Оба с непроницаемыми взглядами, одетые в деловые костюмы — один в сером, другой в чёрном. Не дорогие, но аккуратные. Дорогие были бы слишком заметными, слишком вызывающими. А эти — правильные. Костюмы с иголочки, рубашки свежие, галстуки завязаны идеальным узлом. Оба бритые и коротко стриженые. У обоих лица, которые не выражали ни одной эмоции. Такие лица бывают у людей, привыкших скрывать мысли. Или у тех, кого учили их скрывать. Я сразу поняла: эти двое — не преподаватели. Не учёные. Даже не чиновники из министерства. Слишком прямая спина, слишком острый взгляд, слишком... военная выправка, хоть и без формы. — Славяна Фиоктистова? — мужчина в сером костюме слегка привстал, кивнул на стул напротив. — Очень приятно. Меня зовут Сергей Иванович. А это мой коллега, Александр Александрович. Второй даже не кивнул. Просто посмотрел на меня своими холодными глазами, и от этого взгляда по коже пробежали мурашки. Я села. — Если вы не против, — продолжил Сергей Иванович, — мы бы хотели обсудить вашу карьеру. Вы уже задумывались, где хотели бы работать после учёбы? Вопрос прозвучал так обыденно, что на миг я расслабилась. Подумаешь, кадровики какие-то. Может, с завода пришли, молодых специалистов ищут. Но я снова посмотрела на них. На эти лица. На эти глаза. И поняла: нет. Не кадровики. Слишком другие. — Я думала насчёт научной карьеры, — ответила я осторожно. — Поступать в аспирантуру. Но это, конечно, если моя дипломная... Мужчина в сером поднял ладонь. Жест был вежливым, даже извиняющимся, но я замолчала на полуслове. — Научная карьера — это прекрасно, — сказал он ровно. — Мы, кстати, могли бы вам с этим помочь. То, что мы хотим вам предложить, никак не помешает вашей научной карьере. Возможно, только поможет. Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Вы никогда не думали послужить государству? Из воспоминаний в реальность меня вернули тяжелые шаги возле барака. Я сразу поняла: как минимум двое. В щелях между досок мелькнули тени, глухой стук подошв по деревянному настилу — и дверь распахнулась. На пороге стоял Гранин. Он вошел неторопливо, с той особенной, вальяжной грацией человека, который привык, что двери перед ним открываются сами. Окинул взглядом убогое убранство барака, скользнул по мне, задержался на Ротмане — и в этом взгляде было столько презрения, что старик, кажется, стал еще меньше. — Славяна, — начал он, и голос его сочился приторной вежливостью, — вы уж простите за... не самые комфортные условия. Да и компания, — он кивнул в сторону Ротмана, — наверняка не та, которую бы вы выбрали сами. Я молчала. Смотрела на него и ждала. — Полагаю, вы могли проголодаться. Да и ноги, наверное, затекли сидеть на этих мешках. — Он развел руками, изображая заботу. — Не хотите составить мне компанию на прогулке? Пройдемся, подышим воздухом. Погода, кстати, прекрасная. Я хотела отказать. Слова уже вертелись на языке — резкие, злые, правильные. Но взгляд уперся в автоматчика за его спиной. Палец на спусковом крючке, глаза за балаклавой — пустые, равнодушные. Он ждал только знака. Я промолчала. Встала. Пошла. На улице яркий свет ударил по глазам — пришлось зажмуриться, прикрыть лицо ладонью. Когда привыкла, увидела: день, солнечный, почти безоблачный. Лагерь купался в лучах, и если не знать, что происходит, можно было подумать — обычное летнее утро. Гранин медленно, по-хозяйски шагал вперед. Я — следом. За мной — автоматчик, и я спиной чувствовала этот прицел, направленный между лопаток. — Я не советую вам делать глупости, — бросил Гранин через плечо, не оборачиваясь. — Убить я вас, конечно, тут не смогу. Но вы не хуже меня знаете правила. Смерть — перенесет вас в другой лагерь. И не надо думать об этом как о плане побега. Мы вас вычислим за считанные секунды. А я лично позабочусь о том, чтобы 2008 год показался вам цветочками. Мы вышли на центральную аллею. Гранин шел медленно, степенно, глубоко вдыхал воздух и явно наслаждался происходящим. Кусты сирени, скамейки, вдалеке — знакомые очертания столовой. Все такое родное, такое... чужое теперь. — Где Миша? — спросила я резко. Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. Гранин остановился. Повернулся ко мне с легкой, снисходительной улыбкой. — Там, где ему и место. В небытие. Я шагнула к нему, но сзади щелкнул затвор — и я замерла. — Это уже не ваше дело, — продолжил он спокойно. — Вам он больше не понадобится. Поиграли — и выбросили. Так мужчины делают с женщинами, а женщины — с мужчинами. Это жизнь. — Я никогда ни с кем не играла, — выдохнула я сквозь зубы. Гранин рассмеялся. Коротко, сухо, без веселья. — Да не врите вы хотя бы себе, дорогая. Вы всю жизнь с кем-то играли. Играли со мной — строили глазки, пытались показаться самой ответственной и трудолюбивой сотрудницей. Играли с этим... как его... Михаилом. Готов поспорить, таких у вас были десятки. Он подошел ближе. Вплотную. Заглянул в глаза. — Я не осуждаю. Такая у вас работа. И вы делаете ее прекрасно. Вы вообще, я так понимаю, человек из той породы, что за что бы ни взялась — делает великолепно. Я промолчала. Потому что в его словах была доля правды. Горькая, противная, но правда. Убедившись, что я не собираюсь возражать, Гранин продолжил. Теперь он говорил мягче, почти доверительно, словно мы были старыми знакомыми за чашкой кофе. — Такие люди, как вы, Славяна, всегда меня восхищали. Я и сам такой. И у нас намного больше общего, чем вам могло бы показаться на первый взгляд. — У меня с тобой нет ничего общего, — сказала я, и голос мой прозвучал на удивление твердо. — Ошибаетесь, дорогая. Есть. И очень много. — Он загнул палец, загибая невидимый список. — У нас обоих было непростое детство. Мы оба стали жертвами Ротмана. Мы оба посвятили свою молодость спецслужбам. Он выдержал паузу, наслаждаясь моим замешательством. — Да, представьте. До развала Советского Союза я служил в КГБ. Совсем недолго, так уж получилось. Тем не менее, я понимаю, почему вы выбрали этот путь. В юности он особенно привлекателен. Загадочность, сила, власть. Как же это было притягательно... — Тут наши пути расходятся, — перебила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я пошла на службу, потому что была уверена: смогу принести людям больше пользы. Смогу делать что-то по-настоящему нужное. Меня не интересовала ни загадочность, ни власть, ни сила. Гранин вздохнул с видом умудренного жизнью старца, наблюдающего за наивным ребенком. — Ох, этот юношеский максимализм... К счастью для себя, я в ваши годы был более прагматичен. И куда он вас привел, этот максимализм? — Он сделал шаг назад, окинул меня взглядом с головы до ног. — Вы заигрались, Славя. Вы потерялись. Вы перестали отличать добро от зла. Вы не заметили, как сами стали этим злом. — Если среди нас есть зло — то это только вы. Не я хочу промывать людям мозги. Не я хочу перепрошивать людей как компьютеры. Не я хочу отнимать у людей свободу воли. Гранин выслушал меня, не перебивая. На лице его застыло выражение снисходительного терпения — так взрослые слушают детей, которые пытаются объяснить устройство мира. «— Какие громкие слова», — произнес он наконец. — Как отлично они ложатся в контекст. Если посмотреть на меня со стороны — я просто какой-то злодей из фильма про Бонда. Он улыбнулся и одновременно вздохнул. В этом жесте было что-то почти отеческое, отчего внутри все переворачивалось. — А знаете, что я еще не хочу? — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Я не хочу, чтобы родители, отпуская ребенка гулять, переживали, вернется ли он домой. Я не хочу, чтобы женщина боялась идти по темной улице. Я хочу, чтобы у маленькой девочки, которая очень любит читать, не было отца-тирана, отнимающего книгу и кричащего, что ее место в поле. Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — Я хочу исполнить то, что даже в самой смелой мечте не мог позволить себе Ротман. Человек не совершенен. Возможно, когда-то в далеком будущем он станет более осознанным, менее жестоким, будет работать за совесть. А может, и нет. Нашим поколениям не суждено этого узнать. Но я могу это приблизить. Он развел руками, будто показывая масштаб своих замыслов. — У меня для этого есть все. Система. Ресурсы. Сейчас мы тестируем возможность передавать сигнал массово, на огромные расстояния. Мы можем изменить целую страну, Славя. Мы можем лишить ее жестокости, боли, страдания. — И свободы, — добавила я тихо — Свобода... Свобода... Свобода... — Гранин повторил это слово несколько раз, словно пробуя на вкус, и в его устах оно звучало почти ругательством. — Какое красивое и переоцененное слово. Он остановился, повернулся ко мне. В его глазах плясали насмешливые искорки — так профессор смотрит на студента, который только что ляпнул глупость на экзамене. — Вы же очень образованная девушка, Славяна. Вы прекрасно знаете, какие ужасные вещи творились в истории под лозунгами о свободе. Смутное время — свобода от царя? Пожалуйста — разруха, интервенция, голод. Крестьянские восстания — свобода от помещиков? Разин, Пугачев — реки крови, и никакой настоящей свободы в итоге. Революция 1917-го — свобода от самодержавия? Получите братоубийственную войну, раскулачивание, лагеря. А девяностые, которые вы, наверное, еще помните? Свобода слова, свобода предпринимательства, свобода уехать куда хочешь — обернулась нищетой, бандитизмом, уничтожением целых отраслей. Люди выживали, как могли, а те, кто на этой свободе нажился, теперь учат нас жить. Он покачал головой, и в этом жесте было столько презрения, что мне стало не по себе. — Свобода — лишь лозунг для маленьких и необразованных людей. Для тех, кто не способен мыслить масштабно. Кто не видит дальше своего носа. Такие люди нуждаются в контроле. В защите от самих себя. И вы должны это понимать, Славя. Ваш ум, ваше образование — они даны вам не для того, чтобы повторять чужие лозунги. Он шагнул ближе. Голос его стал мягче, почти вкрадчивым. — Славя, мне нужны такие люди, как вы. Рядом. Умные, активные, образованные, готовые к действию. Я готов простить вас. Готов стать вам другом. Возможно, даже чем-то большим. Идя со мной, мы можем преобразовать страну. Ввести ее в настоящее величие. Не в ту иллюзию величия, о которой кричат с трибун, а в настоящее. Где каждый ребенок будет в безопасности. Где каждая женщина сможет гулять ночью. Где у маленькой девочки, которая любит читать, никогда не будет отца-тирана. Он замолчал, давая мне переварить услышанное. — Подумайте, Славяна. У вас есть время подумать. Немного, но есть. Мы вышли на главную площадь. И я ахнула. Памятник Генде исчез. На постаменте, там, где еще вчера стояла эта странная скульптура, теперь возвышался другой монумент. Знакомый профиль, знакомая осанка, знакомый разворот головы. Гранин. Он стоял на пьедестале, бронзовый, величественный, и смотрел куда-то вдаль, поверх лагеря, поверх леса, поверх всего мира. Холодный, равнодушный, вечный. — Видите? — спросил Гранин тихо, почти ласково. — Будущее уже наступает. Оно просто еще не успело распределиться равномерно. Я смотрела на этот памятник и не могла вымолвить ни слова. В голове билась только одна мысль: он сошел с ума. Он действительно, по-настоящему сошел с ума. Или я чего-то не понимаю. Что-то очень важное. — Судя по этому памятнику, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал иронично, почти дружелюбно, хотя внутри все кипело, — результатами своей работы вам не с кем не хочется делиться. Вы хотите присвоить ее себе. Всю. Гранин усмехнулся. В этой усмешке не было обиды — скорее, удовольствие от того, что его поняли правильно. — Вы очень проницательны, Славяна. У меня правда есть... разногласия с кое-кем наверху. И я, пожалуй, не буду торопиться отдавать то, во что вложил столько сил. Столько лет. Столько себя. — Они вас за это по головке не погладят, — заметила я. — Когда они опомнятся, будет уже поздно, моя дорогая. — Он развел руками, словно показывая очевидное. — Я же говорил: я всегда думаю на два шага вперед. Он щелкнул пальцами, даже не поворачивая головы. — Женя, подойди сюда. Я не смогла поверить своим глазам. Из-за кустов сирени, там, где начиналась тень, вышла она. Та самая девочка из библиотеки. Вечно сварливая, вечно всем недовольная, с этим своим взглядом исподлобья, от которого у любого нормального человека портилось настроение. Женя. Сейчас она смотрела на меня с ехидной, торжествующей улыбкой. И в этой улыбке читалось всё: «А ты думала, я просто кукла? А ты думала, я ничего не значу?» — Видите? — Гранин положил руку ей на плечо с собственническим жестом. — Я всегда был в курсе того, что здесь происходит. Этот дубликат уже давно под моим контролем. А Ротман наивно полагал, что у него всё схвачено, что он тут для всех невидимка. Я смотрела на Женю и не находила слов. Не то чтобы я была удивлена — в конце концов, она всегда была человеком неприятным. Им и осталась. Все эти годы, весь этот ад 2008-го, все, через что мы прошли, — ничему не научили. Или просто не захотели учиться. Они стояли рядом и смотрели на меня. Ждали какой-то реакции. Наверное, хотели услышать: «Женя, как ты могла? Как ты могла на него работать?» Но я промолчала. Вместо этого я перевела взгляд на памятник. На этого бронзового Гранина, возвышающегося над площадью, над лагерем, над нами. И сказала то, что думала на самом деле: — Знаете, этот памятник говорит о вас больше, чем любые слова. Вам плевать на безопасность. Вам плевать на страну. Вам нужна власть. И поклонение. Простое, человеческое поклонение. Чтобы каждый, кто проходит мимо, поднимал голову и думал: вот он, наш спаситель. Я посмотрела ему прямо в глаза. — Спасибо за предложение. Но я, пожалуй, пас. Гранин не изменился в лице. Только бровь чуть приподнялась — и все. Но Женя рядом с ним дернулась, будто я ее лично оскорбила. Ротман, стоявший все это время в стороне, сделал недовольную гримасу — то ли от моих слов, то ли от того, что вообще оказался в этой ситуации. — Что ж, — Гранин развел руками с видом человека, который только что потерял интерес к разговору. — Посмотрим. Возможно, вы еще измените свое мнение. У вас будет время подумать. Он повернулся к охранникам и бросил коротко: — Обеда не будет. Уведите ее обратно. Автоматчик снова ткнул стволом в спину. Я пошла, не оборачиваясь. Но краем глаза видела, как Женя провожает меня взглядом — торжествующим, холодным, чужим. А бронзовый Гранин на постаменте смотрел куда-то вдаль, поверх всего этого абсурда, и улыбался своей вечной, застывшей улыбкой. Флешбэк Я поднимаю нож. Снова замираю, глядя на мишень. Деревянный щит с нарисованным кругом, вся поверхность истыкана, изранена моими неудачными попытками. — Ну давай, — шепчу я. — Давай. Замах. Бросок. ... Отскок.

В двухстах метрах, за тонированным стеклом учебного корпуса, за мной наблюдали двое. — А это что за девочка? — спросил старший. Седые волосы зачесаны назад, взгляд внимательный, чуть усталый, но в глазах — живой интерес. Одет просто, по-граждански, но держался так, что любой военный понял бы: этот человек привык командовать. Офицер рядом с ним — молодой, лет тридцати, подтянутый, в идеально выглаженной форме — мгновенно вытянулся, готовый докладывать. — Феоктистова Славяна, — ответил он четко, по-уставному. — Курсант. — Феоктистова, — повторил старший, будто пробуя фамилию на вкус. — Очень способная, — продолжил офицер. — Отличница курса. Боевую подготовку прошла без проблем, все нормативы — выше среднего. Не конфликтная, с коллективом ладит, но себе на уме. Очень, очень упертая. Он кивнул в сторону полигона, где я снова поднимала нож. — Видите? Вчера на тренировке у нее не получалось метать ножи. Инструктор сказал: «Работай, придешь — покажешь». А у нее сейчас время отдыха. Могла бы спать, есть, просто сидеть в казарме. А она тренируется. Старший чуть прищурился, наблюдая, как я в очередной раз промахиваюсь. — Какая у нее специализация? — Биолог. — Офицер полистал планшет. — У нее несколько интересных научных работ, еще в университете. По физиологии, по нейробиологии. Профессора хвалят. Мужчина посмотрел на меня еще пристальнее. В этом взгляде было что-то... изучающее. Оценивающее. И в то же время — почти отеческое. — Где вы ее нашли? — В МГУ. Староста группы, отличница, красный диплом на носу. Мы отслеживаем талантливых студентов, она в списках была с третьего курса. — Офицер сделал паузу. — Там правда... проблемы с семьей. Отец, деревенский, религиозный фанатик. Но без криминала, без уголовщины. Просто... сложные отношения. С родителями она не поддерживает контакт с тех пор, как уехала в Москву. — Деревня, — задумчиво произнес старший. — Религиозный отец. И такая тяга к знаниям, к науке... Интересно. Он помолчал, глядя, как я в очередной раз поднимаю нож. — Дай мне ее дело, — сказал он наконец. — Полное. С самого начала. Офицер кивнул, делая пометку в планшете. А в этот момент на полигоне что-то изменилось. Я замерла. Выдохнула. Расслабила плечи, убрала лишнее напряжение, которое, как оказалось, мешало всё это время. Представила, что нож — не оружие, а продолжение руки. Что стена — не преграда, а цель. Что я не бросаю — я дотягиваюсь. Бросок. Лезвие вошло в дерево с мягким, сочным звуком. Точно в центр мишени. Точно в яблочко. Я выдохнула. Опустила руки. И впервые за последние два часа позволила себе улыбнуться. — Черт возьми, — прошептала я. — Получилось. За стеклом учебного корпуса старший мужчина чуть заметно улыбнулся и кивнул сам себе. — Хорошая девочка, — тихо сказал он. — Очень хорошая. Я снова пришла в чувство. — Славяна. Тихий. Хриплый. Почти призрачный. Я вздрогнула, распахнула глаза. Ротман. Он сидел в своём углу, скорчившись на мешках, и смотрел на меня. В темноте лица было почти не разглядеть, только блестели глаза — странно спокойные, почти просветлённые. — Ты не спишь? — спросил он. — А похоже? — огрызнулась я, но без злости. Слишком устала для злости. Ротман помолчал. Потом заговорил — медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Я всё думаю... О дороге в ад, вымощенной благими намерениями. Я фыркнула. — Тебе ли не знать. Ты эту дорогу лично проектировал и асфальтировал. — Да, — ответил он просто. И это «да» прозвучало так, что я замолчала. Он не оправдывался. Не спорил. Просто согласился. И от этого стало почему-то ещё тяжелее. — Знаешь, Славяна, — продолжил Ротман, глядя куда-то в стену, сквозь неё, сквозь время. — Я действительно хотел как лучше. Я верил, что «Совёнок» сможет помогать людям. Лечить травмы, давать второй шанс, спасать тех, кто застрял в своей боли. Я видел в этом технологию милосердия. Он замолчал. В бараке было слышно только наше дыхание и далёкие шаги охраны за стеной. — Но технология милосердия в руках человека без милосердия... — он покачал головой. — Это как дать ребёнку атомную бомбу. Гранин не хочет лечить. Он хочет контролировать. Лепить из людей то, что ему нужно. И у него есть все инструменты, чтобы это сделать. Я молчала, но слушала. Каждое слово. — Я создал монстра, Славяна. Не Пионера. Пионер — это ошибка, баг, несчастный случай. А настоящий монстр — это система, которая может переписывать сознание. И сейчас она в руках человека, который мечтает переписать целую страну. Он повернулся ко мне. В темноте его глаза блестели — влажно, но не от слёз. От чего-то другого. От решимости. — Я не могу это исправить. Не могу вернуть время назад и не делать того, что сделал. Но я могу... взять на себя ответственность. За то, что создал. За то, во что это превратилось. Я почувствовала, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Что ты задумал, Ротман? Он усмехнулся — устало, почти беззвучно — и продолжил: — Эту технологию нельзя оставлять людям. Она слишком опасна. Я хочу, чтобы ты знала: ты была права в своих начинаниях. — Слишком опасна... — я хмыкнула, не скрывая горечи. — Ты вроде великий учёный, а до тебя это только сейчас дошло? Но я рада, старик, что ты хотя бы сейчас это осознал. Хоть какое-то утешение. В темноте блеснули его глаза. И вдруг — улыбка. Хитрая, почти мальчишеская, совсем не соответствующая моменту. — И ещё, Славяна... я хотел сказать вам кое-что важное. А может, и не важное. Но надеюсь, вы меня выслушаете. Если не из уважения, то хотя бы из жалости. Я молчала, давая ему говорить. — Подводя итоги, я понимаю, что сделал много глупостей. — Голос его звучал ровно, без надрыва, но в нём слышалась такая усталость, что у меня защемило сердце. — Мной двигала гордыня. Самая обычная, человеческая гордыня, прикрытая благими намерениями. Я правда был уверен, что занимаюсь чем-то очень важным. Необходимым. Что цель оправдывает средства. Он перевёл дыхание. — Сейчас я уже совсем в этом не уверен. Но я хочу, чтобы вы знали. Насчёт две тысячи восьмого года... Я делал это жестокими, непростительными методами. Я понимаю это. Но — важно это или нет — в итоге я хотел, чтобы вы все стали счастливыми. Я фыркнула, но он не дал мне перебить. — Частично мне это удалось. Но боюсь, у меня не получилось сделать счастливой тебя. — Он посмотрел на меня с неожиданной теплотой. — Вы всегда были... особенной. Самой сильной. Самой упрямой. Самой раненой. Я отвернулась, чтобы не выдать эмоций. — Тем не менее, — продолжил он, — желание исправить ошибку и сделать вас счастливой никуда не пропало. И я прошу... перед концом... простить меня. Последние слова прозвучали так тихо, что я едва расслышала. — Перед каким концом? — насторожилась я, резко поворачиваясь к нему. Ротман замялся, опустил глаза. Пробормотал что-то невнятное — то ли «неважно», то ли «всему своё время». Я смотрела на него долго. Потом откинулась обратно на мешки. — Ладно, — усмехнулась я. — Прощаю я тебя, старик. Он поднял глаза — удивлённо, почти по-детски. — Правда? — Правда. Ты идиот, каких поискать. И гордец. И натворил дел... Но ты хотя бы пытаешься это признать. Это больше, чем делает большинство. Скоро и мне наступит конец. Не хотела бы уходить в мир иной с обидой на старого пройдоху. Ротман улыбнулся — той самой хитрой улыбкой, но теперь в ней не было ни капли сарказма. Только благодарность. — Спасибо, Славяна. Флешбэк В теории всё выглядело просто. Разведка дала наводку: в заброшенном корпусе бывшего завода в горах Кавказа — нелегальная лаборатория. «Биологическая угроза», «опасный агент» — стандартные формулировки для первого выезда. Мне было двадцать три. Я горела желанием доказать, что меня взяли не зря. Здание с виду не выглядело опасным. Советский долгострой, обшарпанные стены, выбитые окна. Местные пацаны лазили сюда годами — внутри пустые бутылки, окурки, старые матрасы. — Похоже на очередную шарашкину контору, — хмыкнул Фёдор Иванович. — Ну что, пойдём, орёл? Или передумала? Я только закатила глаза. Мы пошли вдвоём — он настоял. «Меньше людей — меньше шума». Внутри пахло плесенью и ржавчиной. Поднялись на третий этаж — и всё изменилось. Гермодвери. Пластиковые панели. Гул вентиляции. Резкий, химический запах. — Противогазы, — бросил Фёдор Иванович. Мы вошли. Настоящая лаборатория: центрифуги, инкубаторы, стерильные боксы, колбы с разноцветными культурами. А в дальнем конце — биореакторы высотой в человеческий рост. — Мать честная, — выдохнул Фёдор Иванович. — Работаем. Бери пробы. Всё, что сможешь. У нас мало времени. Я кинулась к столам. Руки дрожали, но я заставляла себя работать. Пробирки, контейнеры, образцы культур, готового токсина, «носителя» — липкой белковой массы. Фёдор Иванович фотографировал и копировал данные. — Есть, — выдохнула я, запаковывая последнюю пробирку. — Я готова. — Тогда уходим. Быстро. И тут завыла сирена. Двери с лязгом захлопнулись. Из коридора — крики, топот, щелчки затворов. — Засада, — сказал он спокойно. — Они знали, что мы придём. — Что теперь? — Теперь, орёл, будем вырываться. Запомни: образцы важнее нас. Он передёрнул затвор и шагнул в коридор. Я — за ним. Мы вырвались, когда казалось, что шансов уже нет. Фёдор Иванович прикрывал отход, я слышала, как пули крошат бетон за спиной. Потом мы бежали — вернее, бежала я, а он ковылял, опираясь на моё плечо и матерясь сквозь зубы. В лесу стало тише. Только шаги, дыхание и запах хвои. — Стой... — выдохнул он, сползая по стволу сосны. Бедро было разворочено, кровь пропитала штанину. — Образцы... сколько у тебя? — Все. Донесу. — Умница. — Он попытался улыбнуться. — Теперь слушай. Я тут задержусь. А ты иди. Вон туда, к точке эвакуации. Ты должна доставить это. — Нет. — Это приказ. — А я его не выполняю. — Я присела рядом, осмотрела рану. Пуля прошла навылет, но крови много. — Вставайте. — Ты с ума сошла! Я тебя заторможу. Иди сама. Вместо ответа я выхватила пистолет из его ослабевших пальцев и сунула за пояс. — Теперь у меня и образцы, и оружие. А вы идёте со мной. Сами сказали: образцы важнее. Он смотрел на меня, будто видел впервые. — Ну и стерва же ты, Феоктистова... — Это вы меня научили. Я подхватила его, закинула руку себе на плечо. Он был тяжёлый, горячий, от него пахло потом, кровью и порохом. Каждый шаг давался с трудом. — Сумасшедшая... Зачем тебе это? — Затем, что я не для того столько лет училась, тренировалась, терпела, чтобы потом в лесу оставить умирать единственного человека, который во мне не сомневался. Он замолчал. Мы шли. Медленно, с остановками. Лес темнел, крики за спиной стихли. — Славя, — вдруг сказал он. — А ведь я тебя с первого дня заметил. Ещё на полигоне. Как ты ножи метать училась. — Помню. У меня тогда ничего не получалось. — А ты не сдавалась. Всё билась, пока не получилось. Я тогда подумал: из этой девочки будет толк. Если не сломается. — Не сломалась, — ответила я, перешагивая через корягу. Из воспоминаний меня вывел стук в дверь Лязг засова резанул по ушам. Я вздрогнула, хотя всю ночь готовилась к этому моменту. Дверь распахнулась. Два силуэта, чёрные на фоне утреннего света. Автоматы на изготовку, лица скрыты балаклавами. Один из них ткнул стволом в мою сторону. Без слов. Просто жест. Я медленно поднялась с мешков. Ноги слушались, хотя внутри всё сжалось. Заставила себя выпрямиться. Не показывать слабость. Шагнула к двери и на мгновение задержалась, обернувшись на Ротмана. Он сидел в углу, скорчившись на мешках. Глаза — обычно мутные — сейчас были на удивление ясными. В них читался немой вопрос: «Что происходит?» И страх. Настоящий, старческий страх. Я чуть заметно покачала головой: «Молчи». Надеюсь, он понял. — Выходи. Я вышла. Солнце уже поднялось. Настоящее, тёплое, летнее солнце. Оно заливало лагерь золотистым светом, заставляло блестеть росу на листьях. Где-то в кустах заливалась птица — звонко, беззаботно. Вдалеке стрекотали кузнечики. Но не было слышно детских голосов. Ни смеха, ни криков, ни топота ног. Только птицы, только этот дурацкий, мирный летний шум — и мёртвая тишина там, где должны быть люди. Бойцы шли сзади. Чёткие шаги, ровное дыхание. Не подгоняли, не толкали. Просто вели. Мы шли по знакомой дорожке. Мимо домика вожатой, мимо скамеек, мимо библиотеки. Всё на своих местах. И всё чужое. Я решила проверить границы. — Слушайте, парни, — бросила я через плечо. — А в чём, собственно, дело? Утренняя пробежка? Или Владимир Ильич решил устроить завтрак на траве? Молчание. Только хруст гравия под ногами. — Может, скажете хоть, куда идём? А то вдруг я не в той форме. Тишина. Я хмыкнула. Ну да, их дело — таскать стволы, а не разговаривать. Мы вышли на главную аллею. И тут я поняла, почему так тихо. Я остановилась. Ноги отказались идти дальше. Впереди, на площади, стояли ОНИ. Все. Пионеры. Десятки, если не сотня. Застывшие, неподвижные, как статуи. Младшие отряды впереди, старшие — чуть поодаль. Они не шевелились, не перешёптывались. Просто стояли и смотрели. На меня. Их лица... пустые. Абсолютно пустые. Ни страха, ни любопытства, ни эмоций. Только тишина. Мёртвая, давящая тишина, в которой птицы пели особенно насмешливо. Я переводила взгляд с одного лица на другое, пытаясь найти хоть одну живую эмоцию. И находила. Вон Алиса — рыжая макушка выделяется в толпе. Она смотрит прямо на меня, и в её глазах... неужели страх? Алиса, которая ничего не боится? Рядом с ней — Ульяна. Маленькая, сжавшаяся, вцепившаяся в руку подруги. Её глаза были полны слёз. Вон Виола, в халате, сжав губы в тонкую линию. Шурик, с очками набекрень. Все здесь. Все смотрят. Все молчат. И в центре этой застывшей толпы, на постаменте, где когда-то стоял памятник Генде, теперь возвышался ОН. Бронзовый. Величественный. С рукой, заложенной за спину. Гранин. Мне стало дурно. Он поставил себе памятник. Посреди лагеря. Посреди всего этого кошмара. Я стояла на краю площади, окружённая безмолвной толпой. Птицы пели. Солнце светило. И в этой летней идиллии не было ничего, кроме ужаса. Я глубоко вздохнула и сделала шаг вперёд. Посреди площади, прямо под памятником, установленным самому себе, стоял Гранин. Бронзовый двойник за его спиной смотрел куда-то в вечность, а живой оригинал — на меня. Руки заложены за спину, на губах играет лёгкая, почти мечтательная улыбка. Кажется, он получал искреннее удовольствие от тишины, разлитой вокруг. От того, как застыли пионеры. От того, как солнце освещает его статую. От того, как я стою перед ним — пойманная, безоружная, окружённая. Взгляды метались. То на него, то на меня. Дети боялись смотреть в его сторону слишком долго, но и отвести глаза не могли. А по периметру площади, между застывшими фигурами пионеров, стояли бойцы ЧВК. Автоматы на груди, лица в балаклавах, глаза пустые. Они не смотрели на меня. Они ждали приказа. — Славя, — произнёс он наконец. Голос мягкий, вкрадчивый, будто мы встретились на светском рауте. — Я рад снова вас видеть. — Не могу ответить вам тем же, — выплюнула я. Гранин пропустил это мимо ушей. Даже бровью не повёл. Сделал шаг вперёд, заложив руки за спину, и продолжил так, будто я сказала что-то приятное: — Знаете, я посчитал очень расточительным держать вас в заперти. Глупо. Тратить такой потенциал на сидение в четырёх стенах. Он обвёл взглядом площадь, задержался на памятнике, на застывших детях, на бойцах. — Так же должен вам признаться: это прекрасное и тёплое моему сердцу место навевает мне тоску. — Он вздохнул, театрально, как актёр на сцене. — У вас нет такого ощущения? Я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость. Хорошо. Злость лучше страха. — Тоску на меня навевают твои пафосные речи. Он улыбнулся. Широко, искренне, будто я сделала ему комплимент. — Мне так нравится ваша дерзость, Славя. Даже на пороге неизвестности. Даже на пороге конца. Вы остаётесь собой. — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — Именно поэтому я и хочу сделать вам повторное предложение. Присоединяйтесь ко мне. Выберите сторону победителя. Тишина стала ещё гуще. Птица, которая всё это время заливалась где-то в кустах, вдруг замолчала. Даже ветер стих. Гранин шагнул ближе. Теперь он стоял совсем рядом. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую складку на идеально выглаженном пиджаке. — Только подумайте, Славяна, — продолжил он почти шёпотом, но в тишине его голос разносился отлично. — Каких бы возможностей мы могли бы добиться с вами. Ваш ум. Моя власть. Ваше знание системы. Мои ресурсы. Мы могли бы изменить всё. Не только эту страну. Весь мир. Он замолчал, глядя мне прямо в глаза. Я смотрела на него. На его холёное лицо. На статую за его спиной. На детей, которых он превратил в декорации. На автоматчиков, готовых стрелять по первому слову. Внутри всё клокотало. Но я заставила себя улыбнуться. Так же широко, как он. — Владимир Ильич, — сказала я спокойно, почти ласково. — Знаете, в чём разница между нами? Он приподнял бровь, ожидая. — Вы строите памятники сами себе. А я просто пытаюсь остаться человеком. — я развела руками. — Так что ваше щедрое предложение... можете засунуть себе в одно место. Вместе с вашей статуей. Полагаю там еще и место останется. В толпе кто-то всхлипнул. Кажется, Ульяна. Гранин смотрел на меня долго. Очень долго. Улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь чем-то другим. Холодным. Злым. Настоящим. — Остаться человеком... — Гранин медленно повторил мои слова, смакуя каждый слог. Он сделал шаг ко мне, и теперь между нами не было и трёх метров. — Какая же вы лицемерная, Славяна. Он покачал головой, и на его губах заиграла та самая снисходительная улыбка, от которой хотелось выть. — То, как вы оказались тут... это по-человечески? Заслали агента под прикрытием, втирались в доверие, играли роль. — Он развёл руками. — А как вы поступили с этим несчастным... Михаилом? Это тоже по-человечески? Использовали его, манипулировали его чувствами, заставили поверить в то, чего нет? Я замерла. Слова ударили под дых. Хуже любого удара. — Не стоит, — продолжил Гранин тихо, почти ласково. — В вас не больше человеческого, чем во мне. Как я уже говорил, мы с вами очень похожи. Просто стоим по разные стороны. Он замолчал, давая мне переварить услышанное. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Потому что в его словах была правда. Горькая, противная, но правда. — Ведь я тоже желаю добра, — произнёс он, и в голосе его появилась та самая вкрадчивость, с которой он начинал этот разговор. — Я тоже мечтаю искоренить зло. Вы сами мне говорили — в юности хотели принести пользу обществу. Не кажется ли вам, что это — пик того, что вы можете ему принести? Освободить его от пороков. Сделать его безопасным. Он шагнул ещё ближе. Теперь он стоял в метре от меня. Я видела каждую морщинку на его лице, чувствовала запах дорогого одеколона. — Представьте, Славяна. Мир, где никто не причинит боль другому. Где нет насилия, нет жестокости, нет страха. Где маленькая девочка, — он кивнул в сторону Ульяны, — не будет плакать, потому что её никто не обидит. Разве это не то, за что вы боролись? Я смотрела на него. На Ульяну, которая всё ещё всхлипывала. На застывших пионеров. На автоматчиков по периметру. И вдруг всё встало на свои места. Я улыбнулась. Не той дерзкой улыбкой, которой пыталась прикрыть страх, а спокойной, почти жалостливой. — Или вы хотите сказать, — произнесла я медленно, — сделать его покорным вам? Гранин замер. — Безопасный мир, — продолжила я. — Где никто не причинит боль. Где все счастливы. Звучит прекрасно. Пока не понимаешь, кто именно будет решать, что такое "безопасно" и что такое "счастье". Я шагнула к нему. Теперь между нами было полметра. Я смотрела ему прямо в глаза. — Вы не хотите искоренить зло, Владимир Ильич. Вы хотите сами решать, что зло, а что добро. Вы не хотите безопасного мира. Вы хотите мира, где все подчиняются вам. Где ваша воля — закон. Где ваши памятники стоят на каждой площади.Я усмехнулась.  Я сделала много ошибок, Владимир Ильич. Мне за них стыдно и больно. Но по крайней мере я их признаю. — Я перевела дыхание, чувствуя, как внутри поднимается что-то твёрдое, нерушимое. — Вы же просто тщеславный глупец, который возомнил из себя чёрт знает что. И я лучше умру, чем стану частью того, что вы тут планируете сделать. Я обвела взглядом застывших пионеров, задержалась на Алисе, на Ульяне, на Виоле. — Свобода не идеальна. Но лучше свобода, чем та тюрьма, которую вы уготовили для нас всех. Гранин смотрел на меня долго. Очень долго. И вдруг выражение его лица изменилось — исчезла злость, исчезло раздражение. Осталась только странная, почти печальная задумчивость. Он вздохнул и покачал головой, будто разочарованный родитель, глядящий на нашкодившего ребёнка. — Знаете, Славя... — начал он тихо, и в голосе его появилась совсем другая интонация. Не та, которой он угрожал или соблазнял. А какая-то... ностальгическая, что ли. — Я ведь упоминал, что мне когда-то приходилось бывать тут раньше. В те времена, когда всё это только начиналось. Он обвёл рукой площадь, лагерь, деревья за его пределами. — Это место немного изменилось, конечно. Столько новых лиц. Новых построек. — Он покачал головой. — Но атмосфера... она всё та же. Знаете, есть в ней что-то неуловимое. Что-то, что остаётся с тобой навсегда. Он посмотрел куда-то вдаль, сквозь время, сквозь годы. — Тут мы любили играть в одну игру. Я почувствовала, как на моем запястье что-то защёлкнулась. Боец отошёл от меня и встал в строй. — Он улыбнулся, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то почти человеческое. — Казаки-разбойники. Уверен, вы о такой слышали. Мы тут прекрасно проводили время. Бегали по лесу, прятались, искали друг друга. Азарт, адреналин, чувство свободы...Черт…это трекер. Он перевёл взгляд на меня, и улыбка его стала жёстче. — Я вот любил быть казаком. Любил ловить разбойников. Выслеживать, загонять, брать в плен. — Он сделал паузу. — Вы, наверное, тоже возомнили себя казаком, не так ли? Пришли сюда с высокими идеями, с чувством собственной правоты. Думаете, вы — та самая сила, что наведёт порядок? Он покачал головой, медленно, с сожалением. — Но вы никакой не казак, Славяна. Вы — типичная разбойница. Вы пришли сюда с одной целью — отнять у меня то, что принадлежит мне по праву. Вы решили украсть у нашей страны счастливое и беззаботное будущее. Голос его окреп, зазвенел металлом. Он повернулся к толпе, раскинул руки, будто приглашая всех в свидетели. — Внимание, пионеры! — прокричал он, и его голос разнёсся над площадью, отражаясь от домиков, от деревьев, от застывших фигур. — У нас тут разбойница! Настоящая, опасная разбойница, которая хочет лишить вас будущего! Она хотела все уничтожить! Ваш любимый лагерь! Ваш драгоценный дом! Убить вас все! Он сделал эффектную паузу, давая словам осесть в тишине. А потом указал рукой на бойцов ЧВК, замерших по периметру площади. — А вот они — прекрасные казаки! Лучшие из лучших! И сегодня у них будет возможность вспомнить детство и наказать преступницу. Гранин снова повернулся ко мне. В его глазах плясали бесенята — довольные, самодовольные, безумные. Гранин замолчал, и в тишине, повисшей над площадью, его последнее слово — «безумные» — ещё несколько раз отразилось эхом от стен домиков. Из-за спин бойцов, стоявших по периметру, вышли трое. Один был тот кто пристигнул мне браслет. Толпа ахнула. Кто-то из младших пионеров всхлипнул и тут же затих, прижатый к груди соседа. Первый — настоящий громила. Под два метра ростом, широченные плечи, руки толщиной с мою ногу. Лицо плоское, как тарелка, с маленькими поросячьими глазками, в которых не читалось ничего, кроме тупой, животной силы. Казалось, он мог голыми руками гнуть арматуру. Второй — полная противоположность. Худощавый, жилистый, невысокий. Но в его движениях чувствовалась та опасная гибкость, которая бывает у змей и у людей, способных убивать одним прикосновением. Он переминался с ноги на ногу, будто танцевал, и на его губах играла лёгкая, почти мечтательная улыбка. От этой улыбки у меня похолодело внутри. Третий — обычного телосложения, неприметный. Таких не запоминают в лицо. Но его взгляд... я видела такие взгляды только однажды, когда брала интервью у людей, прошедших через ад. В них не было ничего человеческого. Только голод. Холодный, ненасытный голод. Гранин обвёл их взглядом с видом хозяина, представляющего своих лучших псов. — Вы — казаки, — произнёс он, смакуя каждое слово. — А ваша награда — эта дерзкая разбойница. Он указал на меня, и я почувствовала, как три пары глаз впились в моё тело. Оценивающе. Раздевая. Прикидывая. — Догоните — и она ваша, — продолжил Гранин, и в его голосе зазвучали те самые интонации, от которых у нормальных людей сворачивается кровь. — Делайте с ней что посчитаете нужным... Она будет полностью в вашей власти. Он сделал паузу, давая этим словам пропитать воздух. Я видела, как дёрнулась в толпе Алиса, как Ульяна закрыла лицо руками, как Виола сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Но и, конечно, денежный приз, — добавил Гранин будто невзначай. — Куда без него? Скажем... премия в миллион рублей. На каждого, если поймаете вместе. Или одному — всё, если окажется проворнее. Громила осклабился, обнажив щербатые зубы. Жилистый облизнул губы, не сводя с меня взгляда. А тот, с дикими глазами, даже не изменился в лице. Он просто смотрел. И ждал. Я стояла, вцепившись взглядом в Гранина, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной комок. Страх был. Огромный, липкий, животный страх. Но где-то под ним, глубже, закипала ярость. Где-то под слоем липкого, животного страха разгоралось что-то горячее, злое, спасительное. — Как вам такой приз, дорогие мои? — Гранин обвёл охотников довольным взглядом. Те даже не шелохнулись, но я кожей чувствовала, как их взгляды снова ощупывают меня. Оценивают. Раздевают. Прикидывают, с чего начнут. Громила ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы. Жилистый облизнул губы, не сводя с меня глаз. А тот, с дикими глазами, просто смотрел. И ждал. От этого взгляда хотелось закричать. — Живой или мёртвой, это неважно, — добавил Гранин будто невзначай, и я почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Главное — результат. Он повернулся ко мне. В его глазах плясали довольные бесенята. — Я дам тебе фору. Пятнадцать минут. — Он театрально взглянул на часы. — Это будет... по-человечески, не так ли? И да. На вашем запястье браслет. Каждые 20 минут он будет давать нашим прекрасным казакам ваши координаты. Он улыбнулся. Я смотрела на него и чувствовала, как ярость переплавляется в нечто холодное и твёрдое. — Вряд ли в тебе есть хоть что-то человеческое, — ответила я. Голос прозвучал удивительно ровно. Гранин усмехнулся, пропуская удар мимо ушей. — Двадцать секунд уже прошли, Славяна. Я оглянулась. Солдаты ЧВК, стоявшие по периметру, бесшумно отступили назад, освобождая пространство. Трое охотников замерли на месте, как гончие перед спуском с цепи. Пятнадцать минут. Целая вечность. И ничтожно мало. Я рванула с места так, что гравий брызнул из-под ног. Флешбэк Фёдор Иванович лежал на кровати, приподнявшись на подушках. Его нога — туго замотанная бинтами, на специальной подставке — выглядела внушительно, но врачи заверили: рана чистая, опасности нет. Я вошла тихо, стараясь не стучать каблуками. В руках — букет ромашек, глупых, полевых, тех, что он любил. — Цветы, — Фёдор Иванович увидел меня и расплылся в улыбке. — Красиво. Спасибо, дорогая. Он взял букет, повертел в руках, понюхал и вдруг добавил с хитрой искоркой: — Но я бы предпочёл бутылку водки. — Тут пить запрещено, — строго сказала я, проходя к тумбочке. А потом обернулась, выдержала паузу и достала из кармана маленькую бутылочку коньяка. — Но немножко можно. Фёдор Иванович расхохотался — тихо, чтобы не привлекать медсестёр, но от души. — Ну ты и отмороженная, Феоктистова! — протянул он, принимая бутылку и пряча её под подушку. — По-хорошему, тебя под трибунал надо. За невыполнение приказа. Оружие отняла у старшего офицера. У тебя хоть совесть есть? Он говорил это играючи, без тени осуждения. Но потом лицо его стало серьёзнее: — Спасибо тебе, дорогая. Правда, спасибо. Но не поступай так больше. Мы могли оба погибнуть. И потерять образцы. Это неправильно. Я присела на край кровати, поправила одеяло. — Но не потеряли же. И я рада, что могу слушать ваше старческое брюзжание тут, а не оплакивать вас на могиле. — То, что произошло с нами, — удача, Славь. А удача, — он поднял палец, — очень, очень непредсказуемая девушка. — Тем не менее, она была на нашей стороне. Фёдор Иванович помолчал, глядя на меня тем особенным взглядом, от которого всегда казалось, что он видит чуть больше, чем остальные. — Присядь, дорогая, — сказал он, кивая на стул. — Я хотел тебя давно кое о чём спросить. Я села, насторожившись. — Ещё когда ты была курсанткой, я познакомился с твоей работой по нейробиологии. Очень серьёзная работа. Сильная. Глубокая. Но вот не совсем я понял... почему именно она? Не твой же профиль. Биология, физиология, растения — да. А тут нейросети, квантовые передатчики, погружение сознания. Ты посвятила ей, похоже, месяц, из комнаты не вылезая. Он смотрел так, будто уже знал ответ, но хотел услышать его от меня. — Фёдор Иванович... — начала я, но он мягко перебил: — Славь, я чувствую, что это что-то личное. Очень личное. И если не хочешь — не говори. Но уж больно мне любопытно стало. Я молчала, теребя край халата. — Я не хочу вам врать, — сказала я наконец. — Но и правда вам не понравится. В лучшем случае просто пропустите мимо ушей. В худшем — комиссуете меня по статье «сумасшествие». Давайте лучше не поднимать эту тему. Фёдор Иванович усмехнулся. — Славь, ты теперь меня так заинтриговала, что я просто настаиваю. Я вздохнула глубоко, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тёплое, болезненное. То, что я держала в себе годами. То, о чём не рассказывала никому. И я заговорила. Долго. Сбивчиво. Сначала про автобус — старый, дребезжащий, в котором я уснула, думая, что еду на практику. Про лагерь, в котором проснулась. Про солнце, которое всегда светило одинаково. Про людей, которые не старели и не менялись. Про циклы — бесконечные, повторяющиеся, как заезженная пластинка. Я рассказала про третий курс, который после этого превратился в ад. Про ночные кошмары, про невозможность отличить сон от яви. Про то, как я искала ответы и не находила. Про то, как мы всё-таки нашли того человека. Создателя. Ротмана. И про то, что теперь я не знаю, где он. Жив ли. Умер ли. Исчез ли. Когда я закончила, меня трясло. Руки дрожали, губы, сердце колотилось где-то в горле. Я сидела и смотрела в пол, боясь поднять глаза. Фёдор Иванович молчал долго. Потом протянул руку и взял с тумбочки бутылочку коньяка. Отпил немного. Протянул мне. Я взяла. Глотнула. Тёплая жидкость обожгла горло, немного успокаивая дрожь. — Я тебя услышал, дорогая моя, — сказал он тихо, и в голосе его не было ни капли сомнения или насмешки. — Никому, кроме меня, это не рассказывай. Слышишь? Никому. Я подняла глаза. Он смотрел на меня серьёзно, но в этом взгляде было столько тепла, столько принятия, что я едва сдержала слёзы. — Почему? — спросила я шёпотом. — Потому что мир не готов к таким историям. Лес принял меня в свои объятия — прохладный, тенистый, пахнущий мхом и прелой листвой. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я не сбавляла скорости. Ноги несли сами — туда, где деревья росли гуще, где тени были глубже, где у меня был хоть какой-то шанс. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбивалось, но я заставляла себя дышать ровно. Нельзя выдыхаться сейчас. Нельзя. Пятнадцать минут. Целая вечность. И ничтожно мало. Я бежала, а мысли метались, как бешеные, натыкаясь друг на друга, разбиваясь и складываясь заново. Бежать? Бесполезно. Я знала эту систему. Нейросеть работала как беговая дорожка — сколько ни беги, всё равно вернёшься к исходной точке. Через час, через два, через день — но выйдешь к тем же воротам, к тем же домикам, к той же площади с бронзовым истуканом. Только без сил. Только без надежды. Спрятаться? Я усмехнулась, перепрыгивая через упавшее дерево. Тоже не вариант. У них есть мои координаты. Каждые тридцать минут браслет на запястье отправляет сигнал. Я провела пальцами по пластиковой полоске, чувствуя, как под кожей пульсирует тусклый светодиод. Они видят меня. Всегда. Спрятаться — значит просто сидеть и ждать, пока они придут. И тогда... Дать бой? Я перевела дыхание, стараясь не сбавлять темпа. У них автоматы, ножи, бронежилеты. У меня — руки и голова. И пятнадцать минут форы, которые уже тают. Я почти остановилась, перепрыгивая через корягу, и тут же рванула дальше, петляя между стволами. Делить на троих — это уже не миллион. Не так интересно. Каждый из них захочет получить всё. Целиком. И первым. Но необходимо в этом убедится. Подтолкнуть их к этому решению. Значит, они пойдут не вместе. Они рассредоточатся, чтобы перекрыть пути отхода, загнать меня, как волки загоняют лань. А потом, когда я выбьюсь из сил, каждый попытается схватить добычу первым. Это давало шанс. Я резко свернула с тропы, углубляясь в чащу, и, наконец, остановилась. Прислонилась спиной к шершавому стволу старой сосны, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном, ноги гудели, но я заставила себя стоять ровно, прислушиваясь. Лес молчал. Птицы, которые ещё минуту назад заливались где-то в ветвях, вдруг стихли. Или мне показалось? Отдых. Минута. Не больше. Я опустила взгляд на запястье. Браслет сидел плотно, пластик впивался в кожу. Я подцепила край ногтями, дёрнула. Никак. Попробовала провернуть, сдвинуть вверх, к локтю — тоже бесполезно. Он был закреплён намертво, с таким расчётом, чтобы его нельзя было снять без специального инструмента. — Чёрт, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние. — Чёрт, чёрт... Я рванула сильнее, до хруста в пальцах, до боли в запястье. Браслет не поддавался. Только кожа покраснела, наливаясь жжением. Браслет сидел мёртво, как наручники. Я дёрнула ещё раз, до хруста в пальцах, до слёз — бесполезно. Я опустила руки, пытаясь унять дрожь. Потом поднесла запястье к лицу, вглядываясь в тусклый светодиод. Он пульсировал ровно, спокойно — каждые несколько секунд. Я знала этот ритм. Сигнал уходит на мониторы раз в двадцать минут. Следующий будет с минуты на минуту. Они увидят меня здесь. Я резко подняла голову, оглядывая поляну. Сосны, кусты орешника, влажная земля, на которой каждый мой шаг оставляет след. Если я побегу сейчас — они пойдут по этим следам, как по нитке. Если останусь — точка на карте выдаст меня с точностью до метра. Нужно, чтобы они поверили — я ушла. Далеко. В панике. Я сорвалась с места. Сначала — в одну сторону. Пробежала метров тридцать, ломая ветки, сбивая росу с кустов, вминая пятки в мягкую землю. Потом резко развернулась, прошла по поваленному стволу, не оставляя отпечатков, и рванула в другую. Там — петля, сломанная ветка, глубокий след, будто я споткнулась. Ещё одна линия — к ручью, где следы обрываются: я перепрыгнула, и дальше их нет. Три направления. Три ложных следа. Каждый уходит в лес, каждый заканчивается ничем. Я вернулась на поляну. К той же сосне, откуда начала. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но я заставляла себя думать. Не паниковать. Не спешить. Где спрятаться? Где меня не найдут, когда они придут? Я подняла голову. Ветви старой березы раскинулись широко, густо, почти непроглядно. Верхние ярусы, там, где листва мельче, но плотнее, могли скрыть человека. Если залезть достаточно высоко. Если не шевелиться. Я вцепилась в кору, подтянулась на нижнюю ветку, потом выше, ещё выше. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, но я лезла, пока не оказалась в густой кроне, где меня не было видно снизу. Листья смыкались надо мной, как занавес. Я прижалась спиной к стволу, замерла. Сейчас. Сейчас они придут.

Они появились через несколько минут. Я услышала их раньше, чем увидела. Тяжёлые шаги Громилы, который не умел ходить бесшумно. Лёгкое, скользящее движение Жилистого — он ступал так тихо, что я улавливала его только по едва слышному шелесту листьев. И третьего... третьего я почти не слышала. Он возникал из тишины, как тень, и от этого становилось страшнее всего. Они вышли на поляну. Я смотрела на них сверху, затаив дыхание, и считала. С момента, как я покинула лагерь, прошло не больше пяти минут. Может, шесть. Может, семь. Но точно не пятнадцать. Обманул. С самого начала. Никакой форы не было. Он отпустил меня, сделал вид, что даёт шанс, а сам уже спустил их с цепи. Он мне дал не более пяти минут. Громила остановился посреди поляны, оглядываясь. Повёл головой влево, вправо, потом задрал лицо к небу, будто ждал подсказки оттуда. — Следы, — сказал он наконец. — Вон туда, вон туда... и туда. — Он обвёл рукой три направления. — Во все стороны разбежалась. — Умная, — заметил Жилистый. Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, и на его губах играла лёгкая, почти мечтательная улыбка. — Решила нас запутать. — Нечего, далеко не уйдёт, — усмехнулся Громила, потирая огромные ладони. — Но придётся разделиться. Каждый выбирает след. Третий, тот, что был нормального телосложения, неприметный, молча кивнул. Он стоял в тени старого дуба, прислонившись плечом к стволу, и его лицо ничего не выражало. Согласен. И ладно. — Меня такой расклад устраивает, — вдруг сказал Жилистый, и в его голосе проступила холодная, расчётливая нотка. — Не хочу ни с кем делить приз. Ни миллион, ни... — он сделал паузу, облизнув губы, — её. Громила хмыкнул, но спорить не стал. — Я налево, — сказал Жилистый и шагнул к одному из следов, тому, что уходил в сторону ручья. — Я направо, — кивнул Громила, выбирая самый глубокий след, тот, что вёл к оврагу. Третий не двигался. Он стоял под дубом, медленно обводя взглядом поляну. Кусты, стволы, траву. Потом его взгляд поднялся выше. На соседнюю сосну. На ветки. На крону. На то место, где листва сгущалась в тёмный, непроглядный ком. Я замерла. Сердце остановилось, потом ударило где-то в горле, потом, кажется, перестало биться совсем. Я чувствовала его взгляд сквозь листья. Тяжёлый, спокойный, изучающий. Он смотрел прямо на меня. Прямо в ту ветку, где я затаилась. Сейчас. Сейчас он крикнет. Сейчас всё кончится. Секунда. Другая. Третья. А потом он отвернулся. Медленно, небрежно, будто рассматривал дерево, а не прячущуюся в нём женщину. Будто ничего не заметил. Будто там, наверху, была только листва. — Я пойду прямо, — сказал он спокойно и шагнул к третьему следу, тому, что уходил в чащу. Он не оглянулся. Поляна опустела. Я сидела на дереве, вжавшись спиной в ствол, и не могла дышать. В груди колотилось что-то огромное, горячее, готовое разорвать рёбра. Он видел. Или нет? Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю. Я ждала. Считала до ста, до двухсот, до трёхсот. Потом ещё минуту, просто чтобы убедиться, что они не вернутся. Тишина. Осторожно, стараясь не шуметь, я спустилась на нижнюю ветку. Замерла, прислушиваясь. Ничего. Только лес шумел — ровно, спокойно, будто ничего не случилось. Спрыгнула на землю. Ноги подкосились — я оперлась рукой о ствол, чувствуя, как дрожат колени. Они разделились. Каждый пошёл по ложному следу. Каждый уверен, что я впереди. Я посмотрела в ту сторону, куда ушёл Громила. Его след был как тракторная колея — сломанные ветки, вмятая трава, глубокие отпечатки ботинок. Он даже не пытался быть тихим. Я шагнула в ту же сторону. И ещё один. Правильно ли я поступаю? Сомнение кольнуло где-то под рёбрами, но я отогнала его. Жилистый — слишком быстр, догонит, если заметит. Третий — слишком умён, может ждать засады. А этот... этот идёт напролом, уверенный в своей силе. Он не ждёт удара со спины. Он не оглядывается. Значит, я должна быть там, куда он не смотрит. Я двинулась по следу, стараясь ступать бесшумно. Ноги сами находили мягкие кочки, обходили сухие ветки, ступали туда, где земля была влажной и не хрустела. Я шла как кошка — мягко, плавно, растворяясь в тенях между деревьями. Громила был метрах в тридцати впереди. Я слышала его дыхание — тяжёлое, хриплое, — и хруст сучьев под ногами, и приглушённую ругань, когда очередная ветка хлестала по лицу. Он не скрывался. Он был уверен, что я впереди, что бегу от него, что боюсь. Я боюсь. Но не так, как он думает. Я шла, и каждые несколько шагов останавливалась. Замирала, прислушиваясь к лесу за спиной. Тени, стволы, редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь кроны. Ни движения. Ни звука, кроме моего дыхания и его шагов впереди. Жилистый ушёл к ручью. Третий — в чащу. Они не пошли за мной. Пока. Я двинулась дальше, держа дистанцию. Тридцать метров — достаточно, чтобы он не услышал меня, но достаточно близко, чтобы не потерять его из виду. Браслет на запястье пульсировал ровно, спокойно. Я поднесла руку к лицу, вглядываясь в тусклый светодиод. Сигнал уйдёт через двадцать минут. Может, двадцать пять. Этого хватит, чтобы разобраться с ним и уйти на безопасное расстояние. Если я успею. Если придумаю, как. Я смотрела на его широкую спину, на руки, которые могли сломать меня пополам одним движением, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Как мне с ним справиться? Он не был вооружён. По крайней мере, я не видела автомата. Только нож на поясе — большой, охотничий, в кожаных ножнах. Но ему и не нужно оружие. Его оружие — он сам. Сила, вес, уверенность в том, что никто не посмеет ему перечить. Самоуверен. Это его слабость. Я шла за ним, держась в тени деревьев, и думала. Самоуверенность делает человека слепым. Он не смотрит по сторонам, не ждёт подвоха, не допускает мысли, что жертва может стать охотником. Он идёт напролом, уверенный, что сила решает всё. Мне нужно, чтобы он оставался уверенным. Как можно дольше. Я оглядывалась по сторонам, и лес подсказывал мне ответы. Я знала его как свои пять пальцев. Каждую тропу, каждый овраг, каждое дерево, под которым можно укрыться. Я знала, где земля мягкая и вязкая, где корни выступают на поверхность, где ручей размыл берег, превратив его в ловушку для неосторожного. И вдруг я увидела. Не оформленную мысль, не готовый план — а возможность. Она была там, впереди, где деревья расступались, а земля уходила вниз. Место, которое я знала с первой недели в лагере. Место, которое ждало своего часа. Я почти улыбнулась. Но нет. Не сейчас. Я перевела взгляд на браслет. Светодиод пульсировал ровно, спокойно. Сигнал уйдёт через двадцать минут. Может, пятнадцать. Я сбилась со счёта, но чувствовала: времени достаточно. Я оглянулась. Лес за спиной молчал. Ни хруста, ни шелеста, ни чужого дыхания. Жилистый остался где-то далеко, у ручья. Третий — в чаще. Мы ушли достаточно далеко. Нас никто не услышит. Никто не придёт на помощь. Значит, можно действовать. Я перевела дыхание, чувствуя, как внутри всё собирается в тугой, холодный комок. Страх никуда не делся, но под ним, глубже, закипало что-то другое. Решимость. Злость. Желание выжить. Я посмотрела вперёд, туда, где лес менялся, деревья редели, уступая место зарослям. Громила шёл туда, не подозревая, что его уже ждут. Не подозревая, что я перестала быть дичью. Я прибавила шагу, обгоняя его по широкой дуге. Бесшумно, как тень. Мне нужно было оказаться там раньше. Встать так, чтобы он меня увидел. Чтобы рванул вперёд, не думая. А дальше всё сделает то, что я задумала. Первый ход за мной. делала глубокий вдох и шагнула на открытое место. — Эй! — крикнула я. Голос прозвучал на удивление ровно. — Ты меня ищешь? Он обернулся. Увидел меня. На его плоском лице расплылась улыбка — хищная, предвкушающая. — Вот ты где, сучка! — рявкнул он и рванул вперёд. Я развернулась и побежала. Не прямо — петляя, как заяц. Влево, вправо, ныряя между стволами, оставляя за собой хаотичный след. Не для того, чтобы сбить его с пути — он всё равно не смотрел под ноги. А для того, чтобы он не успел понять, куда я его веду. Топот за спиной становился громче, ближе. Я чувствовала, как дрожит земля под его ногами. Он был быстрее, чем я думала. Гораздо быстрее. Но это не имело значения. Главное — не ошибиться. Главное — не сбиться с пути. Я бежала, и лес вокруг менялся, деревья редели, уступая место зарослям орешника, а за ними уже виднелся просвет — край оврага. Я знала это место. Знала каждый корень, каждую кочку, каждый камень, который мог выдержать мой вес. Я вылетела на открытое пространство. Впереди — обрыв, прикрытый мхом и прошлогодней листвой. С виду — обычная поляна. С виду. Я рванула туда, где корни старой сосны выступали из земли, образуя узкую, почти незаметную тропу. Прыжок на один корень, второй, третий — они держали, я знала, что они держат. Мои ноги сами находили опору, как в сотне тренировок, которые я провела здесь, пока другие думали, что я просто гуляю. Я перебралась на ту сторону и развернулась. Громила нёсся прямо на меня, не сбавляя скорости. Его лицо — раскрасневшееся, злое, с оскаленной пастью — было в трёх метрах от меня. В двух. В одном. Я сделала шаг назад, поскользнулась — нарочно, театрально взмахнув руками, будто теряю равновесие. Вскрикнула для убедительности. — Стой, паскуда! — заревел он и рванул вперёд, чтобы схватить меня, пока я не упала. И в этот момент земля ушла у него из-под ног. Я видела, как его глаза распахнулись — от ярости к удивлению, от удивления к ужасу. Он успел вскрикнуть — коротко, хрипло. Его руки взметнулись вверх, пытаясь ухватиться за воздух, за ветки, за что угодно. Но вокруг была только пустота. Грохот. Глухой, тяжёлый удар, от которого, кажется, содрогнулась земля. Я стояла на краю оврага, тяжело дыша, и смотрела вниз. Громила лежал на спине, раскинув руки, глядя в небо мутными глазами. Он был жив — грудь вздымалась, рот хватал воздух, — но встать не мог. Нога неестественно вывернута, под ней набухало тёмное пятно. Он повернул голову, нашёл меня взглядом. — Ты... — прохрипел он. — Ты... специально... — Я, — ответила я. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Браслет на запястье затих. Следующий сигнал должен был уйти через несколько минут. Мне нужно было успеть убраться отсюда, пока точка на их картах не застыла рядом с поверженным охотником. Первый готов. Осталось двое. Я бежала. Не оглядываясь. Не замедляясь. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я только прибавляла скорости. Где-то там, за спиной, в овраге остался Громила. Живой? Мёртвый? Мне было всё равно. Он не встанет — это главное. Браслет. Я взглянула на запястье. Светодиод мигал ровно, спокойно, но я знала: скоро, с минуты на минуту, сигнал уйдёт. И точка на их мониторах застынет там, где я была. А я должна быть как можно дальше от оврага. Если они увидят, что я рядом с поверженным охотником, они поймут. Соберутся вместе. И тогда мне конец. Нужно, чтобы сигнал ушёл отсюда. Сейчас. Я рванула вперёд, уходя вглубь леса, туда, где деревья росли гуще, где тени были глубже. Каждый шаг отдалял меня от оврага. Каждый шаг приближал следующий сигнал. Первый готов. Осталось двое. Флешбэк За окном давно стемнело. Офис опустел ещё часы назад — в пятницу вечером нормальные люди разбегаются по домам, по барам, по свиданиям. А я сидела за столом, уткнувшись в монитор, и перебирала отчёты. Строчки сливались перед глазами, но я заставляла себя вчитываться, проверять, исправлять. Ещё чуть-чуть. Совсем немного. Щелчок. Дверь открылась. — Славяна. Я вздрогнула от неожиданности. На пороге стоял Фёдор Иванович — в пальто, с портфелем, уже готовый уходить. Но вместо того чтобы уйти, он замер, уперев руки в бока, и смотрел на меня с тем особенным выражением, которое я хорошо знала: сейчас начнётся. — Сколько можно? — спросил он строго. — Уже одиннадцатый час! Сегодня пятница! Иди отдыхай наконец. Работа не волк — в лес не убежит. Я мельком глянула на часы в углу экрана. Действительно, половина одиннадцатого. Но отчёт горел красными пометками, требовал доработки, и я не могла остановиться. — Ещё чуть-чуть, — пробормотала я, не отрываясь от клавиатуры. — Буквально меньше часа. Надо доделать отчёт. Фёдор Иванович вздохнул так тяжело, что даже стёкла в окнах, кажется, задрожали. Он подошёл ближе, остановился за моей спиной. — Славь, ну ты с работы вообще не вылезаешь, — сказал он уже мягче, но с той настойчивостью, которую я не могла игнорировать. — Это до добра не доведёт. Тебе двадцать пять! Тебе веселиться надо, в клубы ходить, с мальчиками гулять. Я фыркнула, не сдержавшись. — Ты чего фыркаешь, дорогая? — Он обошёл стол и сел на стул напротив, глядя на меня с отеческой заботой. — Хватит тебе одной уже. Вон сколько парней ходит, смотрит на тебя, облизываются. А ты как тигрица — никого к себе не подпускаешь. Я закатила глаза, но улыбнулась — против воли. Фёдор Иванович умел разрядить обстановку. — Ох, Фёдор Иванович, — вздохнула я, — было бы из чего выбирать. — Да брось ты! — Он даже руками всплеснул. — Ты посмотри, сколько красавцев! Вон Иван из третьего отдела. Спортивный, высокий, вы бы с ним прекрасно смотрелись. — Иван? — я скривилась. — Этот бабник, который не вылезает из качалки? Да он себя больше всех на свете любит. Для меня там ни капли не останется. Фёдор Иванович на секунду задумался, перебирая в уме кандидатов. — Ну ладно... не Иван. А Лёха вон? Толковый опер, с лица ничего, с фигурой порядок... — Алексей Владимирович, вы имеете в виду? — перебила я, не скрывая иронии. — Он хоть одну книжку в жизни держал в руках? Тот мне ещё бабуин. Фёдор Иванович выглядел растерянно. Он явно не ожидал, что его аргументы разобьются о мою неприступность с такой лёгкостью. — Слушай... — он почесал затылок. — Ну быть не может, что вокруг совсем нет хороших парней. Давай присмотрись. Вдруг кто-то есть, а ты просто не замечаешь? Я отвернулась к монитору, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне не до этого. Повисла пауза. Я чувствовала его взгляд — внимательный, понимающий, чуть грустный. — Понятно, — сказал он наконец тихо. — Всё не можешь забыть того самого? Я не ответила. Пальцы замерли над клавиатурой, и строчки снова поплыли перед глазами. — Славь, — он наклонился ближе, и голос его стал мягче, почти шёпотом. — Так и молодость твоя пройдёт. Поверь, не вечна она. Ох, не вечна. Он помолчал, потом тяжело поднялся, поправил пальто. — Ладно, работай. Но хоть сегодня пораньше уйди. Обещай мне. Я кивнула, не глядя. — Обещаю. Я бежала. Не оглядываясь. Не замедляясь. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я только прибавляла скорости. Где-то там, за спиной, в овраге остался Громила. Живой? Мёртвый? Мне было всё равно. Он не встанет — это главное. Браслет. Я взглянула на запястье. Светодиод мигал ровно, спокойно, но я знала: скоро, с минуты на минуту, сигнал уйдёт. И точка на их мониторах застынет там, где я была. А я должна быть как можно дальше от оврага. Если они увидят, что я рядом с поверженным охотником, они поймут. Соберутся вместе. И тогда мне конец. Нужно, чтобы сигнал ушёл отсюда. Сейчас. Я рванула вперёд, уходя вглубь леса, туда, где деревья росли гуще, где тени были глубже. Каждый шаг отдалял меня от оврага. Каждый шаг приближал следующий сигнал. Первый готов. Осталось двое. Я бежала и думала. В голове прокручивала карту леса, прикидывала направления, вспоминала, куда ушли остальные. Жилистый — налево, к ручью. Быстрый, ловкий, опасный. Он пойдёт по моему ложному следу, но далеко не уйдёт. Поймёт, что след петляет, и начнёт искать. Он хищник — терпеливый, но не выносливый. Его слабость — скорость без запаса прочности. Третий — прямо, в чащу. Тот, кто смотрел на моё дерево. Я всё ещё не знала, видел он меня или нет. Но он умнее остальных. Он не бросится в погоню сломя голову. Он будет ждать. Слушать. Наблюдать. С двумя сразу мне не справиться. Значит, нужно, чтобы они не встретились. Я остановилась на секунду, прислушиваясь. Лес молчал. Только моё дыхание и тихий пульс браслета. Где ты, жилистый? Я закрыла глаза, восстанавливая в памяти карту. Ручьёв в этом лесу было два. Один — мелкий, каменистый, с быстрым течением. Второй — почти пересохший, с илистым дном. Мой ложный след вёл к первому. Туда, где вода шумит, где трудно услышать шаги. Где легко спрятаться — и легко заманить. Он там. Я знаю. Я открыла глаза и посмотрела в сторону ручья. До него было минут десять быстрым шагом. Третий ушёл в противоположную сторону — в чащу, где деревья стоят стеной и даже днём царит полумрак. Между ними — расстояние. Достаточное, чтобы они не услышали друг друга. Если я успею. Если сигнал не выдаст меня раньше. Браслет на запястье пульсировал чаще. Я чувствовала этот ритм кожей — скоро, совсем скоро. Я побежала. Не к ручью напрямую — по дуге, огибая овраг, уходя от третьего. Мой маршрут должен был быть чистым. Никто не должен идти за мной следом. Только я и он. Жилистый. Я знаю, где ты. Я знаю, куда ты пойдёшь. И я знаю, как тебя остановить. Лес вокруг менялся. Деревья редели, уступая место кустарнику, а за ним уже слышался шум воды — ровный, успокаивающий, опасный. Я сбавила шаг, стараясь ступать бесшумно. Ты здесь. И я иду за тобой. Я бежала, не разбирая дороги, уходя всё дальше от оврага. Ветки хлестали по лицу, но я не чувствовала боли. Только сбитое дыхание и гулкую пульсацию в запястье. Сигнал. Браслет дёрнулся, будто выдохнул, и снова замер. Теперь точка на их мониторах застыла здесь, под этими деревьями, в километре от того места, где лежал Громила. Если мои расчеты верны, то Жилистый где-то в десяти минутах от меня. Другой значительно дальше. Я прибавила скорости, углубляясь в чащу. Нужно было уйти как можно дальше, пока они не сообразили, что что-то не так. Лес вокруг менялся. Сосны уступали место берёзам, березы — орешнику и высокой траве. Я бежала, петляя между стволами, пока вдруг не споткнулась. Не о корягу — о след. Я замерла, опустив взгляд. След был огромным. Свежим. Когти оставили глубокие борозды в мягкой земле, а размер ладони превышал мою собственную в два, а то и в три раза. Я присела на корточки, изучая отпечаток. Края не осыпались — значит, прошёл недавно. Может, час назад. Но скорей значительно меньше. Борис…улыбнулась я. Не окажешь мне услугу? Я подняла голову, прослеживая направление следа. Он уходил вглубь чащи, туда, где малинник рос особенно густо. Туда, где зверь кормился. Я сорвалась с места и побежала к малиннику. Он был здесь, совсем рядом, за стеной орешника. Я влетела в заросли и начала срывать ягоды — горстями, остервенело, не глядя. Пальцы стали липкими, тёмно-красный сок заливал руки, но я не останавливалась. Рядом росли листья лопуха — широкие, плотные, как тарелки. Я складывала в них малину, заворачивала края, чтобы не рассыпалась. Горсть за горстью. Больше. Как можно больше. Собрав полные пригоршни, я выпрямилась и побежала дальше — туда, где старая поляна пряталась в глубине леса. Я знала это место. И знала, что делать дальше. Поляна встретила меня тишиной. Высокая трава, редкие кусты, а в центре — старое, поваленное бурей дерево, вокруг которого земля была вытоптана. Медвежья тропа. Я видела её и раньше, но никогда не приближалась. Слишком опасно. Сейчас опасность была моим единственным союзником. Я опустилась на колени и начала раскладывать приманку. Развернула листья лопуха, высыпала ягоды на широкие листья папоротника, на мох, на траву. А потом принялась давить их пальцами — яростно, остервенело, вминая в землю, в кору поваленного дерева, в стебли кустов. Сок брызгал в стороны, липкая сладость наполняла воздух, и я чувствовала этот запах каждой клеткой. Сильнее. Пусть пахнет сильнее. Я работала быстро, не глядя, и каждую секунду ждала, что услышу шаги за спиной. Но лес молчал. Только ветер шелестел листвой да птицы перекликались где-то в кронах. Где ты, Жилистый? Я оглядела поляну. Приманка была разбросана, следы вели к ней, а от неё — в разные стороны, запутанные, хаотичные. Я нарочно прошлась по краю, сбивая росу, ломая ветки, оставляя отпечатки, которые должны были сбить с толку. Если он пойдёт по следу, он выйдет сюда. А здесь... Я посмотрела вглубь леса, туда, где за деревьями угадывалось движение. Или мне показалось? Я спряталась в густом орешнике на краю поляны, замерла, прислушиваясь. Теперь только ждать. Я снова забралась на дерево. На этот раз выше — почти на самую макушку, где ветки были тонкими и ненадёжными, но листва — густой, непроглядной стеной. Я прижалась спиной к стволу, чувствуя, как колотится сердце, и смотрела вниз. Безумный план. Самоубийственный план. Я мысленно выругалась на себя, но отступать было некуда. И, странное дело, где-то глубоко, под слоем страха и отчаяния, теплилась уверенность: это сработает. Должно сработать. Поляна внизу была пуста. Только трава, кусты, поваленное дерево да разбросанная приманка — яркие пятна малины на зелёном фоне. Запах сладкого сока поднимался вверх, смешиваясь с запахом мокрой земли и прелой листвы. Иди сюда. Иди. Я ждала. Минута, другая, третья. Птицы затихли. Лес замер в напряжённом ожидании. А потом я услышала шаги. Лёгкие, быстрые, почти бесшумные. Жилистый умел ходить тихо — я уловила его только по едва слышному шелесту листьев и редкому хрусту сухой ветки. Он появился с противоположного края поляны, выскользнув из-за деревьев, как тень. Я замерла, вжавшись в ствол. Он шёл по моему следу — чёткому, нарочито заметному — и двигался быстро, уверенно, почти не глядя под ноги. Вот он миновал край поляны, прошёл мимо куста с приманкой, остановился у поваленного дерева. И замер. След обрывался. Я специально сделала так, чтобы он никуда не вёл дальше. Просто исчезал посреди поляны, будто я растворилась в воздухе. Жилистый медленно повернул голову влево, вправо. Его лицо — обычно холодное, бесстрастное — теперь выражало сосредоточенность. Он сканировал поляну, кусты, деревья, каждую тень, каждый просвет между ветвями. Не смотри сюда. Не смотри. Он сделал несколько шагов в сторону, заглядывая за поваленное дерево. Потом — в другую, осматривая кусты орешника. Его пальцы сжимали нож — не угрожающе, а скорее на всякий случай. Он не верил, что я опасна. Но он был осторожен. — Выходи, — сказал он негромко. Голос был ровным, почти спокойным. — Я знаю, что ты здесь. След никуда не ведёт. Ты где-то рядом. Я не шевелилась. Я молчала. Ветка подо мной не шелохнулась. Я заставила себя замереть, превратиться в часть дерева, в кору, в листву, в тень. Дыхание — короткими, беззвучными глотками. Сердце — туда, где его не слышно. — Я знаю, что ты где-то тут! — его голос сорвался на крик. — Нет смысла прятаться! Я не шевелилась. Он сделал круг по поляне — быстрый, хищный, как зверь, который потерял след. Потом ещё один, медленнее. Потом остановился, тяжело дыша. — Не тяни время! — крикнул он, обводя взглядом деревья. — Чем больше ты его от меня отнимаешь, тем больнее тебе будет! Не зли меня! Я чувствовала, как дрожит ствол под моей спиной. Или мне казалось? Он снова двинулся — теперь медленно, почти крадучись, заглядывая в каждую тень, за каждый куст. Его нож был наготове. Он уже не пытался быть тихим — он топал, ломал ветки, сшибал росу с листьев. — Выходи, сука! — заорал он в очередной раз. — Всё равно найду! Он обвёл взглядом поляну, кусты, стволы, а потом его голова медленно поднялась вверх. К моему дереву. К моим веткам. К моим глазам, которые я не успела спрятать за листвой. Наши взгляды встретились. — О-о-о, — протянул он, и его лицо расплылось в довольной, почти радостной улыбке. — Вот ты где, голубушка. А потом он засмеялся. Громко, раскатисто, запрокинув голову, будто я рассказала лучшую шутку в его жизни. — Нефига как ты высоко забралась! — крикнул он, отсмеявшись. — Думала, я не замечу? Думала, спрячешься в листве, как воробей? Он сделал шаг к дереву, поставил ногу на нижний сук, примеряясь. Нож блеснул в его руке. — Слезай, — сказал он уже спокойнее, почти ласково. — Не заставляй меня лезть за тобой. Будет больно. Очень больно. Я молчала. Ветка подо мной жалобно скрипнула, когда я чуть сместила вес. — Боишься? — он усмехнулся. — Правильно. Бойся. Но это не поможет. Я всё равно тебя достану. Я тут Альфа-хищник. Он сделал шаг в сторону дерева и поляну озарил хруст. Широкий лист хрустнул под его ботинком, и из-под него выкатились ягоды — тёмно-красные, сочные, раздавленные. Жилистый замер, опустив взгляд. — Малина? — голос его упал до удивлённого шёпота. Он присел на корточки, поднял одну ягоду, раздавил её пальцами, поднёс к лицу, принюхиваясь. — Что за ерунда? — он оглядел поляну и вдруг заметил другие листья — с ягодами, разбросанными по траве, по поваленному дереву, по мху. Он выпрямился, медленно поворачивая голову. — Что за ерунда? — повторил он тихо, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. А потом за его спиной, в густых зарослях орешника, что-то зашуршало. Жилистый замер. Я видела, как напряглись его плечи, как пальцы сильнее сжали рукоять ножа. Он медленно, очень медленно повернулся. Шуршание становилось громче. Треск сучьев, тяжёлое дыхание, и звук, от которого у меня кровь застыла в жилах — глухое, раскатистое рычание. Кусты раздвинулись, и на поляну вышел он. Огромный. Бурый. С шерстью, дыбящейся на загривке. Он замер на мгновение, поводя носом, а потом его взгляд упёрся в Жилистого. В этом взгляде не было злобы — только любопытство и голод. Охотник попятился. Его лицо — обычно холодное, бесстрастное — исказилось ужасом. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... Он развернулся и побежал. Медведь бросился следом. Я смотрела сверху, как две фигуры — одна маленькая, суетливая, вторая огромная, неумолимая — пересекают поляну. Жилистый был быстрым, но зверь оказался быстрее. Он настиг его в три прыжка. Я отвернулась. Не могла смотреть. Но звуки — хруст, рычание, короткий сдавленный крик — всё равно врывались в уши, заставляя сжиматься каждую клетку. Шансов не было. Ни одного. Я понимала это холодно, отстранённо, будто смотрела со стороны. Он охотился на меня, а стал добычей сам. — Добро пожаловать на другой цикл, — прошептала я одними губами, краем глаза замечая, как медведь тащит тело в чащу. На каждого хищника найдется другой хищник. Цинично? Да. Но другого слова не нашлось. Я начала спускаться. Ветка за веткой, сук за суком. Ноги дрожали, руки скользили по коре, но я не останавливалась. Нельзя. Не сейчас. Спрыгнула на землю и, не оглядываясь, побежала прочь. Лес вокруг снова обрёл звуки — птицы, ветер, моё хриплое дыхание. А за спиной осталась поляна, на которой решилась судьба второго охотника. Флешбэк Обычное утро. Обычный кабинет. Обычные бумаги, разложенные на столе стопками. Я допивала остывший кофе, когда зазвонил внутренний телефон. — Славяна, зайди, — голос Фёдора Ивановича звучал необычно. Никаких шуток, никакого отеческого подшучивания. Только сухая деловитость. — Иду. Я отставила кружку и направилась к нему, чувствуя, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Такой тон я слышала у него лишь однажды — когда мы попали в засаду на Кавказе. Я вошла. Фёдор Иванович сидел за столом, перед ним — документы, фотографии, схемы. Лицо серьёзное, даже суровое. Ни тени улыбки. — Заходи, дорогая, присаживайся. Я села напротив, не сводя с него глаз. Он подвинул ко мне стопку бумаг. — Взгляни. Думаю, тебе будет интересно. Не торопись, читай внимательно. Я взяла верхний лист. Логотип НИИ, гриф «Для служебного пользования». Сухой, канцелярский текст. Я пробегала глазами строчки, не понимая, что именно он хочет мне показать. Потом дошла до третьей страницы. И сердце остановилось. «Проект "Совёнок". Модернизация нейроинтерфейса». Я перелистнула дальше. Схемы. Те самые схемы, которые я видела в документах Ротмана много лет назад. Знакомые до боли очертания лагеря, расположение корпусов. Фотографии — старые, чёрно-белые, и новые, цветные, сделанные явно недавно. — Этого не может быть, — выдохнула я, чувствуя, как в груди разрастается ледяной ком. — Они вернулись к экспериментам. Они возрождают проект. Я подняла глаза на Фёдора Ивановича. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня — то ли с сочувствием, то ли с тревогой, то ли ожидая моей реакции. — В мою молодость, — заговорил он медленно, — я слышал об этом проекте. Краем уха, от старых знакомых из закрытых институтов. Но считал мифом. Байками ветеранов у костра. Он сделал паузу. — Считал до тех пор, пока ты не рассказала мне свою историю. Я так и знал, что рано или поздно это всплывёт. И вот — как видишь. Я снова уставилась в документы. Страницы плыли перед глазами. — Зачем им это? — голос прозвучал хрипло, чужо. — Для чего? — Вот у меня такой же вопрос, дорогая моя. Нам дали указание наблюдать за Граниным и его проектом. В первую очередь — на что он тратит такие огромные суммы. А суммы там, скажу я тебе, астрономические. — Кто такой этот Гранин? — перебила я. Имя всплыло в документах несколько раз. Владимир Ильич Гранин. Куратор. Заказчик. — Хороший вопрос. — Фёдор Иванович покачал головой. — У меня на него почти ничего нет. Всплыл как чёрт из табакерки года три назад. Но занимает очень серьёзную должность. Связи в верхах, доступ к ресурсам, свои люди везде. И, судя по всему, большие амбиции. Я отложила документы. Руки дрожали. — Это надо остановить, — сказала я тихо, но твёрдо. — Любой ценой. Ты не представляешь, что там происходит. Что он может сделать с этой технологией. — Тихо, тихо, дорогая моя. — Фёдор Иванович поднял ладонь. — Я всё помню. Каждое твоё слово. Но нам дали другие указания. Он подался вперёд, опираясь локтями на стол, и понизил голос: — Послушай меня внимательно. Гранин постоянно набирает команду. Учёных, специалистов высокого уровня. Ему нужен в том числе и биолог. — Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Я хочу тебе это поручить. Мне нужно подпихнуть ему тебя под рёбрышко. Понимаешь, о чём я? Я замерла. Я бежала. Не оглядываясь. Не замедляясь. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я только прибавляла скорости. Браслет на запястье снова дёрнулся — сигнал ушёл. Теперь точка на их мониторах застыла где-то далеко позади, у той поляны, где Борис тащил в чащу вторую жертву. Хорошо. Пусть смотрят туда. Я бежала, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не стали ватными. Только тогда позволила себе остановиться. Рухнула за толстый ствол старого дуба, прижалась спиной к коре, закрыла глаза. Дыхание рвалось наружу хриплыми, прерывистыми глотками. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала его вкус — солёный, металлический, на грани тошноты. Третий. Я открыла глаза, уставившись в мутное небо сквозь кроны. Самый опасный. Тот, кто смотрел на моё дерево. Тот, кто, возможно, знал, что я там, но не подал виду. Он умнее остальных. Он не поведётся на ложные следы. Не кинется за приманкой. Не полезет на дерево, как последний дурак. Он будет ждать. Слушать. Наблюдать. И когда я ошибусь — он ударит. Я перевела дух, пытаясь унять дрожь в руках. Мне нужен новый план. Не такой безумный, как с медведем. Не такой самоубийственный, как с оврагом. Я закрыла глаза, прокручивая в голове карту леса. Где он мог быть сейчас? Где затаился? Третий ушёл в чащу, туда, где деревья стоят стеной, а свет почти не пробивается. Там легко спрятаться. И легко устроить засаду. Если я пойду туда, я попаду в его ловушку. Если останусь здесь — он найдёт меня по сигналу. Браслет пульсировал ровно, спокойно. У меня есть время. Двадцать минут. Может, чуть больше. Нужно придумать что-то, что не поставит меня на грань смерти. Что-то, где у меня будет преимущество. Я открыла глаза и посмотрела в сторону чащи. Я замерла. Шорох. Совсем рядом, в кустах слева. Кто-то большой, судя по тому, как трещат ветки. Не медведь — слишком тихо для медведя. Не третий — он бы не шумел так глупо. Я пригнулась, вжалась в землю, подбирая ноги для рывка. Руки сами сжались в кулаки. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Сейчас. Сейчас. Кусты раздвинулись, и я бросилась вперёд. — Молчать! — прошипела я, зажимая ему рот ладонью, заламывая руку за спину. — Одно слово... И тут я узнала этот запах. Знакомый до боли. Дешевый шампунь, которым пахли пионерские домики. И рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам. — Алиса?! — я разжала хватку, отшатнулась. Она стояла передо мной — растрёпанная, испуганная, с огромными глазами, в которых стояли слёзы. В руках — ничего. Ни ножа, ни палки. Просто пришла. — Что ты тут делаешь?! — выдохнула я, не веря своим глазам. — Тебя ищу, — голос её дрожал, но она старалась держаться. — Зачем?! — выдохнула я. — Тут очень опасно! Как ты вообще умудрилась зайти в такую даль и найти меня?! — Называй это удачей или интуицией, — Алиса попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — У меня для тебя кое-что есть. Она протянула руку. На её ладони лежал маленький железный ключик — плоский, с аккуратными зубцами. Я узнала бы его из тысячи. Такими открывали замки на браслетах. — Это... — я схватила ключ, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Давай, — Алиса кивнула на моё запястье. — Времени мало. Я не стала ждать. Сунула ключ в замок, повернула. Браслет щёлкнул, но не поддался. Ещё раз — сильнее, до хруста в пальцах. Замок щёлкнул громче, и пластиковая полоска распалась на две половинки, с глухим стуком упав в траву. Свобода. Я выдохнула, чувствуя, как запястье холодеет без этой дурацкой пластиковой удавки. Впервые за всё время меня никто не видел. Ни одной точки на карте. Только лес, я и третий охотник. — Откуда это у тебя? — спросила я, поднимая глаза на Алису. — Мне дала его Виола, — ответила она, и в её голосе проступила гордость. — Тебя послала сюда Виола? — я не верила своим ушам. — Это же на верную смерть! — Нет, — Алиса упрямо мотнула головой. — Я сама вызвалась. Если Виола надолго уйдёт из лагеря, это вызовет подозрения. А я.… я никто. Кукла. Меня не хватятся. Она говорила это спокойно, будто не о себе, а о ком-то постороннем. И от этого спокойствия у меня сжалось сердце. — Алиса... ты спасла мне жизнь, — сказала я тихо. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула та самая грустная улыбка, которой она пыталась прикрыть страх. — Неплохо для бесполезной куклы, да? Я не знала, что ответить. В горле стоял комок, а слёзы подступали к глазам. — Алиса... прости меня за те слова, — выдохнула я, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слёз. — Я так не считаю... просто... — я сглотнула, — пожалуйста, прости. — Э, подруга, не раскисай, — Алиса усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то тёплое, почти прежнее. — Я ещё успею накидать тебе сколопендр в ужин за эти слова. Она помолчала секунду, потом добавила серьёзнее: — Это не всё, что хотела передать Виола. У неё есть план. Она просит тебя встретиться с ней в шесть утра, в заброшенном лагере. Я тоже там буду….  Алиса, не стоит так рисковать, — я схватила её за руку, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Это не твоя война. Ты и так сделала больше, чем достаточно. — Я сама решу, когда будет достаточно, — она выдернула руку, но не обиженно, а твёрдо. — Мне, в отличие от вас, оригиналов, терять нечего. Более того, я должна Виоле. Она позаботилась об Ульянке тогда, когда лагерь был весь в этих вурдалаках. Она помолчала секунду, потом добавила тише: — И потом... как ни крути... мы же вроде как подруги... — она усмехнулась, но в этой усмешке не было насмешки, только горечь. — Наверно не самые лучшие... но тем не менее. Я хотела что-то сказать, но она не дала. — Ты мне лучше ответь: где Миша? Вопрос ударил под дых. Я отвела взгляд. — Я не знаю, Алис, — сказала я тихо. — Правда, не знаю. — Совсем ничего? — Ничего. Он просто... исчез. Я не знаю, жив ли он. Не знаю, вернётся ли. Но я обещаю, — я подняла глаза, встретилась с ней взглядом, — я сделаю всё, чтобы его найти. Алиса опустила взгляд. Её пальцы теребили край рубашки, и я видела, как дрожат её руки. — Этого раздолбая сейчас ох как не хватает, — сказала она глухо. — Мне тоже, — выдохнула я. — Мне тоже его не хватает. Мы стояли так несколько секунд, молча, не глядя друг на друга. Лес шумел вокруг, где-то крикнула птица, и этот звук показался мне невыносимо мирным, чужим. — Алис, тебе срочно надо уходить, — сказала я, заставляя себя собраться. — Мы ещё успеем поговорить. — Один вопрос, Славь, — она подняла голову, и в её глазах не было привычной дерзости. Только что-то тяжёлое, взрослое, почти страшное. — Это правда? — Правда что? — Ты правда хотела уничтожить лагерь? — голос её дрогнул. — Ты хотела нас всех убить? Стыд накрыл меня с головой. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, как горло сжимается, как земля уходит из-под ног. Я смотрела вниз, на свои руки, на траву, на листья лопуха, оставшиеся от малины, — куда угодно, только не на неё. — Алис... — голос мой был чужим, хриплым. — Это не так... вернее, не совсем так... вернее, так... но... Я не могла подобрать слов. Слова были мусором, бумагой, пеплом. В голове крутилось одно: я хотела уничтожить лагерь. Я нажала бы те коды. Я убила бы их всех. Лену, Ульяну, её, Алису. Своими руками. — И сейчас хочешь? — спросила Алиса. Серьёзно. Без ехидства, без подколов. Просто спросила. Я молчала. В горле стоял комок, слёзы подступали к глазам, и я не могла их остановить. Я мотнула головой — отрицательно, резко, как в лихорадке. Алиса шагнула ко мне, и я уже чувствовала тепло её рук, когда вдруг услышала этот звук. Тонкий, короткий, почти невесомый. Но я знала его. Я тренировалась с арбалетом в тире, знала, как поёт тетива, когда отпускаешь спуск. — Ложись! — заорала я, бросаясь на Алису, сбивая её с ног, накрывая собой. Мы рухнули в траву, и в тот же миг в ствол старого дуба, где только что стояла Алиса, с глухим стуком вонзился дротик. Тонкий, металлический, с тёмным маслянистым наконечником. — Чёрт... нашел, — прошипела я, вжимаясь в землю. Сердце колотилось где-то в горле. Я лихорадочно оглядывала кромку леса, пытаясь понять, откуда прилетело. Слева? Справа? Из чащи напротив? И снова — звук. Натяжение тетивы, короткий свист. Я схватила Алису за плечо, рванула в сторону, делая резкий перекат. Дротик просвистел в сантиметре от моего бока, скользнул по куртке, распорол ткань и обжёг кожу длинной тонкой царапиной. Боль пришла не сразу. Сначала только холод, будто кто-то провёл по ребру льдинкой. А потом — жжение, быстрое, разгорающееся, растекающееся под кожей. Тишина. Я лежала на земле, прижимая Алису к себе, и чувствовала, как странная тяжесть наполняет мышцы. Руки слушались, но в них появилась какая-то ватная, противная слабость. Алиса дышала подо мной, испуганно, часто, но целая. Я провела рукой по её спине, проверяя, не задела ли царапина. Нет. Чисто. — Туда! — прошептала я, показывая в сторону, где кусты росли гуще, где тени были глубже. — Пригнувшись! Быстро! — А ты? — Алиса повернула ко мне лицо, бледное, перепачканное землёй, с огромными испуганными глазами — — Беги, я сказала! — голос мой сорвался на крик. — Ты мне нужна! Беги! Она метнулась в сторону — быстро, пригибаясь, петляя между стволами, и через секунду её рыжая голова исчезла в густых зарослях орешника. Я рванула в противоположную сторону. Нарочно. Специально. Не прячась. Не пригибаясь. На открытое пространство, где стрелок мог меня видеть. Где он не мог ошибиться. Лишь бы не побежал за ней. Лишь бы увидел меня. Я вылетела на поляну, и в тот же миг воздух разрезал знакомый свист. Я упала плашмя, вжимаясь в землю. Дротик просвистел над головой, вонзившись в ствол старой берёзы в метре от меня. Я вскочила, бросилась к ближайшему дереву, спряталась за толстым стволом. Грудь ходила ходуном, ноги дрожали, но я заставила себя дышать ровно. Где ты? Покажись. Снова свист — на этот раз с другой стороны. Дротик вонзился в дерево, в сантиметре от моего плеча. Я дёрнулась, прижалась к коре, чувствуя, как щепу брызнуло в лицо. — Хороша, — донёсся из леса голос. Спокойный, почти ленивый. — Не ожидал, что ты так быстро сообразишь. Я молчала. Только смотрела в ту сторону, откуда прилетел дротик, и пыталась понять, где он прячется. Сжав кулаки, чувствуя, как царапина на боку горит огнём, как слабость растекается по телу, заставляя руки дрожать, а ноги — подкашиваться. Что в дротике? Что он мне вколол? — Я видел тебя на дереве, — продолжал голос. — Ещё тогда. Ты думала, я тебя не заметил? Думала, я такой же, как эти двое? Он усмехнулся. Коротко, сухо. — Я не собирался с ними делить. Ты — моя. С первого взгляда. Я молчала, прислонившись спиной к стволу, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть, как деревья теряют чёткость, а земля под ногами становится зыбкой. Держись. Не смей падать. Я осторожно выглянула из-за ствола и тут же вжалась обратно — слева, метрах в тридцати, между деревьями мелькнула тень. Он перемещался. Медленно, уверенно, сокращая расстояние. Он знал, что я никуда не денусь. В какую бы сторону я ни пошла — следующий дротик будет во мне. Отчаяние подступило к горлу липким, удушающим комком. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Мысли метались, натыкались друг на друга, разбивались. Алиса ушла. Алиса в безопасности. Хотя бы это. Тень приближалась. Я слышала, как хрустят ветки под его ногами, как шелестит трава. Он не скрывался. Он был уверен в своей победе. — Не прячься, — голос прозвучал совсем близко. — Выходи. Всё равно не убежишь. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Если я сейчас выйду — всё кончится. Если останусь — он достанет меня из-за дерева. Выбора не было. Прости, Алиса. Прости,. Я не смогла. Я уже собралась сделать шаг вперёд, когда лес справа взорвался треском. — Эй, урод! — голос Алисы прозвучал звонко, дерзко, почти весело. — А ну иди сюда, если такой смелый! Я замерла, не веря своим ушам. — Что за... — прошипел охотник. Я выглянула из-за ствола. Алиса стояла на краю поляны, метрах в двадцати от нас, растрёпанная, злая, с горящими глазами. В руках у неё был камень — большой, увесистый, явно подобранный где-то по дороге. — Я сейчас тебе башку разобью, понял? — крикнула она, размахивая камнем. — А ну пошёл отсюда! Охотник замер. Я видела его спину, напряжённые плечи, голову, повёрнутую в сторону Алисы. Он не стрелял. Он колебался. — Ты... — начал он, но Алиса не дала ему договорить. Камень полетел в него, и охотник едва успел пригнуться. Камень пролетел в сантиметре от его головы и с глухим стуком врезался в дерево. — Ах ты, мелкая... — выдохнул он, и в его голосе появилась злость. — Беги, дура! — заорала Алиса, глядя прямо на меня. — Беги, я сказала! Она развернулась и нырнула в кусты, а охотник — рванул за ней. Я смотрела, как он скрывается в зелени, как трещат ветки, удаляясь, как лес поглощает их обоих. Секунда, другая, третья. Беги. Сейчас. Сейчас или никогда. Я сорвалась с места и побежала. Не разбирая дороги, не оглядываясь, ломая ветки, спотыкаясь о корни. Лёгкие горели, ноги подкашивались, но я бежала. Прости, Алиса. Прости, прости, прости. За спиной слышался треск, потом голос охотника — злой, отрывистый: — Стой! Стой, я сказал! Голос охотника звучал зло, отрывисто, но я слышала, как он удаляется. Алиса уводила его прочь. Рыжая, дерзкая, бесстрашная Алиса. Секунда. Две. Три. Я рванула к ближайшему дереву, вжалась в ствол, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лёгкие горели, ноги дрожали, но я заставила себя дышать ровно. — Эй, долбаебина! — крикнула я, вкладывая в голос всю злость, какая оставалась. — За эту куклу тебе не заплатят ни копейки! Треск веток затих. Тишина. Я выглянула из-за ствола. Охотник замер на краю поляны, повернув голову в мою сторону. Алисы рядом не было. Успела. Ушла. Он медленно развернулся, сканируя деревья, кусты, каждую тень. — Согласен, — голос его был спокойным, почти ленивым, но я чувствовала в нём звериную настороженность. — С ней я поразвлекаюсь в лагере. А сейчас... Он сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. — Выходи, солнышко, — голос сочился ядом. — Выходи. Я же попал, верно? Тебе ходить-то недолго осталось. Я прижалась спиной к стволу, чувствуя, как жжение в боку разгорается, как слабость растекается по телу, заставляя руки дрожать, а ноги — подкашиваться. Но где-то внизу живота, под слоем страха и отчаяния, закипала злость. Я опустила взгляд. На земле, у самых корней, валялся дротик. Тот, что пролетел мимо. Тонкий, металлический, с маслянистым наконечником. Я подобрала его, сунула в карман, чувствуя, как холод металла впивается в бедро. — Ходить недолго говоришь?! — крикнула я, выпрямляясь. — Ну тогда догони! И рванула в чащу. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я бежала, не разбирая дороги, не оглядываясь. Я знала этот лес. Знала каждую тропу, каждый овраг, каждое дерево. И я знала, что где-то там, впереди, есть озеро. Вода, которая смоет этот яд. Вода, которая даст мне время. За спиной слышался треск — охотник сорвался с места. Я бежала и чувствовала, как мир начинает плыть, как деревья теряют чёткость, как земля под ногами становится зыбкой. Не сейчас. Только не сейчас. Я бежала, и лес вокруг превращался в размытое пятно. Сначала я слышала его за спиной — тяжёлые, уверенные шаги, треск сучьев, сбитое дыхание. Он не скрывался. Он знал, что я никуда не денусь. Знал, что я слабею. А потом шаги затихли. Я остановилась, вцепившись в ствол молодой берёзы, и прислушалась. Тишина. Только моё собственное хриплое дыхание и гулкая пульсация в висках. Не хочет тратить энергию. Знает, что я сама упаду. Я сделала шаг. Ноги подкосились — я едва удержалась, вцепившись в корягу. Мир качнулся, поплыл, и я заставила себя двигаться дальше. Шаг, ещё шаг, не глядя, не разбирая дороги. Только вперёд. Только к воде. Лес расступился неожиданно. Я вывалилась на берег маленького ручья — не широкого, скорее быстрого, с прозрачной водой, бегущей по камням. Я рухнула на колени у самой воды, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. Руки дрожали, когда я вытащила из кармана браслет. Светодиод на нём всё ещё пульсировал — ровно, спокойно, каждые несколько секунд. Сигнал уйдёт через пять, может, семь минут. И точка на их мониторах застынет там, где я сейчас. Этого достаточно. Я огляделась. У самого берега, в тихой заводи, покачивались на воде широкие листья кувшинок. Я сорвала один — крупный, плотный, с толстым стеблем. Положила на него браслет, завернула края, чтобы не соскользнул. — Плыви, — прошептала я и толкнула лист на середину ручья. Течение подхватило его, закружило, понесло вниз. Я смотрела, как маленький зелёный кораблик с пульсирующим огоньком уплывает всё дальше, огибает камни, скрывается за поворотом. Он пойдёт за ним. Он будет думать, что это я. Я поднесла руки к лицу, набрала в ладони воды и жадно выпила. Холодная, острая, она обожгла горло, разлилась по груди, и на мгновение мир обрёл чёткость. Я напилась ещё. Потом ещё. Пока живот не наполнился ледяной тяжестью, а мысли не прояснились. Я поднялась на ноги, чувствуя, как дрожь проходит по телу, но ноги держат. Пока держат. Следы. Нужно оставить следы. Я прошлась по берегу, вминая каблуки в мягкую землю, ломая ветки прибрежных кустов, оставляя за собой понятную, читаемую тропу — туда, где ручей уходил вниз, где вода петляла между камнями, унося лист с браслетом. Пусть идёт туда. Пусть думает, что я плыву вместе с ним. Потом я развернулась и шагнула в воду. Холод обжёг ступни, поднялся выше, к щиколоткам, к коленям. Я шла медленно, осторожно, стараясь не оставлять следов на илистом дне. Камни, вода, редкие корни, выступающие из берега — я использовала всё, чтобы не касаться земли. На другом берегу земля поднималась, образуя невысокий склон, поросший густым орешником и папоротником. Я вцепилась в корни, подтянулась, перевалилась через край и заползла в заросли. Листья сомкнулись надо мной, как занавес. Я лежала на животе, чувствуя, как колотится сердце, как каждый вдох даётся с трудом. Но руки уже не дрожали. В голове прояснялось. Из кармана я достала дротик. Тонкий, холодный, с маслянистым наконечником. Я поднесла его к лицу, принюхиваясь. Сладковатый запах, с резкой, химической ноткой. Я закрыла глаза, перебирая в памяти учебники фармакологии, лекции, семинары, где разбирали составы, действие, антидоты. Знакомо. Я знаю это. Курареподобный препарат. Миорелаксант. Не летальный — в такой дозировке точно не летальный. Но обездвиживает надолго. Мышцы отказывают, дыхание становится поверхностным, сознание остаётся ясным, но ты не можешь пошевелить даже пальцем. Царапина. Только царапина. Не полное попадание. Я смотрела на тонкую полоску на боку, на то, как края раны покраснели, припухли. Времени оставалось немного. Но оно было. Мне нужно успеть до того, как он вернётся. Нужно, чтобы яд выветрился, или я нашла способ его нейтрализовать. Или... Я сунула дротик обратно в карман и замерла. Шаги. Медленные, уверенные, почти ленивые. Он не скрывался. Он был так уверен в своей победе, что даже не пытался ступать бесшумно. Я осторожно выглянула из зарослей. Охотник вышел на берег ручья, остановился, огляделся. Его взгляд скользнул по моим следам, уходящим вниз по течению, по сломанным веткам, по примятой траве. Он ухмыльнулся — я видела это даже отсюда, — повернул голову, посмотрел в ту сторону, где вода уносила лист с браслетом. — Умная, — сказал он негромко, и в голосе его прозвучало что-то похожее на уважение. — Но не настолько. Он шагнул вниз по ручью. Не торопясь. Спокойно. Как человек, который знает, что жертва никуда не денется. Я ждала, пока звук его шагов растает в шелесте воды и ветра. Считала до ста, до двухсот. Потом ещё минуту. Тишина. Я попыталась подняться. Ноги слушались, но руки дрожали, и каждый шаг давался с трудом. Я выпрямилась, опираясь на ствол молодой берёзы, и сделала глубокий вдох. Антидот. Нужен антидот. Я закрыла глаза, перебирая в памяти учебники, лекции, полевые практики. Курареподобные препараты. Их блокируют ингибиторы холинэстеразы. В природе они содержатся в некоторых растениях. Каких? Зверобой? Нет, слишком слаб. Тысячелистник? Тоже не то. Нужно что-то другое. Я открыла глаза и посмотрела на лес. Высокие сосны, густой орешник, папоротник, пятна света на мху. Где-то здесь, я знала, росли голубые колокольчики, которые я находила в первый день, изучая окрестности. Их корни содержали алкалоиды, способные блокировать действие миорелаксантов. Если я найду их. Если успею. Я сделала шаг. Потом ещё один. Лес качнулся перед глазами, но я заставила себя двигаться. Вверх по склону, туда, где деревья росли реже, где солнце пробивалось сквозь кроны, где я видела эти цветы в первый раз. Колени дрожали, руки хватались за ветки, но я шла. Каждый шаг приближал меня к ним. Каждый шаг отдалял от охотника. Где же вы? Где? Я вышла на небольшую прогалину и остановилась. Сердце ухнуло куда-то вниз. Они были здесь. Голубые колокольчики — целая поляна, качающаяся на тонких стеблях. Я рухнула на колени, выдернула несколько растений с корнем, сжала в кулаке. Теперь растолочь, настоять, принять. Но времени нет. Нужно сейчас. Я разжевала корни, чувствуя, как горький сок разливается по языку, как деревянистые волокна царапают нёбо. Проглотила, давясь. Снова, ещё раз, пока в руке не осталась только горсть истерзанных стеблей. Должно сработать. Должно. Я сидела на земле, прижимаясь спиной к дереву, и ждала. Жжение в боку утихало, но слабость не отступала. Напротив — она наваливалась тяжёлой, липкой волной, заставляя веки смыкаться, а мысли — путаться. Должно сработать. Должно. Я открыла глаза, заставляя себя подняться. Ноги слушались, но плохо — каждый шаг давался с трудом, будто я шла по дну глубокого озера, продираясь сквозь толщу воды. Нужно укрытие. Нужно время, чтобы яд выветрился. Или чтобы корни подействовали. Или... Я не стала додумывать. Просто двинулась вперёд, туда, где деревья росли гуще, где тени были глубже, где можно было спрятаться. Лес качался перед глазами, ветки хлестали по лицу, но я шла. Шаг, ещё шаг, хватаясь за стволы, цепляясь за корни, падая и поднимаясь снова. Я нашла это место почти случайно — старый дуб, поваленный бурей, чья корневая система образовала глубокую нишу, прикрытую сверху нависшей землёй и мхом. Как маленькая пещера. Как могила. Я заползла внутрь, чувствуя, как холодная земля принимает моё тело, как запах сырости и прелой листвы заполняет лёгкие. Здесь. Меня не найдут. Я свернулась калачиком, прижав колени к груди, и закрыла глаза. Тошнота подкатывала к горлу, руки дрожали, по телу пробегала то жаркая, то ледяная дрожь. Я сжимала в кулаке оставшиеся стебли, впиваясь ногтями в ладонь, только чтобы не провалиться в темноту. Не спать. Не спать. Не спать. Я шептала это про себя, как молитву, считая удары сердца, заставляя себя дышать ровно. Один, два, три. Жжение в боку пульсировало в такт сердцу, разгоняя по телу горячую, злую волну. Десять, двадцать, тридцать. Мысли путались, но я цеплялась за них, как за ниточку, которая могла вытащить меня из темноты. Голубые колокольчики. Ингибиторы холинэстеразы. Если я права, если я успею... А если нет? Мысль пришла неожиданно, острая, как тот дротик, что царапнул меня по ребру. А если корни не сработают? А если я ошиблась? А если всё это — просто отчаянная надежда умирающего организма, который не хочет сдаваться? Я попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Тяжёлые, свинцовые, они прижимали меня к земле, к этой сырой, холодной земле, которая уже начала принимать меня в свои объятия. — Зачем ты бросила меня, Славя? Голос. Тёплый, мягкий, с той особенной, деревенской интонацией, которую я не слышала так много лет. Мама. Я открыла глаза. Она стояла надо мной, в своём неизменном платке, в длинной юбке, с руками, сложенными на груди. Только лица я не видела — оно было в тени, размытое, чужое. — Зачем оставила меня одну с ним? — спросила она, и в голосе её не было упрёка. Только боль. Глубокая, давняя, никогда не заживающая боль. — Я не... — слова застряли в горле. — Я не хотела... — Ты уехала, — перебила она. — Собрала вещи и уехала. А я осталась. Одна. С ним. Я попыталась протянуть руку, но тело не слушалось. Я лежала в своей норе, прижавшись спиной к холодной земле, и смотрела, как мамин силуэт растворяется в темноте, как голос её становится тише, тише, пока не исчезает совсем. — Мама... — прошептала я. — Прости... Тишина. А потом новый голос. Злой, звонкий, срывающийся на крик. — Ты хотела нас убить! Я вздрогнула. Алиса стояла на краю поляны — та самая поляна, где я разбрасывала малину, где Борис рвал на части второго охотника. Только сейчас здесь не было ни малины, ни медведя. Только Алиса, растрёпанная, с мокрым от слёз лицом. — Ты хотела уничтожить мой дом! — кричала она. — Что я тебе сделала? За что? — Алиса, я не... — я пыталась встать, но тело не слушалось. — Я не хотела... — Не хотела? — она шагнула ко мне, и я увидела её глаза — огромные, полные боли. — Ты нажала бы те коды, Славя. Ты убила бы нас всех. Лену, Ульяну, меня. Ты сказала, что мы просто куклы. Просто программы. Что нас не жалко. — Нет, — выдохнула я. — Нет, Алиса. Я не... я не смогла бы... — Не смогла бы? ТЫ СМОГЛА!!!— она усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего от той Алисы, что обнимала меня час назад. — А что изменилось? Что? Ты всё та же. Ты смотришь на нас и видишь только пустоту. Она шагнула ко мне, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног, как темнота сгущается вокруг, как я падаю, лечу, проваливаюсь в бездну. — Алиса, — прошептала я. — Прости. Прости меня. Пожалуйста. — Слишком поздно, — сказал кто-то рядом. Или никого не было. Или все были. Я лежала в своей норе, прижавшись спиной к холодной земле, и не могла отличить явь от бреда. Руки дрожали, по щекам текли слёзы, и я не знала, от чего больше — от яда или от этих голосов. Это не по-настоящему. Это не по-настоящему. Это яд. Я зажмурилась, вцепившись в стебли колокольчиков, которые всё ещё сжимала в кулаке. Я не хотела. Я никогда не хотела. Прости. Прости меня, пожалуйста. Темнота отступала, но не уходила. Она стояла где-то рядом, за краем сознания, и ждала. А в этой темноте появился он. — За что ты так со мной, Славя? Голос. Тихий, спокойный, без упрёка. Без злости. Просто вопрос, который она задавала себе сама тысячи раз. — Миша... — прошептала я, и сердце пропустило удар. — Миша, ты тут? Он стоял в трёх шагах от меня, в той самой одежде, в которой приехал в лагерь. Только лица я не видела — оно было в тени, размытое, как в недобром сне. — Я тут, — сказал он. Спокойно. Ровно. — Так за что ты так со мной поступила? Я попыталась встать, протянуть к нему руку, но тело не слушалось. Я лежала в своей норе, прижавшись спиной к холодной земле, и смотрела на него, на его силуэт, который то появлялся, то исчезал в мерцающем свете. — Миша, не уходи, — голос мой сорвался на шёпот, и я чувствовала, как слёзы снова текут по щекам. — Я так скучаю. Я всё объясню. Только не уходи. Побудь со мной, пожалуйста. Извини. Он молчал. — Я не хотела, — слова лились сами, не слушаясь, путаясь, обгоняя друг друга. — Я не хотела тебя использовать. Я не хотела, чтобы ты страдал. Я думала, что справлюсь одна. Я всегда думаю, что справлюсь одна. А ты... ты просто был рядом. Ты слушал. Ты смотрел на меня так, будто я.… будто я чего-то стою. Он молчал. — Я испугалась, — прошептала я. — Когда поняла, что ты для меня не просто... не просто... Я не умею по-другому. Я не умею быть с кем-то, не разрушая. Я не умею... Он молчал. Стоял в трёх шагах, не двигаясь, и я не видела его лица. — Ответь что-нибудь! — голос сорвался на крик. — Ответь, не молчи! Миша! Он не ответил. Только покачал головой — медленно, будто нехотя, — и начал растворяться в темноте. — Нет! — закричала я, пытаясь подняться. — Нет, не уходи! Миша! Но он уже исчез. Только голос остался, тихий, далёкий, уходящий: — Миша! Темнота сомкнулась надо мной, мягкая, тёплая, беззвучная. Я пыталась бороться, но силы кончились. Глаза закрывались сами, и я не могла этому помешать. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Но темнота уже несла меня, убаюкивала, укутывала. И в этой темноте я не знала, было ли это на самом деле или просто яд, играющий со мной последнюю злую шутку. Я провалилась в сон Флэшбэк. Конспиративная квартира в Коломенске встретила запахом сырости. За окном барабанил холодный октябрьский дождь. Я сидела за столом, заваленным бумагами — документами, фотографиями, распечатками. Лица пропавших смотрели с чёрно-белых снимков. Фёдор Иванович сидел напротив и молча слушал. — Его нужно немедленно брать, — выдохнула я. — Он собирается массово промывать людям мозги. У него культ личности, своя ЧВК, он готовится к чему-то серьёзному. Антенны, передатчики — они хотят начать массовое погружение. За одну ночь человек сможет пробыть там до восьмидесяти циклов. Фёдор Иванович молчал. Взгляд тяжёлый, усталый. — Я всё понимаю, солнышко моё, — сказал он наконец. — Но у меня связаны руки. Он поднял палец и показал наверх. — Ты знаешь, для кого он это делает. Сказано чётко: его не трогать. Я сжала кулаки до боли. — Мне кажется, он никому это не отдаст. Он сам хочет использовать. — Но проект ещё не готов, верно? У них проблемы? Я кивнула. — Дубликаты. Чтобы зайти в систему, нужен дубликат. Они тестируют автоматическое создание, но подопытные не могут выйти из сна. Система их теряет, они проваливаются в параллельные лагеря. Добровольцы кончились — перешли к похищениям. Фёдор Иванович вздохнул. — Звучит как кошмар. Но я ничего не могу сделать. Прости. — Неужели нет выхода? — в отчаянии спросила я. — Обходной путь... Он посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах что-то мелькнуло. — Обходной, говоришь... А что, если «Совёнок» сломается? Исчезнет? Деньги освоены, а системы нет. Гранин без неё никому не нужен. Остальное — похищения, ЧВК, финансы — легко докажем. Он понизил голос до шёпота: — Но тут я тебе не помощник. Я тебе этого не говорил. Дождь барабанил по стеклу. Я смотрела на него и понимала: он только что дал мне идею. Не приказ, не разрешение — идею, которая могла стоить жизни. Уже в прихожей, натягивая пальто, он обернулся: — Будь осторожна. Не натвори глупостей. Я уже и не рад, что поручил тебе это. Слишком личное. — Я справлюсь, — ответила я. Щелчок замка. Я осталась одна. Квартира стала огромной, чужой. Я прошлась по комнате — туда-сюда, как зверь в клетке. Потом подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. Дождь размывал огни Коломенска. Я резко развернулась, взяла телефон, набрала номер. — Привет. Это Славя. Нам нужно поговорить. Мне нужна твоя помощь. Я шёл вниз по течению, не торопясь, почти лениво переставляя ноги. Лес вокруг стоял тихий, спокойный — ни птиц, ни ветра, только вода журчит между камнями. Я знаю это чувство. Предвкушение. Жертва слаба, она не уйдёт далеко. Скоро она будет моей. Я остановился на повороте ручья, где берег расширялся, образуя небольшую заводь. Подошвы ботинок утопают в мягком иле, но я не обращаю внимания. Взгляд скользит по берегу, по камням, по воде. Ничего. Ни следов, ни сломанных веток, ни примятой травы. Только тишина и пустота. Я сделал ещё несколько шагов, вглядываясь в заросли орешника на противоположном берегу. Ничего. Перевожу взгляд на воду — и замираю. У самого берега, прибитая течением к коряге, покачивается кувшинка. Широкий зелёный лист, аккуратно сложенный лодочкой. А на нём, тускло поблёскивая на солнце, лежит браслет. Мой браслет. Трекер, который я сам застёгивал на её запястье несколько часов назад. — Ах ты сука, — шепчу я, и в голосе смешиваются злость и невольное уважение. — Всё же обманула. Я шагаю к воде, вытаскиваю браслет, сжимаю в кулаке. Светодиод на нём уже не горит — сигнал ушёл в последний раз, и точка на карте застыла где-то здесь, у этого поворота, пока она уже была далеко. Или нет? Не далеко. Слабая, отравленная, она не могла уйти далеко. Не далеко. Слабая, отравленная, она не могла уйти далеко. Я остановился у поворота ручья, перебирая в памяти карту местности. Она перешла здесь. Именно здесь, где берег пологий, а камни выступают из воды, образуя что-то вроде моста. Здесь её следы обрывались, здесь она думала, что провела меня. Глупая. Я видел эти следы — примятую траву на том берегу, сломанную ветку орешника, едва заметный отпечаток колена на влажной земле. Она перешла ручей. Видимо, дура решила, что вода скроет её путь. Ничего. Она просто отняла у меня немного времени. Я шагнул в воду, перебрался на другой берег, не глядя, не раздумывая. Камни скользили под подошвами, но я держался уверенно. На том берегу сразу нашёл след — она поднималась на возвышенность, туда, где старые сосны смыкали кроны, не пропуская свет. Я улыбнулся. Слабая, отравленная, она не могла уйти далеко. Яд уже делал своё дело — я видел это по тому, как часто она падала, как цеплялась за стволы, оставляя на коре следы от ногтей. Скоро, совсем скоро она перестанет сопротивляться. Достаточно капли, чтобы обездвижить, — а она получила больше. Я начал подниматься, не торопясь, наслаждаясь каждой секундой. Думать ни о чём не хотелось, но мысли сами текли — приятные, тягучие. Миллион. Интересно, как я им распоряжусь? Машина. Давно хотел новую. Ленд Крузер — чёрный, с кожаным салоном, чтобы с ветерком по трассе, чтобы все оглядывались. Или дом? Небольшой, но свой, чтобы никто не указывал, чтобы утром выходить на крыльцо с чашкой кофе и знать — это моё. Моё. И она тоже будет моей. Или не моей? Какая разница. Главное — я выиграл. Я один. Я поднялся наверх и остановился. Поляна встретила меня тишиной. Высокая трава, редкие кусты, старое поваленное дерево в центре, вокруг которого земля была вытоптана. Здесь она останавливалась. Я видел это по примятой траве, по сломанным веткам, по следам, которые вели в разных направлениях, запутанные, хаотичные. Хитрая. Даже сейчас, ослабленная, она пыталась запутать следы. Я прошёлся по краю поляны, внимательно осматривая каждый куст, каждое дерево. Ничего. Только её запах — страх, усталость, кровь — витал в воздухе, смешиваясь с запахом малины и зверя. Здесь был медведь. Недавно. Но сейчас его нет. Я двинулся дальше, в чащу. Лес здесь стоял густой, тенистый, почти непроглядный. Я шёл медленно, внимательно осматривая каждый ствол, каждую корягу, каждое углубление в земле. Она где-то здесь. Я чувствовал это. Она близко. Вот след — отпечаток колена на влажной земле. Вот — сломанная ветка, на высоте её плеча. Вот — царапина на коре, там, где она хваталась, теряя равновесие. Я иду по её следу, как по ниточке, которая приведёт меня к спящей красавице. Я вышел к старому дубу, поваленному бурей. Его корневая система вздыбилась, образуя глубокую нишу, прикрытую сверху нависшей землёй и мхом. Убежище. Логово. Я присел на корточки, заглядывая внутрь. Она лежала там. Свернувшись калачиком, поджав колени к груди, и спала. Лицо бледное, губы запеклись, под глазами тени Я протянул руку, коснулся её щеки — холодная, но живая. Дышит. Ровно, глубоко. Спит. И не проснётся, пока я сам не захочу. — Вот ты где, спящая красавица, — прошептал я, чувствуя, как внутри разливается сладкое, давно забытое чувство. Победа. Я подхватил её, перекинул через плечо, чувствуя, как тело безвольно обвисает, как голова мотается в такт моим шагам. Лёгкая. Слабая. Беспомощная. Я зашагал к лагерю, не торопясь, наслаждаясь каждой секундой. Тяжесть её тела на плече была приятной — напоминанием о том, что я победил. Она думала, что умнее меня. Запутывала следы, переходила ручей, отправляла браслет вниз по течению. А я всё равно нашёл. Яд сделал своё дело. Я видел, как она падала, как цеплялась за стволы, как оставляла следы от ногтей на коре. Мышцы свело, силы ушли, осталась только слабость. Она не могла сопротивляться, даже если бы хотела. А она, кажется, и не хотела. Просто спала, как ребёнок, убаюканная моим ядом. От меня никто не уходит. Никто. Побег — только отсрочка. Рано или поздно я найду. Всегда нахожу. Я почти рассмеялся вслух. Дура. Была так самонадеянна, думала, что справится. А в итоге — висит на моём плече, беспомощная, слабая, моя. Я уже представлял, как принесу её в лагерь, как брошу к ногам Гранина, как получу своё. Миллион. Машина. Дом. Всё, что захочу. Она — приятный бонус. Можно оставить себе. Можно отдать. Какая разница. Главное — я выиграл. Я один. И в этот момент я почувствовал укол. Острый, короткий, как укус пчелы. Прямо в задницу, через ткань штанов. Я дёрнулся, едва не выронив ношу. Рука рефлекторно дёрнулась к месту укола, пальцы нащупали что-то тонкое, металлическое. Дротик. Мой дротик. — Что за... — начал я, поворачивая голову. И увидел её руку. Она всё ещё висела на моём плече, безвольная, слабая. Но её пальцы, которые я считал скованными ядом, сжимали мой дротик. Она не спала. Она ждала. — Ты... — выдохнул я, чувствуя, как тяжесть разливается по ногам, как мышцы перестают слушаться. Она сползла с моего плеча, мягко, почти невесомо, и приземлилась на землю рядом. Её ноги подкосились — яд всё ещё был в ней, она едва держалась. Но она стояла. Смотрела на меня. И в этом взгляде я прочитал всё. Она знала. Знала, что я приду. Знала, что найду. Знала, что понесу её, уверенный в своей победе. И ждала. Мир качнулся. Ноги подкосились. Я рухнул на колени, чувствуя, как тело становится чужим, тяжёлым, неподвижным. Я лежал на земле, глядя в небо сквозь кроны деревьев, и чувствовал, как темнота сгущается по краям зрения. Она стояла надо мной, пошатываясь, но держась на ногах. В руке у неё больше ничего не было. Она уже сделала своё дело. — Как? — прошептал я. Губы почти не слушались. Она посмотрела на меня. И я увидел в её глазах не злость, не ненависть. Только усталость. — Фокус, — сказала она. И отвернулась. Пошла прочь, пошатываясь, но упрямо держась на ногах. А я остался лежать на земле, чувствуя, как тьма смыкается надо мной, унося меня в ту самую беспомощность, которую я готовил для неё. Я шла прочь, не оглядываясь. Сзади слышалась приглушённая ругань, которая быстро переходила в невнятное мычание, а потом и вовсе стихла. Я ухмыльнулась, хотя улыбаться не было сил. Кажется, он успел послать меня куда подальше, прежде чем язык отказал. Ну и пусть. Ему теперь не до меня. Ноги почти не слушались. Каждый шаг давался с трудом, будто я продиралась сквозь густую, вязкую воду. Яд ещё не отпустил, корни только начали действовать, и мышцы то и дело норовили отказать. Но я шла. Нужно было уйти как можно дальше от этого места. От него. Лес вокруг темнел. Сначала медленно, почти незаметно, а потом — раз, и сумерки сменились ночью. Деревья сгустились, тени стали глубже, и где-то в кронах заухала сова. Я остановилась, опираясь рукой о шершавый ствол, и прислушалась. Тишина. Только моё дыхание, сбитое, хриплое, и редкие ночные шорохи. Я сделала ещё несколько шагов. Нога подвернулась — я едва удержалась, вцепившись в ветку. Силы кончались. Нужно было найти место, где можно переждать ночь. Где меня не найдут. Где можно будет закрыть глаза и не бояться, что он или кто-то другой придёт. Я шла, не разбирая дороги, туда, где земля начинала подниматься, где деревья редели, уступая место каменистому склону. Это место я знала — единственная возвышенность в этих лесах, откуда можно было увидеть всё. Не гора, конечно, просто холм, поросший соснами, но для этих мест — почти вершина. Ноги подкашивались, я цеплялась за ветки, карабкалась, падала, поднималась снова. Но шла. Потому что знала — там, наверху, будет безопасно. Там меня не найдут. Там можно будет просто стоять и смотреть. Склон становился круче, земля уходила из-под ног, но я уже чувствовала, что почти дошла. Последний рывок — и я вывалилась на открытую площадку, на самую вершину холма. И замерла. Отсюда, сверху, лес расстилался внизу тёмным, бескрайним морем. Луна висела высоко, заливая кроны деревьев серебристым светом, и где-то там, далеко-далеко, я увидела огни. Маленькие, едва различимые, но живые. Лагерь. Я стояла на краю обрыва, чувствуя, как ветер шевелит волосы, как ночная прохлада остужает разгорячённое лицо. Отсюда всё казалось другим. Лес, который ещё несколько часов назад был полон опасности, теперь лежал тихий, спокойный, почти родной. А лагерь, который я хотела уничтожить, горел внизу тёплыми, живыми огнями. Я смотрела на эти огни и не могла отвести взгляд. Там были Алиса и Ульяна, Виола, Шурик, все те, кого я успела узнать за эти дни. Те, кого я чуть не убила. Те, кто стал для меня почти... почти близкими. Ветер дул сильнее, и где-то далеко внизу заухала сова. Я стояла на вершине, глядя на лагерь, и чувствовала, как тяжесть последних часов медленно отпускает, как сердце перестаёт колотиться, как мысли проясняются. Но вместе с ясностью пришли другие мысли. Те, от которых хотелось зажмуриться и не слышать. А поступает ли я правильно? Вопрос пришёл неожиданно, острый, как тот дротик, что царапнул меня по ребру. Я хотела уничтожить «Совёнок». Я ввела бы те коды, если бы Гранин не остановил меня. Я убила бы их всех. Лену, Ульяну, Алису. Тех, кто стал для меня почти... почти близкими. А имела ли я на это право? Я смотрела на огни внизу и не знала ответа. Они были живыми. Настоящими. Они смеялись, плакали, злились, боялись, надеялись. Может, они и были программами. Может, их создали учёные в лаборатории. Но они были. И я чуть не стёрла их. Ветер дул сильнее, и где-то в кронах зашумели сосны. Я подняла голову к небу, к луне, к звёздам, которые казались такими близкими, такими холодными. Миша. Мысль о нём пришла неожиданно, но сразу заполнила всё. Его лицо, его улыбка, его руки, когда он обнимал меня у озера. Его голос, когда он говорил, что прощает меня. Его молчание, когда я звала его в бреду. Я не знала, где он. Я не знала, жив ли он. Я не знала, вернётся ли. Но я знала одно. Я найду выход отсюда. Я вытащу всех. И я найду тебя. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала держаться. Я у тебя в неоплатном долгу, Миша. Я не договорила даже про себя. Слова застряли где-то в горле, потому что следующих не было. Или было слишком много. Или не было таких слов, чтобы объяснить, что он для меня значит. Я постояла ещё немного, глядя на огни внизу, на лес, расстилающийся тёмным морем, на небо, где уже начала бледнеть луна. Внезапно я услышала шаги. Тяжёлые. Медленные. Хруст сучьев под ногами. Я не успела обернуться. Удар пришёлся в лицо — смачный, тяжёлый, от которого мир раскололся на осколки. Я рухнула на землю, чувствуя, как рот наполняется кровью, как перед глазами плывут красные круги. — Думаешь, уйдёшь от меня, сука?! Я узнала этот голос. Громила. Тот, кто остался в овраге со сломанной ногой. Кто должен был лежать там до утра. Он выбрался. Он нашёл меня. Он навалился сверху, тяжёлый, как бетонная плита. Руки сомкнулись на моём горле, сдавили, перекрывая дыхание. Я попыталась вывернуться, ударить, царапнуть — но сил не было. Яд ещё не отпустил, мышцы не слушались, а он сжимал всё сильнее, сильнее. — Я тебя урою, — шипел он, нависая надо мной. Его лицо было страшным — перекошенное от злобы, с запёкшейся кровью на щеке, с глазами, в которых не было ничего, кроме ненависти. — За ногу, сука, за ногу... Я чувствовала, как воздух кончается, как лёгкие горят, как темнота сгущается по краям зрения. Попыталась дёрнуться — руки не слушались. Попыталась крикнуть — из горла вырвался только хрип. Не здесь. Не сейчас. После всего. Я вцепилась пальцами в его запястья, пытаясь разжать мёртвую хватку. Бесполезно. Он был слишком силён. Слишком тяжёл. Слишком зол. — Сдохни, — прохрипел он, надавливая ещё сильнее. — Сдохни, тварь. В глазах потемнело. Я перестала чувствовать пальцы. Перестала чувствовать землю под собой. Осталась только боль, только тяжесть на горле, только этот голос, звучащий всё глуше, глуше... - Сейчас ты будешь моей…я почувствовала, что он стягивает с меня джинсы…только не так. Прошу…только не так…. Я пришёл раньше. Сидел на деревянной скамейке в коридоре Загса, уперев локти в колени, и смотрел в пол. Кафельная плитка была старой, с трещинами, кое-где отколотой по краям. Я считал эти трещины уже, наверное, в десятый раз. Семь. Восемь. Сбился. Снова начал. За окном светило солнце — яркое, почти летнее, хотя был только апрель. Птицы орали как оглашенные. Люди заходили и выходили — с цветами, с кольцами, с глупыми счастливыми лицами. А я сидел и ждал, когда моя жена придёт, чтобы со мной развестись. Мысленно я ругал себя. За всё. За то, что не уделял времени. За то, что пропадал на работе. За то, что, даже когда был дома, мыслями оставался где-то там — в отделе, на выездах, в чужих квартирах с чужим горем. За то, что пил. За то, что не замечал, как она отдаляется. И в то же время — глупая, детская надежда. А вдруг передумает? Вдруг войдёт, увидит меня, такого жалкого, поникшего, и сердце дрогнет? Вдруг скажет: «Давай попробуем снова»? Шаги. Я поднял голову. Она шла по коридору — красивая, собранная, в светлом платье, которое я ей когда-то подарил. Только сейчас оно сидело на ней как-то иначе. Или мне казалось. — Хоть куда-то ты не опоздал, — сказала она, останавливаясь напротив. Голос ровный, без злости. Просто усталый. Я вздохнул. Слова застряли в горле, но я заставил себя: — Послушай... может, ты торопишься? Может, ещё подумаем? У всех бывают кризисы. Можно... можно к психологу сходить. Я найду хорошего. Вместе. Что скажешь? Она покачала головой. Медленно. Устало. — Нет, прости, Миш. Я так больше не могу. — Ну подожди ты, куда так торопиться? — я вскочил, шагнул к ней. — Сейчас вроде должность у Димки должна освободиться, обещал меня пристроить. Зарплата там нормальная, не то что сейчас. Да и Катя мне заказов обещала подкинуть. Ну чего ты? Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было ненависти. Только усталость. И, может быть, капля жалости. — Миш, оно у тебя всегда неровное. Всегда. С тех пор как мы поженились — всегда то взлёт, то падение, то работа, то её нет, то деньги есть, то пусто. Я устала. Я хочу жить. Хочу ездить отдыхать. Хочу нормальную машину, а не этот твой вечно ломающийся хлам. Она перевела дыхание, и я увидел, как дрогнули её губы. — Посмотри на Олю с Серёгой. Из Таиланда уже год не вылезают. Живут как люди. А мы... мы только и делаем, что выживаем. Я так больше не хочу. Я устала. Я молчал. Потому что крыть было нечем. Она была права. Во всём права. Она поправила сумочку на плече, выпрямилась. — Пошли. Мне ещё на работу. И первой шагнула к двери с табличкой «Отдел регистрации актов гражданского состояния». Я постоял ещё секунду, глядя ей в спину. Потом пошёл следом. Голова гудела. Тяжело, глухо, будто по черепу изнутри били свинцовым шаром. Я попытался открыть глаза — веки словно налиты свинцом, не поддаются. Второе усилие, рывок — и свет резанул, заставив зажмуриться. Знакомый свет. Потёртые сиденья. Пыльные стёкла. Запах старой обивки, бензина и ещё чего-то неуловимого. Автобус. Тот самый «Икарус», с которого всё началось. Я попытался сесть и едва не рухнул обратно. Тело не слушалось, ноги ватные, руки дрожат. Схватился за спинку переднего сиденья, подтянулся, кое-как выпрямился. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. — Твою ж… — прохрипел я. Голос прозвучал чужо, глухо. Закрыл глаза, попытался собрать мысли. Они разбегались, как тараканы от света, но я заставлял себя хватать их по одной, складывать в кучу. Озеро. Ночь. Тёплая трава. Славя спит у меня на груди. Её дыхание, запах волос. Тепло. Покой. Картинка рассыпалась. Лес. Бег. Ветки хлещут по лицу. Бункер. Металлические стены, свет мониторов. Связанный Шурик на полу. Славя у панели, пальцы летают по клавиатуре. Красные цифры на экране. «Последний цикл». Уничтожение «Совёнка». Сердце забилось чаще. А потом — он. Гранин. Возник из ниоткуда, как чёрт из табакерки. Дорогой костюм, седые волосы, перчатки. Улыбка. И слова, которые вбивались в мозг раскалёнными гвоздями. «Ты был пешкой, Михаил. Игрушкой в её руках. Весь этот спектакль — её рук дело. Она тебя использовала. С самого начала.» Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Значит, вот она, правда. Вся нежность, все слова, тот танец на воде — просто часть плана. А я, дурак, повёлся. Как мальчишка. А потом свет. Белый, тёплый, заливающий всё вокруг. И она. Моя жена. Живая, настоящая, в том самом платье, что было на нашей свадьбе. Улыбается, протягивает руку. «Миша, пойдём со мной. Ты так устал.» Я сглотнул. В горле пересохло. Я пошёл. Я шагнул за ней. А дальше — пустота. Где я сейчас? Я открыл глаза, заставил себя посмотреть вокруг. Автобус стоял на месте — у ворот лагеря. Тех самых ворот, за которыми начинался «Совёнок». Я встал. Ноги слушались плохо, пришлось ухватиться за спинку кресла, чтобы не упасть. Сделал шаг к двери, ещё один. Нажал на ручку — дверь поддалась с шипением. Ступенька, земля под ногами. Я вышел наружу. Первое, что бросилось в глаза, — тишина. Абсолютная, мёртвая, давящая на уши. Ни пения птиц, ни стрекота кузнечиков, ни привычного лагерного гула. Даже ветра не было — деревья стояли неподвижно, как нарисованные. Я сделал шаг, другой. Прислушался к ощущениям. Воздух был странным — ни холодным, ни тёплым. Он просто был. Без температуры, без запаха. Я попытался вдохнуть поглубже, чтобы уловить знакомые запахи травы, хвои, сирени. Ничего. Абсолютная стерильность, будто мир выхолостили, вынули из него все краски и ароматы разом. Я подошёл к воротам. Они были открыты. Там, за ними, начиналась центральная аллея. В тот первый раз меня встречала Славя, улыбалась, говорила: «Ты новенький?». Сейчас аллея была пуста. Я ждал. Минуту, две, пять. Никто не появлялся. — Есть кто? — крикнул я в пустоту. Голос прозвучал глухо, будто его замотали в вату. Никто не ответил. Я шагнул внутрь. Лагерь был пуст. Я шёл мимо скамеек, мимо домика вожатой, мимо библиотеки — и не слышал ничего. Ни смеха детей, ни криков вожатых, ни даже собственных шагов. Они звучали приглушённо, будто я ступал по толстому слою ваты. Только тишина. Проклятая, всепоглощающая тишина, от которой начинали звенеть уши. У крыльца кружков я увидел его. Мужчина. Лет сорока пяти, в обычной одежде — тёмные брюки, клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Он сидел на нижней ступеньке, ссутулившись, и смотрел в одну точку перед собой. Губы его шевелились беззвучно, но, когда я приблизился, стал слышен тихий, монотонный шёпот: — ...седьмой участок... восьмой участок... сводка не сходится... надо переделать... начальник скажет... седьмой участок... Я остановился в паре шагов. Пригляделся. Лицо спокойное, даже отрешённое, но глаза — пустые, невидящие. Такие глаза бывают у людей под сильными транквилизаторами или после долгих месяцев в четырёх стенах, когда разум решает, что смотреть уже не на что. — Эй, — позвал я тихо. — Ты меня слышишь? Мужчина не отреагировал. Продолжал бубнить своё, глядя сквозь меня. — Восьмой участок... сводка... переделать... Я помахал рукой перед его лицом. Ноль реакции. Он даже не моргнул. Просто сидел и бубнил, как заведённый механизм, которому плевать на всё вокруг. Жуткое зрелище. Человек — и не человек. Оболочка, внутри которой ничего не осталось. Или осталось, но так глубоко, что уже не достучаться. Я отошёл, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Пошёл дальше, к центральной площади. Там, у памятника Генде, на скамейке сидела девушка. Молодая, лет двадцати пяти, с бледным лицом и пустыми глазами. Одета странно — лёгкое демисезонное пальто, осенние ботинки, хотя здесь, судя по солнцу, был разгар лета. Солнце висело в зените, неестественно яркое, но не грело — только заливало всё вокруг мертвенным, стерильным светом. Длинные волосы девушки были растрёпаны, на коленях лежала потрёпанная сумка. Она тоже что-то бормотала — тихо, монотонно, без остановки: — ...хлеб купить... молоко... яйца... Сашка придёт, кушать захочет... хлеб купить... молоко... Я остановился, вглядываясь в неё. Та же отрешённость, тот же пустой взгляд. И тут я заметил — из кармана её пальто торчит край бумажника. Не знаю, что меня толкнуло. Профессиональное чутьё? Отчаяние? Желание понять, кто они все такие? Я оглянулся — никого. Осторожно, стараясь не напугать, протянул руку к карману. Девушка не отреагировала. Просто продолжала бубнить свои «хлеб-молоко», глядя в пустоту. Я вытащил бумажник. Старый, потёртый, с застёжкой-молнией. Расстегнул — внутри паспорт, несколько купюр, банковские карты, сложенная справка. Развернул паспорт. Ошакова Наталья Евгеньевна, 1996 года рождения. Место рождения: город Коломенск. Адрес регистрации: улица Пригорная, дом 5. Сердце пропустило удар. Я пролистнул остальное. В справке значилось: «Гражданка Ошакова Н.Е. обратилась с заявлением...» Дальше я не читал. И так понял. Коломенск. Знакомая фамилия. Я видел её в списках пропавших, когда только начинал это дело. Женщина, исчезнувшая по дороге навестить тётю. Ещё одна жертва трассы Р-37. Ещё один человек, которого ищут родные, не зная, что она сидит здесь, в этом проклятом лагере, и бормочет про хлеб и молоко. Я поднял глаза на девушку. Она сидела всё так же неподвижно, и только губы её безостановочно шевелились. — Наталья, — позвал я тихо. — Наталья, вы меня слышите? Она не отозвалась. Даже не моргнула. Я сунул документы обратно в карман и отошёл на шаг, пытаясь осмыслить. Значит, вот куда Пионер тащил своих жертв. Он похищал людей из центрального лагеря — тех, кого НИИ привозило как подопытных, — и запихивал их сюда. В этот параллельный лагерь, откуда нет выхода. В это мёртвое, застывшее место, где даже солнце не движется. А они... они все такие. Застывшие, пустые, бормочущие бессмыслицу. Живые тела, из которых ушла жизнь. Я стоял посреди площади, под этим вечным, негреющим солнцем, и чувствовал, как тишина давит на плечи, забирается под кожу, заполняет всё внутри. И тут меня осенило. Не просто застывшие. Заторможенные. Как будто их мозг работает на минимальных оборотах, еле-еле поддерживая жизнедеятельность. Это не случайность. Это система. — Препарат, — сказал я вслух. — Им что-то вкалывают. Конечно. Иначе как они выдержали бы здесь годы? Бесконечное заточение, отсутствие надежды, одиночество — любой бы сошёл с ума. А если мозг заторможен, если мысли еле теплятся, если ты существуешь в режиме «спящего режима» — тогда можно сидеть здесь вечно. Ни страха, ни отчаяния, ни попыток побега. Просто сидеть и бубнить. Я сжал кулаки. Страшнее этого я ничего не видел. Даже зомби-пионеры из системы безопасности были не так жутки. Те хотя бы двигались, пытались убивать. А эти... они уже мертвы внутри, хотя тела ещё дышат. Я сел на скамейку напротив девушки. Просто сидел и смотрел на неё. На пустые глаза, на беззвучно шевелящиеся губы, на руки, неподвижно лежащие на потрёпанной сумке. «Хлеб купить... молоко... яйца... Сашка придёт...» — бесконечный цикл, застывший во времени. И вдруг меня накрыло. — Вот счастливая, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло, почти весело. — Сидит себе, бубнит, ничего не болит, ничего не тревожит. Ни депрессии, ни разбитого сердца, ни чувства вины. Ничего. Я усмехнулся. Горько, криво. — Интересно, те, кто меня сюда запер, не пожалеют для меня этого препарата? А то я тут окончательно свихнусь без него. С моим-то везением. Тишина. Девушка бубнила своё. Я сидел и смотрел на неё, и в голове медленно, но верно что-то переключалось. То самое, что когда-то называлось «собраться». — Так, — сказал я громче, вставая. — Отставить, товарищ капитан. Некогда раскисать. Я хлопнул себя по щекам. Боль отрезвляла. — Надо искать выход отсюда. Надо сохранить разум. Во что бы то ни стало. Я развернулся и пошёл дальше, в глубь лагеря. Теперь я не просто брёл — я двигался целенаправленно, вглядываясь в каждую деталь, запоминая каждую мелочь. Где-то здесь должен быть выход. Должен. На скамейке у библиотеки сидели двое. Оба в белых халатах, накинутых поверх обычной одежды. Мужчина и женщина, лет по тридцать-сорок. Учёные. Сотрудники НИИ, судя по всему. Они сидели рядом, как два манекена, и бубнили в унисон: — ...коэффициент абсорбции... семнадцатая итерация... восемнадцатая... семнадцатая... пересчитать... — ...протокол испытаний... третий образец... четвёртый образец... протокол... Я прошёл мимо. Они даже не повернули головы. Дальше, у крыльца столовой, стояла пожилая женщина. Лет семидесяти, в тёплом платке и длинной юбке, совершенно не по погоде. Она сжимала в руках невидимый подол и слегка покачивалась из стороны в сторону. — ...внученька... внученька моя... приходи... я пирожков испекла... с капустой... с яйцом... приходи... У меня сжалось сердце. Я остановился, смотрел на неё и думал о том, что где-то там, в реальном мире, у неё есть внучка. Которая, наверное, потеряла бабушку. Которая, может быть, до сих пор ищет. Она не услышала. Только покачивалась и шептала про пирожки. Я пошёл дальше. Лагерь был полон этих теней. Застывших, зацикленных, потерянных. И каждый из них был чьей-то матерью, отцом, дочерью, сыном. Я ходил по лагерю кругами. Час, два, может, три — время здесь будто потеряло смысл. Всё те же домики, всё те же скамейки, всё те же застывшие фигуры, бубнящие свои бесконечные циклы. Учёные в халатах, старушка с пирожками, мужик с участками, девушка с хлебом-молоком. Я обошёл каждый угол, заглянул в каждый закоулок. Ничего. Ни выхода, ни намёка на него, ни единой щели в этой мёртвой реальности. В какой-то момент ноги подкосились, и я рухнул на ту же скамейку, напротив девушки в осеннем пальто. Она всё так же бубнила своё «хлеб купить... молоко... яйца...». Я сидел, смотрел на неё, и вдруг меня накрыло. Паника подступила к горлу липким, удушающим комом. — Неужели вот так? — прошептал я, чувствуя, как руки начинают дрожать. — Неужели я тут... навсегда? Как они? Дыхание сбилось, сердце заколотилось где-то в горле. Я вскочил, заметался взглядом по сторонам — те же домики, те же тени, та же выцветшая пустота. Ни просвета, ни надежды. — Нет... нет-нет-нет... только не это... В голове зашумело. Перед глазами поплыло. Я уже почти не контролировал себя, когда вдруг... Треск. Из кустов, метрах в двадцати от меня, донёсся звук. Громкий, отчётливый, живой. Такой, каких я не слышал здесь ни разу за всё время. Я замер, впился взглядом в заросли сирени у библиотеки. Кусты шевельнулись. Ещё раз. И ещё. А потом я увидел ЕГО. Огромное, бесформенное, оно выползало из тени, заполняя собой пространство. В нём угадывались черты — то ли женские, то ли мужские, то ли звериные. Оно не имело чётких очертаний, переливалось, менялось, но главное — оно двигалось. Прямо на меня. Молча. Существо не издавало ни звука. Только этот тяжёлый, давящий шорох, с которым его масса перетекала по земле, сминая траву, ломая кусты. Я попятился. Споткнулся о скамейку, едва не упал. Девушка в пальто даже не взглянула — бубнила своё, глядя в пустоту. А монстр надвигался. — Твою ж... — выдохнул я. И побежал. Ноги понесли сами, без команды. Я рванул по аллее, проскочил мимо столовой, завернул за угол. Сердце колотилось где-то в ушах, лёгкие горели. Я бежал, не разбирая дороги, только бы подальше, только бы не видеть эту тварь. Обернулся на секунду — и похолодел. Оно было там. Прямо за мной. Метрах в десяти. Медленно, но неумолимо двигалось сквозь пространство, не обращая внимания на преграды. Прошло сквозь куст, как сквозь дым. Стена домика не остановила его — оно просто... просочилось сквозь неё, как вода. — Нихера себе... — выдохнул я и прибавил скорости. Я бежал, не разбирая дороги, петляя между домиками, перепрыгивая через скамейки. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, но я не смел остановиться. Только вперёд, только подальше от этой твари. Выскочив на очередную аллею, я на секунду обернулся — и замер. Я впервые разглядел его по-настоящему, и это зрелище парализовало бы кого угодно. Представьте себе нечто, собранное из кусков, из обрывков, из теней. Огромное, выше человеческого роста в два раза, оно не имело чётких очертаний — его тело перетекало, менялось, будто состояло из густого тумана, замешанного на боли. В нём угадывались фрагменты: то проступал чей-то локоть, то изгиб спины, то очертания лица, но тут же расплывались, сменяясь другими. Казалось, оно вобрало в себя десятки, сотни искалеченных судеб и теперь несло их в себе, как тяжёлую ношу. Лиц... лиц я не видел. Ни одного чёткого, знакомого. Только намёки, тени, призраки, которые возникали и исчезали в этой пульсирующей массе. Оно двигалось бесшумно для живого существа, но каждый его шаг отдавался в груди глухим, давящим гулом, будто сама земля содрогалась. И вдруг меня пронзило. Детство. Старая квартира, книжный шкаф, потрёпанный томик мифов Древней Греции. Я читал его запоем, прячась от отца, когда тот снова был не в духе. Там было существо — собранное из частей разных зверей, невозможное, противоестественное. Химера. — Химера, — прошептал я, чувствуя, как слово ложится на язык. — Это Химера. С этой мыслью я рванул дальше. Ноги несли, не чувствуя усталости. Адреналин застилал глаза, мысли путались. Я нырял в проулки, перемахивал через заборчики, продирался сквозь кусты. И всё это время чувствовал спиной её присутствие — тяжёлое, неотвратимое, как сама смерть. Наконец, выскочив к старому домику на отшибе, я метнулся за угол и прижался спиной к холодной деревянной стене. Замер, стараясь дышать как можно тише, хотя лёгкие разрывались от боли. Секунда. Другая. Третья. И тогда я услышал это. Шаги. Тяжёлые, медленные, они разносились по пустому лагерю, отражаясь от домиков, от скамеек, от застывших фигур. Топ. Топ. Топ. Каждый шаг отдавался в земле, в стене, в моём позвоночнике. Химера ходила где-то рядом, методично прочёсывая территорию. Я зажмурился, вжался в стену, боясь пошевелиться. В голове билась одна мысль: «Только бы не нашла, только бы прошла мимо». Топ. Топ. Топ. Шаги приближались. Медленно, неумолимо. Я чувствовал, как вибрирует воздух, как давит её присутствие. Топ. Топ... Остановилась. Совсем рядом, буквально за углом. Я слышал, как колышется эта бесформенная масса, как перетекают внутри неё тени. Слышал тихий, едва уловимый шёпот — десятки голосов, сливающихся в один. Я затаил дыхание и молился всем богам, чтобы она не завернула за угол. Я сидел, прижавшись спиной к холодной деревянной стене, и считал удары сердца. Один, два, три... Десять... Двадцать... Шаги Химеры постепенно затихали, удаляясь куда-то в глубь лагеря. Минута. Две. Тишина. Я осторожно выглянул из-за угла. Пусто. Только выцветшие домики, застывшие фигуры вдалеке и эта проклятая, давящая тишина. Выдохнул. Прислонился затылком к стене, закрыл глаза. — Что это за хрень? — прошептал я в пустоту. Мысли заметались, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Система безопасности? Но в центральном лагере были зомби-пионеры — неуклюжие, медленные твари. А это... это было другое. Это было живое в каком-то неправильном, искажённом смысле. И умное. Оно не просто бродило — оно искало. Меня. — Может, домашний зверёк Пионера? — усмехнулся я горько. — Оставил тут сторожить своих пленников? Я открыл глаза, посмотрел на свои дрожащие руки. Адреналин понемногу отпускал, но страх остался. Липкий, холодный, въедливый. — Так, капитан, — сказал я себе тихо, но твёрдо. — Паника — не выход. Думай. Я попытался представить карту лагеря. Ворота на въезде, центральная аллея, площадь с Гендой, домики, столовая, библиотека, кружки... Я обошёл тут всё. Выхода нет. Но Химера откуда-то взялась. Значит, есть способ попасть сюда и, возможно, способ выбраться. Вариант первый: это просто сторожевой пёс, который охраняет территорию. Тогда задача — не попадаться ему на глаза и продолжать искать выход. Я выглянул из-за угла. Пусто. Химера ушла в другую сторону, но надолго ли? — Но как долго я смогу её обманывать? — продолжил я, возвращаясь в укрытие. — Она огромная, быстрее меня, не устаёт. Бегать от неё вечно не получится. Я осмотрелся в поисках хоть чего-то, что могло бы стать оружием. Палка? Камень? Я представил, как бью эту махину палкой. Бесполезно. Слишком большая. Слишком... непонятная. — Может, попробовать заманить в ловушку? — размышлял я дальше. — Но какую? Здесь нет ни ям, ни обрывов. Всё ровное, как стол. Я перебирал варианты, но каждый был глупее предыдущего. Огня нет, взрывчатки нет, даже острых предметов вокруг не видно. Только деревянные домики, скамейки и эти застывшие тени. — Вариант второй: попытаться отвлечь чем-то, — бормотал я. — Но чем? Ей плевать на них, — я кивнул в сторону застывшей фигуры девушки. — Она идёт за мной. Значит, нужно что-то, что её заинтересует больше... Я замолчал, понимая, что ничего такого у меня нет. — Вариант третий: переждать. Может, у неё есть какой-то график, маршрут... Я выглянул снова. Тишина. Пустота. Только выцветшие краски и мёртвый воздух. Я уже собирался выйти из укрытия, когда вдруг услышал. Тихий, едва уловимый голос. Он плыл откуда-то из глубины лагеря, просачиваясь сквозь тишину, как дым сквозь щели. — Миша... Я замер. Сердце пропустило удар. — Миша... ты где? Этот голос. Тёплый, ласковый, с той особенной интонацией, которую я узнал бы из тысячи. Голос моей жены. Я выглянул из-за угла, вглядываясь в аллею. Никого. Только застывшая старушка у столовой и мужик на ступеньках кружков. — Мишенька, отзовись... мне страшно... Голос становился громче. Ближе. Я вжался в стену, не веря своим ушам. — Что за... — прошептал я. — Откуда... как? Это было невозможно. Её здесь не могло быть. Но голос звучал так отчётливо, так реально, что у меня перехватило дыхание. Я выглянул из-за угла — и кровь застыла в жилах. Химера стояла в конце аллеи. Но теперь у неё было лицо. Лицо моей жены. Те же глаза, тот же разрез губ, та же родинка над верхней губой. Она смотрела прямо на меня и улыбалась. Пусто, холодно, страшно. — Миша... — позвала она голосом, от которого у меня всегда ёкало сердце. — Зачем ты убегаешь? Я же по тебе скучаю... Длилось это одно мгновение. А потом улыбка сползла, лицо исказилось, и Химера рванула ко мне. Я не стал ждать. Ноги сами понесли прочь — вынесли из-за укрытия, через лужайку, мимо застывшей старушки, мимо скамеек. Куда? Куда угодно, лишь бы подальше. Лагерь мелькал перед глазами, размытый, выцветший, чужой. Я петлял, пытаясь сбить её со следа, но сзади слышался тяжёлый топот — она не отставала. Более того, она приближалась. — Так, думай, думай! — крикнул я себе, вылетая на знакомую тропинку. — Куда бежать? И тут я увидел пирс. Длинный деревянный настил, уходящий далеко в чёрную гладь озера. Там, на краю, когда-то стояла Славя. Там Лена бросилась на Пионера. Там всё случилось. В голове мелькнула безумная мысль. — Она большая, — прохрипел я на бегу. — Тяжёлая. Быстро не остановится. А плавать она умеет? Я рванул к пирсу. Ноги стучали по доскам, сердце колотилось где-то в ушах. Сзади топот становился всё громче, всё ближе. — Давай, Миша, давай! Я бежал по пирсу, чувствуя, как доски вибрируют под ногами от тяжести монстра. Вода внизу была чёрной, неподвижной, как зеркало смерти. Я видел край пирса — метрах в двадцати впереди. — Главное — рассчитать... Я мчался, слыша за спиной тяжёлое дыхание Химеры. Ещё десять метров, пять, три... В последнюю секунду, когда до края оставался какой-то метр, я резко бросился на доски. Распластался плашмя, вцепившись пальцами в щели между досками. Химера не успела затормозить. Огромная туша пронеслась надо мной, я почувствовал порыв ветра, и... глухой всплеск. Я поднял голову. Химера, потеряв равновесие, кубарем вылетела за край пирса и рухнула в чёрную воду. Тяжёлая масса ушла под воду с жутким бульканьем, подняв тучу брызг. Я лежал, тяжело дыша, и смотрел, как на поверхности расходятся круги. Секунда, другая, третья... Тишина. — Получилось... — выдохнул я. — Получилось, чёрт возьми! Я перевернулся на спину, глядя в выцветшее небо. Грудь ходила ходуном, сердце, кажется, пыталось выскочить из груди. — А говорили — тупой опер... — прошептал я и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой. Я сел, посмотрел на воду. Круги почти разошлись, озеро снова стало неподвижным, чёрным, как бездна. Химера не всплывала. — Надеюсь, ты не умеешь дышать под водой, — сказал я. — Потому что, если умеешь — у меня проблемы. Я шёл обратно по пирсу, чувствуя, как дрожат ноги. Адреналин медленно отпускал, оставляя после себя пустоту и странное, почти нереальное спокойствие. Озеро за спиной молчало. Ни всплеска, ни движения. Химера не всплывала. — Утонула, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло, но с ноткой удовлетворения. — А говорили — непобедимая. Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Радость победы быстро угасала, уступая место другим мыслям. Тем, что ждали своего часа, пока я бежал и спасал шкуру. Лицо жены. Оно было на этой твари. Чёткое, настоящее, с родинкой над губой, с этим её особенным разрезом глаз. Она улыбалась мне — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то ёкало сердце. — Почему ты? — спросил я у пустоты. — Почему именно твоё лицо? Ответа не было. Только тишина, давящая на уши. Я сошёл с пирса на траву и медленно побрёл в сторону лагеря. Ноги несли сами, без цели, просто чтобы двигаться. В голове крутилось одно и то же, как заевшая пластинка. Славя. Я остановился, закрыл глаза. Её лицо всплыло перед внутренним взором — не то, холодное и чужое, что было в бункере, а то, у озера. Тёплое, с каплями воды на ресницах, с улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Во что ты меня втянула? — прошептал я. — Зачем? Почему именно я? Я открыл глаза и посмотрел на застывшие фигуры вокруг. Девушка в пальто всё так же бубнила про хлеб и молоко. Учёные в халатах замерли у библиотеки. Старушка качалась и звала внучку. Они были здесь годами. Может, десятилетиями. А я — всего несколько часов, а уже чувствую, как крыша начинает ехать. — И ты выбрала меня, — продолжил я, обращаясь к образу Слави. — Почему? Потому что я слабый? Потому что мной легко манипулировать? Потому что я никто, и моё исчезновение никого не взволнует? Голос сорвался. Я сел на ближайшую скамейку, уронил голову на руки. — Я поверил тебе, — прошептал я. — По-настоящему поверил. Думал, что нашёл... не знаю... что-то настоящее. А ты... Я замолчал. Говорить дальше не имело смысла. Её здесь не было. Были только эти тени, выцветшее небо и я. И тут я услышал это снова. Топ. Топ. Топ. Топ. Сердце рухнуло куда-то в пятки. Я замер, вслушиваясь в этот мерзкий, тяжёлый звук, от которого вибрировала земля. Он шёл со стороны площади. Приближался. — Твою ж мать... — выдохнул я. — Ты что, бессмертная? Я метнулся за угол ближайшего домика, вжался в стену. Топот становился громче. А потом я услышал голос. — Миша! Ты где? У меня перехватило дыхание. Голос Слави. Тот самый, тёплый, с лёгкой хрипотцой, которым она шептала мне что-то ночью у озера. Которым звала меня, когда я тонул в ловушке желаний. — Мишенька, отзовись! Я так долго тебя искала... Я осторожно выглянул из-за угла. На площадь выходила Химера. Теперь у неё было лицо Слави. Те же глаза, тот же овал, та же мягкая линия губ. Она смотрела по сторонам, и в этом взгляде было что-то такое... настоящее, что у меня защемило сердце. — Миша, пожалуйста... Мне страшно одной... мне нужна твоя помощь. Я зажмурился, закусил губу до крови. — Не ведись, — прошептал я. — Это не она. Не она. Не она. — Я знаю, что ты здесь, — голос стал громче, настойчивее. — Я чувствую тебя. Почему ты прячешься? Миша, помоги мне! Я открыл глаза. Химера повернула голову и смотрела прямо на меня. На её лице — на лице Слави — расцвела улыбка. Та самая, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. — Нашла, — сказала она ласково. И рванула ко мне. Я вылетел из укрытия, даже не думая. Ноги понесли сами, адреналин ударил в голову, застилая глаза. Я бежал, петляя между домиками, перепрыгивая через скамейки, сшибая застывшие фигуры. — Стой! — кричала она голосом Слави. — Куда же ты? Я хочу поговорить! Я не останавливался. Летел вперёд, не разбирая дороги. Лагерь мелькал размытыми пятнами, лёгкие горели, ноги подкашивались. — Миша, не убегай! — голос звенел за спиной, и от этих слов хотелось выть. — Заткнись! — заорал я, вылетая на центральную аллею. — Заткнись, тварь! Химера не отставала. Более того — она приближалась. Я чувствовал её дыхание за спиной, слышал тяжёлый топот, ощущал, как вибрирует воздух. Впереди показалось здание кружков. Старое, обшарпанное, но с крепкой дверью. — Только бы успеть! — взмолился я. Последний рывок. Я влетел на крыльцо, рванул дверь — заперто! Нет, стоп, ручка поддалась. Я ввалился внутрь, захлопнул дверь за собой и навалился на неё всем телом. Топот стих прямо у порога. Тишина. Я стоял, прижавшись спиной к двери, и слышал только собственное сердце, готовое выскочить из груди. За дверью было тихо. Слишком тихо. Я затаил дыхание, вслушиваясь. Ничего. Ни шагов, ни голосов. Только мои всхлипы и стук крови в ушах. — Ушла? — прошептал я. И в этот момент дверь содрогнулась от удара. Глухой, тяжёлый удар, от которого дерево жалобно застонало. Я вжался в дверь сильнее, чувствуя, как вибрация проходит через всё тело. Удар. Ещё удар. Дверь трещала, но держалась. И вдруг — тишина. Абсолютная, звенящая, давящая на уши. Я замер, боясь пошевелиться, боясь даже дышать. Секунда. Другая. Третья. За дверью не было слышно ни шагов, ни дыхания, ни шороха. Будто Химера просто растворилась в воздухе. Я медленно сполз по двери на пол, чувствуя, как дрожат ноги, как колотится сердце, как горло сжимается от подступающей истерики. — Ушла? — прошептал я снова, уже не веря самому себе. Я замер, вслушиваясь. Снаружи было тихо. Слишком тихо. Я осторожно подкрался к окну, встал сбоку, чтобы меня не было видно, и выглянул. Химера стояла посреди площади, спиной ко мне. Неподвижно. Потом медленно повернулась и пошла прочь, в сторону столовой. Я выдохнул, но облегчения не почувствовал. Что-то подсказывало — это не конец. Я прислонился к стене, прислушиваясь. Тишина. Только моё собственное дыхание, которое я пытался успокоить. И вдруг — голос. — Михаил! Я вздрогнул. Этот голос я узнал сразу. Жёсткий, командирский, с вечной ноткой недовольства. Начальник отдела. Тот самый, что крыл меня на планёрках, требовал показателей, заставлял вешать «глухари» на первых попавшихся. — Михаил, не будь трусом! Выходи! — голос звучал откуда-то со стороны площади. — Прятаться бесполезно! Ты же опер, ё-моё! А ведёшь себя как нашкодивший пацан! Я зажмурился, закусил губу. Голос был точь-в-точь, до интонаций, до этих его любимых «ё-моё». Я даже на миг представил, что сейчас выгляну, а там стоит он — в своей неизменной клетчатой рубашке, с неизменной папкой под мышкой. И снова начнёт: «Печорин, ты меня разочаровываешь». — Не дождёшься, — прошептал я. Голос стих. Прошла минута, может, две. Я уже начал надеяться, что всё кончилось, когда услышал новое. — Миша... У меня оборвалось сердце. — Миша, пожалуйста... Не бросай меня тут одну... Мне страшно... Лена. Я вцепился пальцами в подоконник, чувствуя, как ногти впиваются в дерево. Голос был такой же, как тогда, в медпункте. Тихий, застенчивый, с лёгкой дрожью. Тот самый, которым она просила меня побыть с ней, когда уходили последние силы. — Миша, здесь темно... Холодно... Я не хочу быть одна... Ты же обещал, что не оставишь меня... Я зажмурился, пытаясь не слушать. Но голос проникал сквозь стены, сквозь кожу, сквозь кости. Он звучал не снаружи — он звучал внутри. — Ты обещал... Я сполз по стене на пол, закрыл голову руками. Страх сковал каждую клетку. Не перед смертью — перед этим. Перед тем, что она заставляет меня вспоминать, чувствовать, переживать заново. Перед лицом Лены, её тихой улыбкой, её последними словами. — Заткнись, — прошептал я. — Заткнись, пожалуйста. Но голос не затыкался. Он звучал снова и снова, разными интонациями, разными словами, но суть одна: вина, страх, боль. Не знаю, сколько я так просидел. Может, минуту, может, час. Время здесь потеряло смысл. Голоса стихали, потом возникали снова, переплетались, накладывались друг на друга. А потом — тишина. Настоящая, глубокая, звенящая тишина. Я поднял голову, прислушался. Ничего. Ни шагов, ни голосов, ни даже шороха. Я осторожно подполз к окну, выглянул. Площадь была пуста. Химера исчезла. Я откинулся на стену, тяжело дыша. Мысли метались, как бешеные. Драться с ней бесполезно, — прошептал я. — Вечно прятаться тоже не смогу. Она будет приходить снова и снова. Каждый раз с новым лицом. С новым голосом. Я посмотрел на свои дрожащие руки. — Страшно, — признался я себе. — Очень страшно. Так страшно, что хочется забиться в угол и не высовываться. Я закрыл глаза, попытался дышать ровнее. В голове крутились обрывки мыслей, лица, голоса. Начальник. Лена. Жена. Славя. Все, перед кем я виноват. Все, кого подвёл. Все, кто имел право меня ненавидеть. И тут меня осенило. — Она же... — прошептал я, открывая глаза. — Она же не просто так их выбирает. Не случайно. Химера брала лица тех, перед кем я чувствовал вину. Тех, кто причинил мне боль. Тех, кого я потерял. Она не просто пугала — она била в самые уязвимые места. В те раны, которые никогда не заживали. — Значит, она... читает меня? — я нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Знает, что у меня внутри? Я вспомнил её голос — голос жены, зовущий меня из тумана. Вспомнил лицо Слави, искажённое в улыбке. Вспомнил Лену, просящую не оставлять её. — Она питается этим, — сказал я вслух, и от этой догадки по спине побежали мурашки. — Моим страхом. Моей виной. Моей болью. Она как... как паразит. Чем больше я боюсь, тем она сильнее. Чем больше прячусь, тем дольше она будет приходить. Я замолчал, переваривая. — А что, если... — я осёкся, боясь даже додумать. — Что, если перестать бояться? Мысль была безумной. Самоубийственной. Но другой не было. — Если она питается страхом, — продолжил я, и голос мой стал твёрже, — значит, единственный способ победить — перестать её бояться. Не прятаться. Не убегать. А выйти и... посмотреть ей в глаза. Принять всё, что она покажет. Всю боль, всю вину, весь стыд. Не отворачиваться. Я сглотнул. Легко сказать. А сделать? Я представил, как выхожу на площадь, а она стоит там. С лицом жены. Или Слави. Или Лены. И смотрит на меня. И я должен не бежать. Не прятаться. А стоять и смотреть в ответ. От одной этой мысли внутренности скрутило в узел. — Я не смогу, — прошептал я. — Не смогу. Я сидел, привалившись спиной к холодной стене, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не от боли — от бессилия. От понимания, что выхода нет. Либо я выйду к ней, либо она будет приходить снова и снова, пока я не сойду с ума, как те застывшие тени снаружи. — Знаешь, что, капитан? — сказал я вслух, и голос дрогнул. — А пошло оно всё. Я вытер слёзы рукавом, встал. Ноги дрожали, ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть и убежать без меня. Но я заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. — Лучше сдохнуть, глядя ей в глаза, чем сидеть здесь и ждать, пока крыша окончательно поедет, — прошептал я. Я подошёл к двери, взялся за ручку. Холодное дерево под пальцами. За ней — тишина. И где-то там, в этой тишине, бродит Химера. — Ну, давай, — сказал я, распахивая дверь. — Посмотрим, кто кого. Я шагнул наружу. Я вышел на центральную площадь «Совёнка» и остановился ровно посередине, там, где когда-то стоял памятник Генде, а теперь зияла пустота. Солнце висело всё так же неподвижно, краски были всё так же выцветшими, тишина давила на уши. Я глубоко вздохнул, собирая остатки мужества. — Эй ты, уродина! — крикнул я в пустоту, и голос мой прозвучал хрипло, но на удивление громко. — Надоело мне от тебя бегать! Выходи, если хочешь меня сожрать! Я здесь! Жду! Тишина. Секунда, другая, третья. Я уже начал думать, что она не придёт, что, может, правда утонула или просто потеряла интерес. И вдруг на другом конце площади, у входа в столовую, начала проявляться фигура. Химера возникала из пустоты медленно, как будто её ткали из нитей тумана и тьмы. Сначала — размытое пятно, потом — очертания, потом — чудовищная масса, нависающая над землёй. Мы смотрели друг на друга через площадь. Я — маленький, дрожащий, но стоящий на месте. Она — огромная, бесформенная, пульсирующая. И я видел, как меняются её лица. Вот проступили черты жены — знакомые глаза, родинка над губой. Вот они расплылись, сменились суровым лицом начальника отдела. Вот — Лена, с её тихой, застенчивой улыбкой. Вот — Славя, с её тёплым взглядом. Они сменяли друг друга, как в калейдоскопе, и каждый раз у меня сжималось сердце. Но я стоял. — Давай, — сказал я тихо. — Я здесь. И Химера рванула. Она летела на меня, огромная, неотвратимая, сметающая всё на своём пути. Я видел, как приближается эта махина, как сокращается расстояние: десять метров, семь, пять, три... Я зажмурился, готовясь к удару, к боли, к концу. И вдруг — тишина. Я открыл глаза. Химера стояла в полуметре от меня. Застыла, как вкопанная. Её масса колыхалась, перетекала, но она не двигалась с места. Более того — она сделала шаг назад. Потом ещё один. Я смотрел на это, не веря своим глазам. Чудовище, которое гоняло меня по всему лагерю, которое ломилось в двери, которое звало меня голосами самых близких людей, — оно пятилось от меня. На нём проступило лицо. Владислав Олегович. Мой бывший начальник отдела. Те же седые усы, тот же тяжёлый, усталый взгляд, та же манера чуть кривить губу, когда он говорил что-то неприятное. — Слабак. Голос начальника — жёсткий, презрительный, тот самый, от которого у подчинённых поджилки тряслись. — Если бы ты не дал слабину, до сих пор служил бы. Полковником уже мог быть. Не мыкался бы по частным конторам, не жил бы на подачки и халтуры. Я молчал. — Мыльников? Да его и так бы посадили. Без твоей принципиальности. С тобой или без тебя — система работает. Всегда работала и будет работать. А ты решил, что ты особенный? Я молчал. — Посмотри на себя. Кем ты стал? Никем. Алкоголик, неудачник, частный детектив без заказов. И всё из-за того, что вовремя не понял простую вещь: систему не победить. Не ломают систему — систему обслуживают. А ты вышел из игры. И проиграл. Я молчал. — Тебя ждала отличная карьера. Уважение, деньги, власть. А ты всё это выбросил в помойку. Ради чего? Ради чистой совести? Она тебя сейчас греет? Я молчал. — Молчишь? Правильно. Стыдно. Я поднял голову, посмотрел прямо в это лицо — в эти знакомые до боли глаза, в эти седые усы, в эту кривую усмешку. — Возможно, я слабак. Голос мой был тихим, но твёрдым. Я не кричал, не оправдывался — просто говорил. — Не было дня, чтобы я не жалел об уходе из органов. Я потерял себя. Потерял друзей. Потерял уважение. Потерял всё, что имел. Я перевёл дыхание. — Но я смотрю на себя как на человека, который не пошёл на подлость. Я играл по правилам. Даже с преступниками. Пойман — сиди. Не пойман — гуляй. Но фабриковать дела, подбрасывать улики, сажать тех, кто не виноват, — это не моё. Я сделал шаг вперёд. Химера отступила. — Мне не стыдно за мой поступок. Стыдно было бы, если бы я остался. Лицо начальника исказилось страшной гримасой — беззвучный крик, от которого, казалось, завибрировал воздух. В следующий миг лицо исчезло, растворилось в пульсирующей массе, и монстр сделал ещё пару шагов назад. Я стоял и смотрел, как Химера отступает. Впервые за всё время — отступает. Внезапно в Химере снова что-то забурлило. Масса заколыхалась, пошла волнами, и на поверхности проступило новое лицо. Катя. Моя начальница. Те же острые черты, тот же строгий взгляд, та же манера чуть поджимать губы, когда она говорила что-то неприятное. — Ты жалок. Голос Кати — резкий, прямой, без жалости. Таким она говорила со мной, когда я опаздывал, когда срывал заказы, когда приходил с похмелья и думал, что никто не замечает. — Я просто взяла тебя к себе, потому что мне было тебя жалко. Ты бы окончательно спился, если бы не я. Думаешь, ты хоть на что-то годен? Я молчал. — Только и умеешь, что жалеть себя. Думать о бывшей жене, прокручивать прошлое, топить горе в стакане. А работать? Работать ты не хочешь. Заказы халтурные, клиенты никакие. Я тебя на себе тащу уже почти год. Я молчал. — И что ты мне дал взамен? Ничего. Только проблемы. Только вечные оправдания. Только этот вечный взгляд побитой собаки. Я молчал. — Ты хоть понимаешь, как я устала от тебя? От твоей депрессии, от твоей вечной драмы? Я тебе не мать, чтобы нянчиться. Я тебе работу дала. А ты? Ты просто существуешь. Живёшь по инерции. Я молчал. — Скажешь что-нибудь? Или опять промолчишь? Я поднял голову, посмотрел ей прямо в глаза. В эти острые, требовательные глаза, которые столько раз смотрели на меня с разочарованием, с усталостью, с жалостью. — Да. Это правда. Ты имеешь право так считать. Я был жалок. Я пил. Я жалел себя. Я думал о бывшей жене так, что это меня разрушало. Ты вытащила меня. Действительно вытащила. Я перевёл дыхание. — Ты могла отвернуться. У тебя были все основания. Но ты не отвернулась. Ты дала мне шанс. Работу. Возможность чувствовать себя нужным. Голос мой стал тише, но твёрже. — Я никогда этого не забуду. Что бы ты ни сказала сейчас, как бы ни смотрела на меня — я благодарен тебе. По-настоящему. Ты единственная, кто протянул руку, когда все отвернулись. Я сделал шаг вперёд. — Спасибо тебе, Катя. Спасибо за всё. Лицо Екатерины исказилось, поплыло, как отражение в воде, по которому провели рукой, и исчезло. Монстр сделал ещё шаг назад. Земля под его тяжестью дрогнула, и мне показалось — или он действительно стал чуть меньше? Чуть менее плотным? Будто каждое моё слово, каждое принятие своей боли отнимало у него частицу силы. Я не успел додумать эту мысль, потому что на том месте, где только что была Катя, проступило новое лицо. Её лицо. Моей жены. Я знал каждую чёрточку. Родинку над губой. Мелкие морщинки у глаз, которые появлялись, когда она смеялась. Прядь волос, вечно падающую на лоб. Я помнил, как заправлял эту прядь ей за ухо, и она улыбалась — той самой улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Миша. Голос ударил под дых. Тёплый, родной, с лёгкой хрипотцой — тот самый, которым она будила меня по утрам, которым шептала что-то ласковое перед сном. — Ты вечно пропадал на службе. Я ждала тебя ночами, а ты всё не шёл. А когда ушёл — вообще перестал себя искать. Слонялся по квартире, пил, жалел себя. Я молчал. — Я не должна была это терпеть. Понимаешь? Не должна. Я имею право на счастье. На нормальную жизнь. На мужчину, который будет рядом. А ты... Она замолчала, и в этой паузе было больше боли, чем в любых словах. — Ты выбрал свою боль. Свою гордость. Свою дурацкую принципиальность. А я осталась одна. И мне пришлось выживать самой. Я молчал. — Так что пусть ты будешь один. Ты это заслужил. Я стоял, глядя в это родное лицо, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, горячий ком. Слова застревали в горле, колючие, горькие, но я знал — если не скажу сейчас, не скажу никогда. Я глубоко вздохнул. — Ты права. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я был слаб. Я не смог дать тебе то, что ты заслуживала. Не смог быть рядом, когда был нужен. Не смог найти себя после ухода. Я сглотнул. Горло саднило, будто я кричал часами. — Я признаю твоё право уйти. Ты не должна была это терпеть. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего. Я замолчал, собираясь с силами. Потом поднял глаза и посмотрел прямо в это лицо — в эти глаза, которые когда-то смотрели на меня с любовью. — Я скучаю по тебе. Каждый день. Думаю о тебе, когда просыпаюсь. Когда засыпаю. Когда просто смотрю в потолок и не могу встать. Ты — моя боль. Моя самая главная боль. Голос дрогнул, но я заставил себя продолжить: — Но это моя боль. Не твоя. Ты не должна её нести. Ты свободна. Иди. Будь счастлива. А я... я как-нибудь справлюсь. Научусь жить с этим. Лицо жены смотрело на меня долго, очень долго. В его глазах что-то менялось — обида таяла, уступая место чему-то другому. Может, пониманию. Может, грусти. Может, той самой любви, которая, несмотря ни на что, никуда не делась. А потом оно исчезло. Просто растворилось в пульсирующей массе, будто его и не было. Монстр пошатнулся, отступил ещё на шаг, и его колено подогнулось — он едва не упал, удержавшись в последний момент. Его масса стала почти прозрачной, и сквозь неё уже просвечивали очертания пустой площади. Я думал, что всё кончено. Что я прошёл через самое страшное. Но Химера, шатаясь, из последних сил собрала остатки своей сущности, и на её поверхности проступило ещё одно лицо. Славя. На поверхности Химеры проступило лицо Слави. Она усмехалась — той самой кривой, холодной усмешкой, которую я видел в бункере. Чужой, пробирающей до костей. — Ты правда думал, что ты мне понравился? — голос её сочился ядом. — Да кому такой нужен? Алкоголик, неудачник, бывший опер, который ничего не добился в жизни. Я сглотнул. Слова застревали в горле, острые, как осколки стекла. — Ты не больше чем пешка в моей игре, Миша. Просто винтик. Инструмент. Я таких, как ты, десятками через себя пропускала. И все они думали, что особенные. А ты? Я молчал. — Ты знаешь, сколько таких было до тебя? Сколько ещё будет после? Я использую людей, а потом выбрасываю. Ты ничем не отличаешься. Я молчал. — И вот результат. Ты здесь. Один. В ловушке. Дрожишь от страха. А я... я там, снаружи. И мне плевать на тебя. Я молчал. — Что молчишь? Скажи что-нибудь. Оправдайся. Докажи, что я неправа. Я стоял, глядя в это лицо — такое знакомое, такое чужое сейчас. Вспоминал, как она смотрела на меня у озера. Как шептала «за то, что ты есть». Как прижималась ко мне ночью, доверчиво, беззащитно. И как потом, в бункере, вводила коды, готовая уничтожить всё, что мне стало дорого. Я молчал долго. Очень долго. Потом поднял глаза. — Да. Похоже, я тебя совсем не знаю. Голос мой звучал тихо, но твёрдо. Без злости, без обиды — просто констатация факта. — Я не знаю, кто ты на самом деле. Что у тебя внутри. Какая ты настоящая. Может, ты действительно всех использовала. Может, я для тебя просто пешка. Я перевёл дыхание. В груди саднило, будто я пробежал марафон. — Но я знаю другое. Я уверен, что ты делала это из хороших побуждений. Ты боролась за правое дело. Ты хотела уничтожить «Совёнок», чтобы он никому не навредил. Ты рисковала собой. Ты спасала других. Я сделал шаг вперёд. Химера не шелохнулась. — Ты хороший человек, Славя. Я в это верю. Я видел, как ты смотрела на меня у озера. Я слышал, как ты шептала «за то, что ты есть». Я чувствовал, как ты прижималась ко мне ночью. Это не могло быть игрой. Не могло. Голос дрогнул, но я заставил себя продолжить: — Я уверен, что у тебя были причины так поступить. Может, я никогда их не узнаю. Может, ты мне никогда не расскажешь. Но я не держу зла. Я прощаю тебя. За всё. Лицо Слави дрогнуло. Усмешка исчезла — не сразу, а будто растаяла, как лёд под тёплой ладонью. В глазах мелькнуло что-то другое. Боль? Удивление? А может, та самая нежность, которую я видел у озера и уже не надеялся увидеть снова. А потом лицо поплыло, растворилось в пульсирующей массе. Монстр рухнул на колени. Его тело — огромное, бесформенное — начало рассыпаться, как утренний туман под лучами солнца. Клочья тьмы отделялись от него, поднимались в воздух и таяли, не долетая до выцветшего неба. Через мгновение от Химеры не осталось ничего. Только пустая площадь, неподвижное солнце в зените и я. Я остался стоять на месте, глядя в пустоту. Внутри было странное, незнакомое чувство. Не радость, не облегчение. Скорее — тишина. Та самая, которую я так долго искал и не мог найти. Что мать твою это такое было? — выдохнул я в пустоту. — Откуда оно тут? Почему... почему оно меня не сожрало? Вопросы бились в голове, как мухи о стекло. Без ответов. Пустота. Я стоял как вкопанный, боясь пошевелиться. Вдруг она вернётся? Вдруг это всё не кончилось? И тут — хруст. Резкий, отчётливый, как будто кто-то надкусил яблоко. Я дёрнулся, задрал голову. На дереве, на толстой ветке, свесив ноги, сидела девочка. Лет двенадцати, в странной одежде — что-то среднее между лесной нимфой и беспризорницей. И у неё были... кошачьи уши? Или мне показалось? «— Круто ты его», — сказала она просто, с какой-то детской непосредственностью. — Хочешь яблоко? Она размахнулась и кинула мне. Я машинально поймал. Красное, налитое, прямо как те, что я уже находил. — Оно невкусное, — добавила девочка, откусывая от своего. — Но так классно хрустит. Слышишь? И она снова откусила. Громко, сочно, нарочито. Хруст разнёсся по пустой площади, и от этого звука почему-то стало легче. Почти смешно. Я посмотрел на яблоко в своей руке. Потом на неё.. — Ты кто? — спросил я хрипло, всё ещё сжимая в руке яблоко. Голос прозвучал чуждо, будто не мой. Девочка пожала плечами. Так просто, будто я спросил, который час. — Я это я. — Она улыбнулась странно, уголками губ. — Важно не кто я, а кто ты. И спрыгнула с ветки. Легко, бесшумно, как кошка. Приземлилась на траву, отряхнула свои странные одежды и пошла. Спокойно, не оборачиваясь, прямо в сторону лесополосы, где деревья стояли стеной. — Эй! — крикнул я. — Стой! Куда ты? Она не остановилась. Только рукой махнула — мол, иди за мной. Я переглянулся с пустотой, сжал яблоко покрепче и пошёл. Потому что выбирать особо не приходилось. Стоять на месте и ждать, пока снова появится Химера, не хотелось. А эта странная девочка — единственное живое существо здесь, с которым можно поговорить. Она шла быстро, но я успевал. Между деревьями мелькала её фигурка — лёгкая, почти невесомая, будто она не касалась земли. Я думал, что спросить, с чего начать, но она заговорила сама. — В этом лагере невкусные яблоки, — пожаловалась она, не оборачиваясь. — Совсем. Я все перепробовала. Красные, зелёные, даже жёлтые были один раз. Все невкусные. Я не знал, что на это ответить. Просто шёл и слушал. — А желудей почти нет, — продолжила она. — Тут раньше дубы росли, большие, старые. А теперь нет. Один остался, но он пустой. Желудей не даёт. — Ты... — начал я. — Тсс, — она поднесла палец к губам, не оборачиваясь. — Не спугни. — Кого? — Тишину. Она здесь хорошая. Добрая. Не как в других местах. Я замолчал. Прислушался. Тишина и правда была... другой. Не той давящей, мёртвой тишиной, что висела над лагерем, а какой-то... спокойной, что ли. Убаюкивающей. Здесь даже воздух казался чище, а краски — чуть живее. — Девочка, а как тебя зовут? — Меня никак не зовут… я сама прихожу. Я нахмурился. — Ну… имя же у тебя есть? — Нет. — Она пожала плечами, будто это было самым обычным делом. — А как ты хочешь, чтобы меня называли? Я задумался. Вопрос был простой, но почему-то заставил замереть. Она смотрела на меня — без ожидания, без нетерпения. Просто ждала. — Наверное, важно, чтобы ты сама решила, как тебе нравится, чтобы тебя называли. — Это важно? — она склонила голову набок, будто пробуя мысль на вкус. Потом улыбнулась — легко, почти застенчиво. — Ладно. Меня когда-то называли Юлей. Красивое имя. — Очень красивое, — сказал я искренне. Мы углубились в лес. Тропинка петляла между стволами, уводя всё дальше от лагеря. Я уже потерял направление, но Юля шла уверенно, будто знала каждый корень, каждую травинку. А потом лес расступился, и я замер. Свет. Тёплый, живой, золотистый — он лился откуда-то сверху, хотя неба почти не было видно за кронами деревьев. Он ложился на траву мягкими бликами, заставлял всё вокруг сиять уютным, домашним теплом. Здесь пахло не сыростью и тленом, как в лагере, а летом. Настоящим летом. Мятой, земляникой, нагретой солнцем хвоей. — Нравится? — Юля плюхнулась в траву, раскинув руки в стороны, и зажмурилась от удовольствия. — Моё любимое место. Тут всегда так. Светло, тепло, и никто не бегает с этими своими «надо» и «должен». Я всё ещё стоял, боясь ступить на эту идеальную зелёную лужайку. Казалось, одно моё движение — и волшебство рассеется. — Садись, — она похлопала ладошкой по траве рядом с собой. — Не бойся. Она мягкая. Я сел. Трава и правда была необыкновенно мягкой, тёплой, чуть влажной от росы, но приятно. Я провёл ладонью по зелени и поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Впервые за… долгое время. — Ты не ешь мои яблоки. Голос Юли прозвучал с лёгкой обидой. Я повернулся — она приоткрыла один глаз и смотрела на меня с хитринкой. — Что? — не понял я. — Яблоки. Я тебе кидаю, кидаю, а ты их в карман прячешь. — Она приподнялась на локте, и в голосе её появилась почти детская укоризна. — Они же не для кармана. Они для еды. До меня начало доходить. — Так это… это ты их оставляла? — А кто же ещё? — Юля фыркнула. — Думаешь, тут яблони сами собой плодоносят? Я старалась, таскала, на ветки вешала, а ты… Она отвернулась, изображая обиду, но уголки губ подозрительно подрагивали. — Извини, — сказал я растерянно. — Я правда не знал. Я думал… ну, не знаю. Она перебила, не дав договорить: — Я их специально для тебя искала. Самые красные. Самые хрустящие. И тут меня осенило. Я вспомнил. — Подожди… Я видел такие же яблоки. Ещё в центральном лагере. На столе в медпункте, в моём домике… — Ну да, — кивнула Юля, как будто это было очевидно. — Я туда тебе их и таскала. А ты только одно съел. Остальные так и лежали. Грустные. Как ты. Я замолчал, переваривая. Она таскала мне яблоки. Через лагеря, через леса, через какие-то неведомые пути. Просто чтобы я съел. Просто чтобы не грустил. — Спасибо тебе большое, — сказал я наконец, и голос прозвучал тихо, но очень серьёзно. — Но… зачем ты это делала? С какой целью? Юля посмотрела на меня — долго, внимательно, будто решая, стоит ли объяснять очевидное. Потом пожала плечами. — Когда человек ест яблоко, он не так грустит. А ты вечно грустный ходишь. Вот я и решила, что тебе, видимо, яблок не хватает. Она сказала это так просто, так естественно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Ребёнок. Маленькая девочка с кошачьими ушами, запертая в этом странном мире, таскала мне яблоки через лагеря. Потому что я грустил. Потому что мне не хватало яблок. Я посмотрел на неё — она уже снова улеглась в траву, раскинув руки, и смотрела в небо, будто ничего особенного не сказала. — Спасибо, Юля, — сказал я. — Правда. Спасибо. Но боюсь мою проблему яблоками не решить. Я посмотрел на неё — она уже снова улеглась в траву, раскинув руки, и смотрела в небо, будто ничего особенного не сказала. Она приоткрыла один глаз и уставилась на меня с таким искренним недоумением, будто я только что заявил, что небо зелёное, а трава синяя. — Как это — не решить яблоками проблему? — спросила она, и в голосе её было столько неподдельного удивления, что я на мгновение опешил. — Не бывает проблем, которые нельзя решить при помощи яблок. Она забавно кивнула — так, будто поставила точку в вопросе, не подлежащем обсуждению. Я вздохнул. — Понимаешь, дорогая... Я в тюрьме. Которая в тюрьме. Которая, наверное, ещё в одной тюрьме. Это даже словами трудно описать. Юля села, скрестив ноги, и внимательно огляделась по сторонам. Сначала посмотрела налево — туда, где деревья смыкались в густую зелёную стену. Потом направо — туда, где солнечные блики играли на траве. Потом вверх — где в просветах крон виднелось голубое небо. Потом на меня. — Где? — спросила она серьёзно. — Что «где»? — Где ты тут тюрьму видишь? Тут лес. Нет никакой тюрьмы. Я снова вздохнул. Как объяснить ребёнку, что мир, в котором ты заперт, — это не всегда стены и решётки? Что иногда тюрьма — это место, из которого нельзя выйти, даже если вокруг нет заборов? — Забавные вы существа, — сказала вдруг Юля. Я повернулся к ней. Она всё так же лежала в траве, раскинув руки, и смотрела в небо. Но голос её изменился. Стал глубже, спокойнее — будто на мгновение из ребёнка она превратилась в кого-то гораздо старше. В кого-то, кто видел очень, очень много. — С кем ни поговоришь, вы всё время в тюрьме. Где бы вы ни находились. Хоть в лесу, хоть в лагере, хоть в самом прекрасном месте на свете. Вы всё равно в тюрьме. Она вздохнула — легко, почти неслышно. — Вы даже не понимаете, что сами эти тюрьмы строите. Сами за собой клетки закрываете. А ключ выбрасываете. И потом ходите, жалуетесь: «Ох, я в тюрьме, ох, мне так плохо, ох, я не могу выйти». А ключ-то — вот он. В траве валяется. Только нагнуться и поднять. Она замолчала. Я молчал тоже, переваривая. Что-то в её словах было — не детское, не наивное. Что-то, от чего внутри всё замирало. — Вы никогда не живёте, — продолжила она тихо. — Вы то в прошлом, которого уже нет. То в будущем, которое ещё не наступило. Одна суета, бег, погони за мечтами. А мечты — они как бабочки. Чем быстрее бежишь, тем дальше они улетают. Отсюда и тюрьма ваша. Она повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах — огромных, спокойных — не было ни насмешки, ни осуждения. Только тихое, какое-то вселенское понимание. — А вы не пробовали просто сидеть и кушать яблоки? Вопрос повис в воздухе. Простой. Нелепый. И в то же время — самый глубокий из всех, что мне когда-либо задавали. Я посмотрел на яблоко, которое всё ещё сжимал в руке. Красное, налитое, с капельками росы на блестящей кожуре. Поднёс к губам. Откусил. Оно было невкусным. Но хрустело. Юля улыбнулась, закрыла глаза и, кажется, снова стала просто девочкой, которая любит лежать на траве и смотреть в небо. В какой-то момент мне стало спокойно. По-настоящему спокойно. Не так, как бывает, когда просто устал и нет сил тревожиться, а иначе — глубоко, тихо, всем существом. Вся боль, все вопросы, что терзали меня последние дни, недели, месяцы, — они никуда не делись, но будто отступили. Отошли на шаг. Перестали давить. Я просто сидел на мягкой траве, смотрел на деревья и дышал. Деревья были красивые. Огромные, могучие, с толстыми стволами, покрытыми мхом и лишайником. Их корни уходили глубоко в землю, а кроны смыкались высоко над головой, пропуская только редкие лучи солнца. Они стояли здесь, наверное, сотни лет. И будут стоять, когда меня уже не будет. И в этом было что-то... правильное. Успокаивающее. Я вдруг вспомнил, как Славя рассказывала мне о них. Той ночью, у озера. О том, что деревья общаются друг с другом через корни и грибницы. Что старые деревья кормят молодые побеги. Что они чувствуют боль, засуху, радость весны. Что самые старые — это центры сети, память леса. Тогда я слушал её и думал: как это странно, как необычно. А сейчас смотрел на эти стволы и понимал: она рассказывала мне не просто о деревьях. Она рассказывала о жизни. О том, что всё связано. Что даже самое могучее нуждается в поддержке. Что память — это важно. Что нужно уметь чувствовать, даже если у тебя нет глаз и ушей. Я обвёл глазами лес. Сколько же тут чудесного и необычного. Того, что мы и правда не замечаем. Мох, который растёт только с северной стороны. Паутина, сверкающая каплями росы. Муравей, тащащий хвоинку в свой муравейник. Всё это было здесь всегда. Просто я никогда не останавливался, чтобы посмотреть. Юля была права. Мы всё время бежим. В прошлое, которого нет. В будущее, которое ещё не наступило. А жизнь — она здесь. В этом мхе, в этой паутине, в этом муравье. В этом моменте. И если не остановиться — можно никогда этого не увидеть. Я сидел и смотрел. Солнце грело, дятел стучал, листья шелестели. И внутри было тихо — Ну как? — спросила Юля, не открывая глаз. Она всё так же лежала в траве, раскинув руки, и на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. — Тебе нравится яблоко? Я помолчал, прислушиваясь к себе. К этой новой, непривычной тишине внутри. К теплу солнца на коже. К запаху мяты и хвои. К тому, как мерно, спокойно бьётся сердце. — Очень нравится, — ответил я честно. — И знаешь... я буду есть их так можно чаще. Обещаю. Юля чуть заметно кивнула, будто услышала именно то, что хотела. Я вздохнул, посмотрел на лес, на деревья, на солнечные блики, играющие на траве, и продолжил — уже тише, серьёзнее: Она не ответила. Просто лежала и слушала. — Жить — это прекрасно. Я понял это. Правда понял. Надо иногда уметь останавливаться и осматриваться по сторонам. Надо уметь подмечать самые удивительные детали.. Надо наслаждаться моментом. Здесь и сейчас. Не в прошлом, не в будущем — в настоящем. Я перевёл дыхание. — Надо отпустить то, что держать уже нет смысла. Боль, вину, обиды. Всё это — как старые вещи, которые только занимают место. От них нужно избавляться. Не забывать — отпускать. С благодарностью. С прощением. Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. — И надо идти за мечтами. Но при этом не ломать себе ноги. Не бежать сломя голову, не видя ничего вокруг. Идти — но смотреть по сторонам. Идти — но иногда останавливаться и есть яблоки. Юля тихо засмеялась. Я улыбнулся. — Надо просто жить, — сказал я. — Вот и всё. Она открыла глаза, посмотрела на меня — долго, внимательно, будто проверяя, правду ли я говорю. Потом снова закрыла и улыбнулась — широко, открыто, по-детски. — Хороший ответ, — сказала она. — Мне нравится. — Мне нужно идти, — сказал я, поднимаясь с травы. Юля не пошевелилась. Только чуть приоткрыла глаза — те самые, огромные, спокойные — и посмотрела на меня снизу вверх. — А куда тебе идти, ты знаешь? Я покачал головой. — Нет. Но и тут мне быть нельзя. — Ну, если ты не знаешь, куда идти, — она пожала плечами, будто это было самым простым делом на свете, — иди туда, куда ты хочешь. — А ты знаешь, куда ты хочешь? Я задумался. По-настоящему задумался — может, впервые за долгое время. Куда я хочу? Подальше из этого места. Из этого лагеря, из этой симуляции, из этого бесконечного кошмара, в который меня зашвырнули против воли. К себе домой. В свою «уютную» — в кавычках — квартиру на окраине Москвы. Туда, где пахнет пылью и одиночеством. Где на кухне гора немытой посуды, а в углу — батарея пустых бутылок. Где я просыпаюсь с мыслью «зачем» и засыпаю с той же мыслью. Где нет монстров, сумасшедших учёных, чиновников с манией величия. Где безопасно. Где тихо. Где я никому не нужен. И где меня никто не ждёт. Я сглотнул. Эта картина вдруг показалась мне не спасением, а... другой тюрьмой. Более привычной, более знакомой, но тюрьмой. Или? Вернуться туда. В «Совёнок». Где бесконечное лето. Где солнце всегда в зените, а сирень пахнет так, что кружится голова. Где есть Алиса — дерзкая, ранимая, готовая рисковать собой ради других. Где есть Ульяна — маленькая, вредная, но преданная. Где есть Виола, Шурик – жертвы корпоративной этики. Безумец Ротман. Где была самая храбрая девочка Лена. Где есть Славя. Женщина, которая обвела меня вокруг пальца. Использовала как пешку. Предала. И в то же время — женщина, которая смотрела на меня у озера так, будто я чего-то стою. Которая шептала «за то, что ты есть». Которая рисковала собой, чтобы уничтожить зло, пусть даже чужими руками. Там страх. Там неизвестность. Там весьма неопределённые перспективы вернуться назад — или не вернуться вовсе. Там нет гарантий, нет безопасности, нет покоя. Но там... я, кажется, нужен. Я поднял глаза. Юля всё так же лежала в траве и смотрела на меня — спокойно, без ожидания, без нетерпения. Просто ждала. — Я, кажется, знаю, куда хочу. Может и не хочу. Но мне иуда надо — сказал я медленно. Она улыбнулась — легко, уголками губ. — Вот и иди туда. — Легко сказать, — вздохнул я. — Я хочу туда. Но не знаю, в какую сторону идти. Юля улыбнулась — той самой лёгкой, загадочной улыбкой, от которой всегда казалось, что она знает что-то, чего не знаешь ты. — А я тебя провожу. Я удивился. Она встала — легко, бесшумно, будто не касаясь земли, — и пошла по лесной тропинке. Ну как пошла. Её шаги словно порхали. Она то появлялась между деревьями, то исчезала за стволами, то вдруг выныривала из кустов, гоняясь за какой-то бабочкой. Её смех — тихий, серебристый — разносился по лесу, и от этого звука почему-то становилось легче. Я шёл спокойно, наблюдая за её шалостями. Иногда останавливался, когда переставал слышать её шаги. Но в тот же миг она, весёлая, выскакивала откуда-нибудь — из-за дерева, из высокой травы, из зарослей орешника — и снова убегала вперёд, ловя невидимых бабочек. Мы шли так минут десять. А может, дольше — время здесь текло странно. И вдруг я осознал. Это не она меня ведёт. Это я её веду. Она не показывала мне путь — просто была рядом. Шла туда, куда шёл я. А я шёл... я шёл, сам не зная куда, но ноги несли меня уверенно, будто знали дорогу. Внезапно поднялся ветер. Листва закружилась в воздухе, затанцевала, зашуршала. Я замер. Впереди, между деревьями, появилось сияние — мягкое, тёплое, переливающееся, как северное сияние, спустившееся на землю. Юля ничего не комментировала. Просто встала рядом со мной — тихо, спокойно, будто так и должно быть. Я немного занервничал. Она улыбнулась. — Не бойся. Я покажу. Мы пошли в сторону сияния. С каждым шагом оно становилось всё ярче, всё плотнее, заливая всё вокруг. Через несколько шагов я уже не видел ничего, кроме этого, яркого, пульсирующего света. Ни леса, ни деревьев, ни тропинки под ногами. Только свет. А потом он погас. На мгновение мне показалось, что я остался в полной темноте. Но, обернувшись, я чётко увидел Юлю. Она стояла рядом и как ни в чём не бывало смотрела на меня. Я видел её не так, как видят в темноте — смутным силуэтом. Я видел её чётко, ярко, будто она сама была источником света. И бац. Кто-то будто щёлкнул выключателем. Я обернулся — и замер. Вокруг меня, насколько хватало глаз, парили яркие сферы. Сотни, тысячи, может, миллионы. Они висели в пустоте, как звёзды, и каждая светилась своим, особенным светом. Где-то тёплым, золотистым. Где-то холодным, голубоватым. Где-то мерцающим, как далёкий маяк. Это была целая вселенная. Огромное количество лагерей. Бери любой — и иди, куда считаешь нужным. Юля стояла рядом, разглядывала сферы, пыталась поймать одну рукой — но та ускользала, как солнечный зайчик. Девочка смеялась, и её смех разносился по этой бесконечной, звёздной пустоте. — Ну что я тебе говорила? — спросила она, не оборачиваясь. — Это похоже на тюрьму? Я стоял, не в силах оторвать взгляд от этого великолепия. От этой бесконечности. От этой свободы, разлитой вокруг. — Спасибо, дорогая, — сказал я тихо. — Что ты меня сюда привела. Юля повернулась ко мне, и в её глазах — огромных, спокойных — мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Я тебя никуда не приводила. Я просто была рядом. Ты сам сюда пришёл. Я замолчал. Она была права. Я сам. Она просто... была рядом. Я снова посмотрел на сферы. Где-то там, среди этих тысяч миров, был мой. Тот, куда я хотел попасть. Тот, где меня, возможно, ждали. Мы стояли с Юлей у автобусной остановки. Той самой, с которой всё началось. Только теперь здесь было людно. Из лагерных ворот медленно, словно сомнамбулы, выходили люди — те самые застывшие тени, что ещё недавно сидели на скамейках и бубнили свои бесконечные циклы. Женщина с «хлеб-молоко», мужик с «седьмым участком», учёные в белых халатах, старушка, звавшая внучку. Они всё ещё были зациклены, бурчали себе под нос всякую чушь, но выглядели значительно лучше. По крайней мере, стали ходить. Двигались медленно, неуверенно, как после долгой болезни, но двигались. И один за другим садились в автобус. Юля набрала кучу яблок и деловито расхаживала между ними, раздавая каждому в руки. Красные, налитые, с капельками росы. — Молока... надо купить молока... — бубнила себе под нос женщина, глядя в пустоту. Юля с улыбкой вложила ей в ладонь яблоко, потом ещё одно — в карман пальто. Женщина даже не заметила. Но пальцы её сомкнулись вокруг яблока, и на мгновение её бормотание стихло. — А этот автобус поедет? — спросил я, глядя на старенький «Икарус», который уже наполовину заполнился пассажирами. — Поедет, — сказала Юля как ни в чём не, бывало, продолжая раздавать яблоки. — Если кто-то сядет за руль. Она посмотрела на меня — искоса, с хитринкой. — Хочешь поехать? Я вздохнул. Посмотрел на автобус, на людей, на яблоки в их руках. Потом перевёл взгляд на лес, откуда шло то самое тёплое, золотистое свечение. — Нет. Мне ещё нельзя. Я, пожалуй, поеду следующим автобусом. Юля посмотрела на меня играючи — так, будто я только что подтвердил то, что она и так знала. — Тогда я позабочусь о том, чтобы автобус уехал. Об этом не переживай. Я стоял на остановке, пытаясь подобрать слова благодарности, пока девочка в своей непосредственной манере расставляла по салону автобуса яблоки — на сиденьях, на приборной панели, даже на руле. — Юль... — начал я наконец. — Спасибо тебе большое. Если бы не ты... Она обернулась, улыбнулась — легко, по-детски, но в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Будь добр. Кушай почаще яблоки. Я кивнул. Потом повернулся к лесу. Оттуда, из глубины, шло то самое свечение — мягкое, тёплое, зовущее. Я знал, куда мне нужно. Я не был уверен, что хочу туда. Но мне нужно. — Нужно важнее, чем хочу, — сказала Юля тихо, будто прочитав мои мысли. — Если тебе это действительно нужно. Я улыбнулся. Сделал шаг в сторону леса. Потом ещё один. За спиной хлопнула дверь автобуса. Взревел мотор. Я не оборачивался. Я стояла на вершине, глядя на огни лагеря, и чувствовала, как тяжесть последних часов медленно отпускает, как сердце перестаёт колотиться, как мысли проясняются. Но вместе с ясностью пришли другие мысли. Те, от которых хотелось зажмуриться и не слышать. А поступает ли я правильно? Вопрос пришёл неожиданно, острый, как тот дротик, что царапнул меня по ребру. Я хотела уничтожить «Совёнок». Я ввела бы те коды, если бы Гранин не остановил меня. Я убила бы их всех. Лену, Ульяну, Алису. Тех, кто стал для меня почти... почти близкими. А имела ли я на это право? Я смотрела на огни внизу и не знала ответа. Они были живыми. Настоящими. Они смеялись, плакали, злились, боялись, надеялись. Может, они и были программами. Может, их создали учёные в лаборатории. Но они были. И я чуть не стёрла их. Ветер дул сильнее, и где-то в кронах зашумели сосны. Я подняла голову к небу, к луне, к звёздам, которые казались такими близкими, такими холодными. Миша. Мысль о нём пришла неожиданно, но сразу заполнила всё. Его лицо, его улыбка, его руки, когда он обнимал меня у озера. Его голос, когда он говорил, что прощает меня. Его молчание, когда я звала его в бреду. Я не знала, где он. Я не знала, жив ли он. Я не знала, вернётся ли. Но я знала одно. Я найду выход отсюда. Я вытащу всех. И я найду тебя. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала держаться. Я у тебя в неоплатном долгу, Миша. Я не договорила даже про себя. Слова застряли где-то в горле, потому что следующих не было. Или было слишком много. Или не было таких слов, чтобы объяснить, что он для меня значит. Я постояла ещё немного, глядя на огни внизу, на лес, расстилающийся тёмным морем, на небо, где уже начала бледнеть луна. Внезапно я услышала шаги. Тяжёлые. Медленные. Хруст сучьев под ногами. Я не успела обернуться. Удар пришёлся в лицо — смачный, тяжёлый, от которого мир раскололся на осколки. Я рухнула на землю, чувствуя, как рот наполняется кровью, как перед глазами плывут красные круги. — Думаешь, уйдёшь от меня, сука?! Я узнала этот голос. Громила. Тот, кто остался в овраге со сломанной ногой. Кто должен был лежать там до утра. Он выбрался. Он нашёл меня. Он навалился сверху, тяжёлый, как бетонная плита. Руки сомкнулись на моём горле, сдавили, перекрывая дыхание. Я попыталась вывернуться, ударить, царапнуть — но сил не было. Яд ещё не отпустил, мышцы не слушались, а он сжимал всё сильнее, сильнее. — Я тебя урою, — шипел он, нависая надо мной. Его лицо было страшным — перекошенное от злобы, с запёкшейся кровью на щеке, с глазами, в которых не было ничего, кроме ненависти. — За ногу, сука, за ногу... Я чувствовала, как воздух кончается, как лёгкие горят, как темнота сгущается по краям зрения. Попыталась дёрнуться — руки не слушались. Попыталась крикнуть — из горла вырвался только хрип. Не здесь. Не сейчас. После всего. Я вцепилась пальцами в его запястья, пытаясь разжать мёртвую хватку. Бесполезно. Он был слишком силён. Слишком тяжёл. Слишком зол. — Сдохни, — прохрипел он, надавливая ещё сильнее. — Сдохни, тварь. В глазах потемнело. Я перестала чувствовать пальцы. Перестала чувствовать землю под собой. Осталась только боль, только тяжесть на горле, только этот голос, звучащий всё глуше, глуше... - Сейчас ты будешь моей…я почувствовала, что он стягивает с меня джинсы…только не так. Прошу…только не так…. А потом тяжесть исчезла. Резко, будто кто-то сорвал с меня бетонную плиту. Воздух ворвался в лёгкие — жадный, обжигающий, спасительный. Я закашлялась, хватая его ртом, чувствуя, как каждое судорожное дыхание отдаётся болью в горле, в груди, в каждой клетке. Я не понимала, что случилось. Мир вокруг плыл, деревья качались, луна раскачивалась в чёрном небе, как маятник. Я лежала на спине, глядя вверх, и не могла пошевелиться. Руки не слушались, ноги не слушались, только лёгкие работали, только сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. А потом я услышала звуки. Глухие удары. Сбитое дыхание. Хруст веток. Кто-то боролся рядом, совсем близко. Я попыталась повернуть голову — мышцы свело судорогой, но я заставила себя. Медленно, мучительно медленно. Лунный свет выхватывал две фигуры. Громила. И кто-то другой. Кто-то, кто оторвал его от меня. Кто-то, кто сейчас бился с ним, уворачивался от его огромных рук, уходил от ударов. Я не могла разобрать лица. Только силуэт, размытый, дрожащий в моём больном сознании. — Беги! — крикнул он. Голос был хриплым, чужим, но я узнала бы его из тысячи. Сердце пропустило удар. — Миша... — прошептала я, и слёзы хлынули из глаз, застилая свет. Он не ответил. Только удар — короткий, резкий, и Громила пошатнулся, но не упал. Развернулся, занёс руку, и Михаил едва успел уйти в сторону. - — Да щам я побегу, — прошептала я сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, злое, давно забытое. — Миша...вернулся...вернулся.... — Твою ж.… мать... как этого слона завалить?! Не сиделось тебе Миша в теплом Икарусе да? — прохрипел я, уворачиваясь от очередного удара. Кулак Громилы просвистел в сантиметре от моего виска, и я едва успел нырнуть вниз, чувствуя, как воздух со свистом разрезает пространство над головой. Этот увалень двигался медленно, но когда его ручища летела в твою сторону, времени на раздумья почти не оставалось. . Вон оно как закрутилось. Неделю назад я сидел в кабинете психолога и думал, что жизнь кончена. А сейчас уворачивался от кулаков громилы в пионерском лагере, пытаясь не дать ему размазать меня по земле. Мысль была дурацкой, но она помогла. Адреналин ударил в голову, и я снова нырнул, пропуская ещё один удар. — Стой, паскуда! — заорал Громила, занося руку для нового удара. Я сделал шаг назад, потом в сторону, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он был силён, но не ловок. Нога подгибалась, каждое движение давалось с трудом, и я видел это. Видел, как он устаёт, как злость застилает глаза, как он уже не думает, а просто машет кулаками, надеясь на удачу. Я ушёл от удара влево, потом вправо, заставляя его разворачиваться, терять равновесие. Ещё чуть-чуть, и он упадёт. Ещё немного... И тут я пропустил удар. Кулак влетел в висок, и мир взорвался фейерверком искр. Я рухнул на землю, чувствуя, как рот наполняется кровью, как перед глазами всё плывёт. Громила навис надо мной, ухмыляясь, занося ногу для удара в лицо. — Сейчас, сучёныш, — прохрипел он. — Сейчас я... Нога взметнулась вверх, и я уже приготовился к боли, но её не было. Вместо этого громила дёрнулся, пошатнулся и с рыком отлетел в сторону. Я приподнял голову. Славя, стояла над ним, тяжело дыша, с поднятой ногой, которая только что врезалась ему в спину. Её лицо было бледным, губы разбиты, но глаза горели таким огнём, что я узнал бы его из тысячи.  Ну видок у тебя, подруга, — иронично сказал я, поднимаясь на ноги и чувствуя, как мир всё ещё качается, но уже не так сильно. — Прям картина маслом: разбитая, но гордая. — Давай наконец завалим этого бегемота! — резко выпалила Славя, и в её голосе не было ни капли иронии. Только злость. Холодная, выверенная, смертельная. Громила шевелился. Он пытался подняться, опираясь на руки, мотая головой, как бык после удара обухом. Нога волочилась, оставляя в траве тёмный след, лицо было перекошено, но он поднимался. Медленно. Неумолимо. Мы не стали ждать. Славя рванула первой. Я — следом. Громила успел приподняться на колено, когда она врезалась ему в плечо, сбивая равновесие. Он зарычал, взмахнул рукой, пытаясь отшвырнуть её, но я уже был рядом. Удар в корпус, под рёбра, туда, где дыхание срывается. Он выдохнул со свистом, схватился за бок, и в этот момент Славя ударила снова — ногой в колено, туда, где нога и так едва держала. Громила зарычал, схватившись за колено, и на секунду я подумал — всё, конец. Но этот ублюдок был крепче, чем казался. Он поднялся, шатаясь, и в его глазах горела такая ненависть, что стало жутко. — Убью... — прохрипел он, занося руку. Я не успел уклониться. Кулак влетел в челюсть, и мир снова разлетелся на осколки. Я упал на спину, чувствуя, как кровь заливает рот, как голова раскалывается от боли. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, но сквозь пелену я видел, как Громила разворачивается к Славе. — А теперь ты, сучка... Он замахнулся — медленно, тяжело, но если бы этот удар пришёлся по ней, она бы не встала. Я видел, как Славя уходит вниз, как его кулак свистит над её головой, как она падает, перекатывается, встаёт. Жива. Цела. Ловкая. Адреналин ударил в голову, разгоняя боль. Я поднялся, чувствуя, как мир качается, как ноги едва держат, но я стоял. Потому что она стояла. Потому что она была здесь. Потому что я не мог позволить этому ублюдку даже дотронуться до неё. Я разбежался. Не помня себя, не видя ничего, кроме его спины, развернутой ко мне. Прыжок, удар ногой в позвоночник — всей массой, всей яростью, всей болью, что копилась во мне эти дни. Громила дёрнулся, пошатнулся, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Край обрыва. Земля уходит из-под ног. Он замер на секунду, его глаза расширились, руки взметнулись вверх, пытаясь ухватиться за воздух, за ветки, за что угодно. Но вокруг была только пустота. Он упал. Молча, без крика, только хруст веток внизу и глухой, тяжёлый удар, от которого, кажется, содрогнулась земля. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Там, в темноте, только ветки хрустели, только где-то далеко шумел ручей. Тела не было видно. Но я знал. Такой удар не переживает даже такой громила. Я выдохнул. Медленно, шумно, выпуская из груди всё, что там накопилось за эти минуты — страх, ярость, напряжение. Плечи опустились, руки повисли плетьми. В голове звенела тишина. Не та, от которой страшно. Та, что бывает после бури. Я повернулся. Славя стояла в трёх шагах. Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Она была здесь. Живая. Стояла на дрожащих ногах, держась, хотя, казалось, вот-вот упадёт. Лицо бледное, губы разбиты, под глазом наливается синяк, волосы спутаны, одежда порвана. Но она стояла. И смотрела на меня. Но она стояла. И смотрела на меня. Я стоял в растерянности, не зная, что сказать, что сделать. Луна висела над нами, заливая её лицо серебристым светом, и в этом свете я увидел её глаза. Полные слёз. Не тех, что она сдерживала минуту назад, а настоящих, горячих, готовых прорваться. А потом она бросилась ко мне. Она вцепилась в меня, обхватила руками за шею, прижалась так сильно, будто боялась, что я снова исчезну. И разрыдалась. Не тихо, не сдерживаясь, а в голос, навзрыд, как ребёнок, которому наконец разрешили плакать. Я стоял, не двигаясь. Руки висели вдоль тела. Я не знал, что делать. Не знал, могу ли обнять её. — Миша! — рыдала она, уткнувшись лицом мне в грудь.. Слова вырывались из неё вместе со слезами, громко, отчаянно, не таясь. Она не шептала — она кричала, захлёбываясь, не в силах остановиться. — Как ты так умеешь! Всегда возвращаешься! Всегда! Она подняла голову, посмотрела на меня мокрыми, красными глазами. В них не было ничего, кроме боли и облегчения. И страха. Страха, что я сейчас оттолкну её, что не прощу, что отвернусь. — Миша, мне было так страшно! — закричала она, и голос её сорвался. — Так страшно! Он хотел... он хотел... Она не договорила. Слова кончились. Остались только слёзы. Она снова уткнулась лицом мне в грудь, и я чувствовал, как её рыдания сотрясают нас обоих, как она дрожит, как её пальцы впиваются в мою куртку, будто я — единственное, что держит её на этом свете. Я медленно поднял руку. Коснулся её волос. Замер. Она вздрогнула, но не отстранилась. Я провёл ладонью по её голове, чувствуя, как спутанные волосы скользят между пальцами. Она прижалась сильнее. — Я здесь, — сказал я. Голос хрипел, в горле стоял комок. — Я здесь, Славя. Она плакала. А я стоял, гладил её по волосам и смотрел, как на востоке разгорается заря.

День 7

Я сидела в машине и наблюдала за отелем. «Ауди» стояла в тени, между двумя пятиэтажками, откуда открывался идеальный обзор на парковку гостиницы. Двигатель давно заглох, стекла запотели от долгого ожидания, но я не заводила мотор — лишний шум, лишний свет, лишнее внимание. В руках — бинокль. Пальцы замёрзли, хотя в салоне было не так уж холодно. Нервное. Ждать пришлось долго. Почти четыре часа. Я прокручивала в голове наш план снова и снова, ища уязвимости, просчёты, риски. Они были. Много. Но выбора не оставалось. Четыре часа. Кофе из термоса давно закончился, ноги затекли, глаза устали всматриваться в один и тот же пейзаж: серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие, спешащие по своим делам. А потом я увидела его. Старенький «Хёндай» Михаила медленно за рулил на парковку отеля. Я подалась вперёд, прильнула к биноклю. Да, это был он. Вышел из машины, огляделся, поправил куртку и направился ко входу. В руках — ничего. Двадцать минут. Я считала каждую секунду. Двадцать минут, которые тянулись как вечность. А потом он вышел. С рюкзаком. Я выдохнула — и тут же напряглась снова. Он нёс его в руке, небрежно, будто ничего особенного внутри не было. Сел в машину, посидел немного, изучая содержимое. С кем-то разговаривал по телефону. Потом завёл двигатель и медленно выехал с парковки. Я проводила его взглядом до самого поворота, пока красные огни не скрылись за углом. — Отлично, — прошептала я в пустоту салона. — Клюнул. Руки дрожали. То ли от холода, то ли от адреналина, то ли от всего сразу. Осталось только убедиться, что он догадается, что с этим делать. Что рисунки, карта, координаты — всё это приведёт его куда надо. Что он не выбросит, не проигнорирует, не решит, что это чья-то глупая шутка. Я поехала за ним. Дождь усилился, дворники едва справлялись с потоками воды, заливающими лобовое стекло. Но я не могла позволить себе сбавить скорость или отстать — слишком многое стояло на кону. «Хёндай» Михаила маячил впереди, его красные огни тонули в водяной взвеси, но я держалась на безопасном расстоянии, не приближаясь, но и не теряя из виду. — Ну давай, — шептала я, вцепившись в руль. — Давай, умник, покажи, что не зря я в тебя поверила. Он выехал на трассу Р-37. Я выдохнула с облегчением и тут же напряглась снова. «— Клюнула рыбка», — сказала я вслух сама себе, и в голосе прозвучало нечто среднее между удовлетворением и горечью. Телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Я взяла, не глядя, прижала к уху. — Он движется к цели, — доложила я коротко. — Отлично, — ответил знакомый голос. Спокойный, чуть хрипловатый. — Всё по расписанию. Как ты и хотела. Я хмыкнула. «Как я хотела» — слишком громко сказано. Я хотела, чтобы этого всего не было. Но выбирать не приходилось. Внезапно «Хёндай» впереди начал сбавлять скорость. Резко, слишком резко для обычного торможения. Я моментально сбросила газ, пальцы побелели на руле. Он проверял. Чёрт, он проверял, нет ли хвоста. — Этот твой товарищ, — процедила я в трубку, наблюдая, как расстояние между нами сокращается, — он ещё и параноик, похоже. — А ты чего ожидала от бывшего опера МУРа? — усмехнулся собеседник. — Не едь за ним. Обгоняй и уходи вперёд. Действуй по плану. Я резко выкрутила руль, нажала на газ. «Ауди» послушно рванула вперёд, обгоняя «Хёндай» на встречной полосе. На секунду наши машины поравнялись, и я мельком увидела его профиль за стеклом. Я ушла вперёд и быстро скрылась за поворотом, оставляя его позади. — Слушай, — сказала я в трубку, когда адреналин немного отпустил, — а не сильно мы заморочились? На его роль можно было любого бомжа взять. Столько возни... — Уверен, — ответил голос спокойно, даже слишком спокойно. — Он лучшая кандидатура. Поверь мне. Лучше скажи - ты уверена в препарате, что он сработает? - Сработает. Я получила его от своего человека. И коды тоже. Я думаю ему можно доверять. - Я бы в "Заре" никому не доверял... Я промолчала. Спорить не хотелось, да и смысла не было. План уже запущен. Я съехала с трассы в лесополосу, погасила фары и заглушила двигатель. Метрах в ста отсюда, за стеной дождя, темнели ворота заброшенного лагеря «Волга». Я вышла из машины, накинула капюшон и углубилась в лес, встав так, чтобы видеть подъездную дорогу. Ждать пришлось недолго. Минут через десять — может, пятнадцать — в свете фар показался знакомый силуэт. «Хёндай» Михаила медленно подкатил к воротам, остановился. Он вышел, включил фонарик и, пригибаясь под дождём, направился в глубь лагеря. Я выждала, пока он скроется из виду, и быстро, но бесшумно выскользнула из укрытия. Подошла к его машине, огляделась — никого. Дождь барабанил по крыше, скрывая звуки. Я открыла капот. Старенький «Хёндай» был не в лучшем состоянии, но мне не нужно было ничего ломать — только немного помочь обстоятельствам. Пара тонких манипуляций с проводкой, и стартер будет крутить вхолостую. Аккумулятор в порядке, но искра не проскочит. Достаточно, чтобы он не завёлся, когда вернётся. Достаточно, чтобы он застрял здесь. Я захлопнула капот и скользнула обратно в лес, растворяясь в дождевой завесе. Я осталась стоять в лесу, вжавшись спиной в мокрый ствол, и наблюдала. Дождь хлестал по лицу, затекал за шиворот, холодными ручьями стекал по спине, но я не чувствовала ничего, кроме напряжения, сжимающего каждую клетку. Только смотрела. Его фигура — сначала чёткая, освещённая фонариком, потом всё более расплывчатая в серой пелене ливня — бродила по территории лагеря. Он что-то искал. Осматривал развалины, ворота, старые корпуса, заглядывал в тёмные провалы окон. Я знала, что он ничего не найдёт. Там ничего не было. Только тишина, ржавчина и призраки прошлого. Потом он вышел. Сел в машину. Я затаила дыхание, вцепившись пальцами в кору. Стартер закряхтел раз. Другой. Третий. Мотор не заводился. Я видела, как он дёргает ключ зажигания, как бьёт по рулю в отчаянии, как выскакивает под дождь и открывает капот. Бесполезно. Я сделала всё аккуратно, профессионально, надёжно. Эту машину теперь мог завести только чудо или хороший механик с часом свободного времени. Он захлопнул капот, постоял под дождём, глядя на свою беспомощную ласточку, и медленно, ссутулившись, побрёл к остановке. Я перевела дыхание. Всё шло по плану. Минут через десять, когда он уже стоял под навесом, тщетно пытаясь спрятаться от ливня, из-за поворота показался автобус. Старый, дребезжащий, с потускневшими фарами и облупившейся краской — точь-в-точь тот самый «ЛиАЗ», который я так тщательно вычисляла по расписанию, сверяясь с данными, добытыми в НИИ. Он сел. Двери с шипением закрылись, автобус тронулся и медленно скрылся в пелене дождя, унося его в неизвестность. Я достала телефон. Пальцы, мокрые и холодные, едва слушались, но я заставила их набрать короткое сообщение. Семь букв, которые могли всё изменить. «Никому там не доверяй» Отправила. Экран погас. Я убрала телефон в карман, постояла ещё секунду, вглядываясь в пустую дорогу, и, не оглядываясь, пошла к своей «Ауди», спрятанной в лесополосе. Двигатель завёлся с пол-оборота. Я включила печку на полную, пытаясь согреть окоченевшие руки, и вырулила на трассу. Я сидел на краю обрыва, свесив ноги вниз, туда, где в темноте ещё угадывался ручей. Славя рядом — плечо к плечу, почти касаясь, но не вплотную. Мы оба смотрели туда, где небо начинало светлеть, разгоняя ночную черноту. Я не знал, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час. Время здесь текло иначе, особенно когда молчишь. Она рассказала всё. Не сначала — обрывисто, путаясь, иногда замолкая на полуслове, иногда повторяясь. Про свою миссию, про Гранина, про то, как она собиралась уничтожить «Совёнок». Про то, что я был для неё просто инструментом. Про то, что она обманывала меня с первой минуты. Я слушал. Молча. Потому что слов не было. Потому что всё, что я мог сказать, было слишком тяжелым или слишком лёгким. А теперь она ждала. Я чувствовал это. — Ты злишься? — спросила она тихо. Я усмехнулся. Горько, криво, как умею. — Злюсь... не знаю... — я провёл рукой по лицу, чувствуя, как запекшаяся кровь стягивает кожу. — Если бы не ты, я бы сейчас проводил прекрасное время в одиночестве, возможно, с бутылкой виски, жалея себя. А вот из-за тебя мне как угорелому приходится носиться по советскому пионерскому лагерю, который к тому же ещё и плод чьего-то воображения. Я повернулся к ней. — Как ты сама думаешь? Злюсь? Она отвела взгляд, но я не дал ей замолчать. — Ты лучше мне скажи вот что. Ты до сих пор планируешь уничтожить это место? Ты правда считаешь, что так будет правильно? Славя замерла. Я видел, как напряглись её плечи, как побелели пальцы, вцепившиеся в колени. Она смотрела куда-то вдаль, туда, где над лесом разгоралась заря. Я считал про себя. Один, два, три... Она опустила голову. На колени, на руки, вниз — туда, где не нужно было ничего видеть, кроме собственных пальцев, сжатых в замок. Десять. Я досчитал до десяти. Она мотнула головой. Отрицательно, резко, как в лихорадке. Потом ещё раз. И ещё. — Нет, — голос её был тихим, чужим. — Нет... я не смогу... Она подняла глаза, и я увидел в них то, чего не видел никогда — пустоту. Не ту, что бывает от усталости. Ту, что бывает, когда внутри что-то ломается. — Я пыталась внушить себе, что это всё не настоящее, — сказала она медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Что они все — не более чем куклы. Визуальные образы в моей голове. Она сглотнула. — Но нет. Теперь у меня ничего не получается. Я смотрел на неё. На её разбитое лицо, на мокрые дорожки на щеках, на руки, которые дрожали. — Я видела, как они боролись, как они защищали меня...как рисковали ради меня. Голос её сорвался. — Как я могу назвать их куклами? Как? Она замолчала, и я уже думал, что она не заговорит снова. Но она заговорила. Тихо, почти не слышно, будто не мне, а себе самой. — Знаешь, Миш... я должна тебе кое в чём признаться. Я повернулся к ней, но она не смотрела на меня. Только вдаль, туда, где над лесом разгоралась заря. — Поначалу ты меня злил. Своим отношением к ним. Ты мне казался таким... инфантильным, что ли. — Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Приехал в лагерь, не понимал, где ты, кто они, что происходит. А всё равно смотрел на них как на живых. Разговаривал с ними. Переживал за них. Она помолчала. — А сейчас я понимаю. Я злилась, потому что завидовала. Завидовала тому, что ты можешь сочувствовать им. Завидовала твоей эмпатии. Она сжала пальцы на коленях. — Когда-то я была такой же. Когда-то я смотрела на мир и видела не цели, не задачи, не миссии. А людей. Живых, настоящих, со своей болью и радостью. Она замолчала. Я ждал. — Где я свернула не туда? — голос её дрогнул. — Я и сама не понимаю. Я хотела сделать мир лучше. Я хотела быть полезной. Я была уверена, что делаю это правильно, что методы оправдывают средства. Что если цель благая, то... Она не договорила. — А сейчас, Славь? — спросил я тихо. — Что сейчас? Она подняла голову, и я увидел её глаза. Красные, сухие, но в них было что-то, чего я не видел раньше. Боль. Не та, что от усталости или страха. Другая. Глубокая. — А сейчас мне стыдно, — сказала она. — Ведь Гранин прав. Я заигралась. Я решила, что имею право управлять чужими судьбами. Решать, кто достоин жить, а кто — нет. Решать, что правильно, а что — нет. Она сглотнула. — В какой-то степени я не многим от него отличаюсь. Я молчал. Слова ворочались в голове, тяжёлые, неповоротливые. Я не знал, что сказать. Не знал, есть ли слова, которые могут её утешить. — Отличаешься, Славь, — сказал я наконец. — Даже не сравнивай себя с ним. — Нет, ты не понимаешь, — она мотнула головой, и в голосе её появилась та же злость, что была в лесу, когда она кричала на охотника. — Я... — Славя. Она замолчала. Я повернулся к ней, чувствуя, как ноют рёбра, как гудит голова, но мне было всё равно. — Я не знаю, что ты там себе надумала. Не знаю, какие оправдания ищешь. Но я знаю одно. Она смотрела на меня. — Гранин хочет власти. Он хочет управлять, подчинять, переделывать людей под себя. А ты... ты хотела уничтожить этот лагерь, потому что считала это злом. Потому что боялась, что он станет оружием. Не для себя — для всех. Для мира, который ты хотела сделать лучше. Я перевёл дыхание. — Это не одно и то же. И ты это знаешь. Славя промолчала. Я ждал. Секунда, две, три. Тишина висела, между нами, плотная, как тот туман, что ещё недавно стоял над лесом. А потом она заговорила. Тихо, медленно, будто впервые говорила это вслух. — Я устала быть такой, — голос её дрогнул. — Я не хочу быть такой. Я устала от насилия, игр, интриг. Я хочу покончить с этим. Она сжала пальцы, и я видел, как побелели костяшки. — Я перестала быть собой. Знаешь, что это такое? Постоянно чувствовать себя в опасности. Что тебя вычислят. Переиграют. Уничтожат. Вечное одиночество. Никому нельзя доверять. Она замолчала на секунду, потом посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не боль, не страх. Что-то другое. Почти покой. — Сейчас тут... впервые за много лет... я чувствую себя в безопасности. Я уставился на неё, не веря своим ушам. — В безопасности? — переспросил я, и голос мой прозвучал на удивление хрипло. — Славя, ты в пионерском лагере, полном агрессивных наёмников, всякой нечести, чиновника с манией величия... — я запнулся, чувствуя, как абсурд происходящего накрывает меня с головой. — Я уж молчу о том, что ты сидишь на краю достаточно крутой пропасти. Она посмотрела на меня, и вдруг улыбнулась. Не той кривой усмешкой, которой прикрывала страх. А настоящей. Слабой, усталой, но настоящей — А я всё равно чувствую, Миш... — она хитро улыбнулась, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то прежнее, из того времени, когда она ещё не была агентом, не носила в себе эту вечную тяжесть. — Впервые за долгое время я чувствую себя в безопасности. И не так одиноко. Ведь... Она сделала паузу. Длинную, тягучую, будто собиралась с силами. — Чтобы ни случилось... ты вернёшься. Где бы ты ни был. И спасёшь меня. Слова её дрогнули, и по щекам снова потекли слёзы. Редкие, прозрачные, они оставляли светлые дорожки на испачканном лице. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Потому что я видел Славю. Впервые за долгое время. Настоящую Славю. Не ту, что строила из себя холодного оперативника. Не ту, что врала мне в глаза. А эту. Чумазую, в слезах, с растрёпанными волосами, прилипшими к вискам. С разбитой губой и синяком под глазом. С руками, которые дрожали от усталости, но всё ещё держались за мою руку. Улыбающуюся сквозь слёзы. Я протянул руку, коснулся её щеки, стёр слезу. Она замерла, но не отстранилась. — Слышала бы это моя начальница, — сказал я, и голос прозвучал на удивление легко, почти весело. — Она бы меня за хлебом не послала. Чёрт знает, где я потом окажусь. Вон послала меня студентку найти. А я уже фиг знает где… Славя прыснула. Недолго, едва слышно, но я услышал. И улыбнулся сам. Снова наступила тишина. Но не та, что давила раньше. Другая. Тёплая, почти уютная. — Миш, — сказала она негромко. — А где ты был? Куда тебя отправил Гранин? Как ты тут оказался? Я задумался. В голове всплыли картины — пустой лагерь, застывшие фигуры, девушка, которая бормотала про хлеб и молоко, и старушка, звавшая внучку. И Химера. Лица, которые сменяли друг друга. Её лицо. Голос, который звал меня в темноту. — Трудно объяснить в двух словах, — сказал я. — Я оказался в месте, где время как будто остановилось. Где не было ничего живого. А обитатели нагоняли жуть своей... Я замолчал. Не стал рассказывать про Химеру. Про лица, которые она примеряла. Про голос жены. Про то, как я стоял перед ней и говорил слова, которые не сказал при жизни. Слишком личное. Слишком. — Я искал выход, — продолжил я. — Искал, искал... думал, его нет. А потом появилась она. — Она? — переспросила Славя, и в её голосе мелькнуло удивление. — Да. Девочка. Странная такая... с ушами и хвостиком, как у кошки. — я усмехнулся. — Она и привела меня сюда. Кстати, ты должна её знать. На твоих рисунках она была изображена. Славя посмотрела вдаль, туда, где над лесом разгоралась заря. На её глазах всё ещё блестели слёзы, но в них уже не было боли. — Знаю, — сказала она тихо. — Конечно знаю. Юля. Спасибо ей. — Кто она такая? — спросил я. Славя помолчала. Собиралась с мыслями. — Хороший вопрос, — сказала она наконец. — Говорят, это самый первый дубликат. Дубликат, который никогда не имел оригинала. А может, и имел... никто точно не знает. Она повернулась ко мне. — Она тут с самого начала. С 86-го года. Кто-то из учёных так развлекался... и нарисовал её такой. Так она и существует в системе с самого основания. Она замолчала, и в её глазах я увидел что-то, чего не понял. — Вот только не всё так просто, — добавила она. — В каком смысле? Славя посмотрела на меня долгим взглядом. — Она появляется только перед теми, к кому испытывает симпатию. Теми, кого считает достойными, — она усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то тёплое. — Чем-то ты ей очень понравился. Я пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Она милая, — сказал я. — И забавная. И очень мудрая. — Она много лет наблюдала за обитателями лагеря. «Набиралась опыта», —Славя говорила медленно, будто сама собирала мысли воедино. — По сути... наверное, это моя теория... но мне кажется, она что-то вроде коллективного подсознательного всех, кто тут когда-либо был. Она посмотрела на восток, где небо уже золотилось. — Она тут намного дольше, чем был Пионер. Намного дольше. Она помнит тех, кто был в 86-м. Помнит детей, которых привезли после аварии. Помнит учёных, которые её создали. Помнит всех, кто когда-либо проходил через этот лагерь. — И почему же она не озлобилась? — спросил я. — Не сошла с ума? Не стала такой, как он? Славя покачала головой. — Потому что она считает «Совёнок» своим домом, — сказала она просто. — Потому что он и есть её дом. Для Пионера это была тюрьма. Для неё — дом. Разница в том, что ты выбираешь. Я смотрел на неё, и в голове крутилось что-то важное, что я никак не мог ухватить. — Ты хочешь сказать, что всё зависит от того, как смотреть? — Именно, — она улыбнулась. — Ты можешь быть в раю, но чувствовать себя в аду. И наоборот. Всё зависит от того, что у тебя внутри. Мы снова замолчали, уставившись вдаль, туда, где над лесом разгоралась заря. Небо светлело, разгоняя ночную черноту, и первые лучи солнца золотили кроны деревьев, делая их почти прозрачными, невесомыми. Молчали мы, наверное, с минуту. Может, больше. Я прислушался к себе. К тому, что там, внутри, за слоями усталости, боли и всего, что навалилось за эти дни. И знаете... впервые за долгое время я ощущал что-то похожее. Что-то то, о чём она говорила. Не было этой тянущей пустоты в груди, к которой я привык за последние месяцы. Не было одиночества. Не было ощущения, что ты один на один с миром, который давно махнул на тебя рукой. Я не заметил, как её рука оказалась на моей. Такая холодная и такая тёплая одновременно. Пальцы, ещё не отогревшиеся после ледяной воды ручья, касались моей ладони легко, почти невесомо, будто она сама не решалась, можно ли. Когда я всё же это почувствовал, я специально не подал виду. Боялся, что она уберёт. Боялся, что это мгновение исчезнет, как исчезает туман над озером, когда встаёт солнце. Я сидел не двигаясь, глядя на разгорающуюся зарю, и чувствовал её пальцы на своей руке. Чувствовал её дыхание рядом. Чувствовал, как постепенно уходит то, что держало меня всё это время. Вот оно, — подумал я. — Вот что она имела в виду. Я не знаю, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час. Время здесь текло иначе. Особенно когда молчишь. Особенно когда рядом есть тот, с кем можно молчать. — Так ты перестала ненавидеть это место? — оборвал я тишину. Славя, не ответила сразу. Смотрела на лес, на золотящиеся кроны, на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветки. — Ненавидеть... — повторила она медленно, будто пробуя слово на вкус. — По правде говоря, я никогда его не ненавидела. Я повернулся к ней, но она не смотрела на меня. Только вдаль. — Хотя... такие противоречивые чувства... которые я смогу понять в себе, наверное, только в будущем. Если вообще смогу. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Это место стало для меня раем и адом, тюрьмой и отдушиной, — сказала она тихо. — Часть меня не хотела его вспоминать. Другая — мечтала сюда вернуться. Я ждал. — Ты знаешь, Миш, я ведь сбежала отсюда. Тогда, в 2008-м. Я не хотела возвращаться. Я хотела забыть всё, что здесь было. Вычеркнуть, стереть, сделать вид, что этого никогда не случалось. Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Не получилось. Нельзя вычеркнуть то, что сделало тебя тем, кто ты есть. Нельзя забыть то, что навсегда изменило тебя. Я пыталась. Но каждую ночь мне снился этот лагерь. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту, не понимая, где я — там или здесь. Она повернулась ко мне, и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше. Признание. Может быть, впервые перед собой. — А потом я вернулась. Сама. По своей воле. И поняла, что скучала. По этому лесу, по этому небу, по этому дурацкому запаху сирени, который преследовал меня все эти годы. Она замолчала, глядя куда-то вдаль, где первые лучи солнца золотили кроны. — А ещё я скучала по самой себе, — сказала она тихо. — По той девочке... доброй и ответственной. Той, кем я перестала быть. Я ухмыльнулся. Не потому, что было смешно. А потому, что слова сами просились наружу, и я не мог их удержать. — Знаешь... когда я попал в этот лагерь, я был окружён вниманием девушек как никогда в жизни, — сказал я, глядя на разгорающуюся зарю. — Лет в шестнадцать я бы, наверное, от такого умер от счастья. Одна краше другой, одна интереснее третьей. Она молчала, но я чувствовал, как она слушает. — Но одна по-настоящему запала мне в душу. Так мне она понравилась. Такая добрая, ответственная, заботливая. Славя улыбнулась. Я видел это краем глаза — лёгкую, едва заметную улыбку. Она понимала. Конечно, понимала. — И знаешь... я, конечно, не уверен, но что-то мне подсказывало, что я тоже ей понравился, — продолжал я. — А потом она пропала. А на её месте появилась другая. Такая, знаешь... строгая, циничная... ну, полная противоположность. Я усмехнулся. — А мне всё такие: «Так она и есть». А я всё гадал и гадал... что же у них общего? Вроде абсолютно ничего. А теперь я понимаю. Теперь я отчётливо вижу. Я замолчал на секунду, чувствуя, как её голова опускается мне на плечо. Тяжёлая, усталая, но живая. Настоящая. — Это правда та самая девочка, — сказал я тихо. — Да, повзрослела. Да, почерствела. Одела на себя серьёзное лицо и броню. Но если приглядеться... это всё ещё та самая девочка. Которая обо всех заботится, которая обо всех беспокоится и всем хочет помочь. Только чуть-чуть постарше. Её рука всё ещё была на моей. Пальцы чуть сжались, и я почувствовал, как тепло разливается по ладони. — Миш... — голос её был тихим, почти шёпотом. — А эта девочка... она тебе всё ещё нравится? Я не ответил сразу. Смотрел на лес, на золотящиеся кроны, на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветки. Слушал, как она дышит. Чувствовал, как её пальцы сжимают мою руку. Я задумался. Сделал вид, что очень глубоко задумался. Почесал затылок, потом переносицу, потом зачем-то потрогал разбитую губу. Славя смотрела на меня с возрастающим напряжением. — Ну... — протянул я. — Если честно, у меня сейчас навалом вариантов. Алиса, например. Красивая, дерзкая, гитару любит. Или Лена — тихая, скромная, читает умные книжки. Ульяна, конечно, мелковата, но она вырастет — будет красавица. Ещё есть Мику — наполовину японка, экзотика, так сказать. Славя замерла. Я видел, как побелели её пальцы, сжимающие мою руку. Видел, как напряглись плечи. Видел, как она пытается сохранить лицо, хотя внутри всё оборвалось. — А ещё вон Виола — женщина видная, учёная, при должности... — продолжал я, с трудом сдерживая улыбку. — Михаил, — голос её стал ледяным. — Ты издеваешься? — Что ты, что ты, — я изобразил искреннее удивление. — Просто взвешиваю варианты. Тут, знаешь ли, выбор богатый. Впервые за долгое время у меня есть из кого выбирать. Я говорил это с серьёзным лицом, с трудом сдерживая смех. Славя смотрела на меня с таким выражением, будто пыталась понять, шучу я или действительно собрался составлять список кандидатур. — Но эта девочка... — я сделал паузу, чувствуя, как губы предательски расползаются в улыбку, — если уж запала, то запала. Ничего с собой поделать не могу. Она выдохнула. В этом выдохе было всё: и облегчение, и радость, и, кажется, желание меня прибить. — Печорин, — она покачала головой, и в её голосе снова появилась та самая знакомая нотка, от которой я не мог сдержать улыбку. — Тебе говорили, какой ты заноза? — Тысячу раз, дорогая, — я развёл руками. — Тысячу раз. Она хотела что-то ответить, но вдруг её лицо стало серьёзным. Мгновенно, будто кто-то щёлкнул переключателем. — Сколько времени? — спросила она. Я глянул на часы. Циферблат был разбит, стрелка едва ползла, но я разобрал. — 5:20. — Так нам надо идти, — она поднялась, отряхивая грязь с колен. — Нас ждёт Виола. Заброшенный лагерь. Я тоже встал. Мы стояли друг напротив друга — чумазые, уставшие, с глупыми улыбками на лицах. Потому что после всего, что было, мы всё ещё могли улыбаться. — Славь, — сказал я. — М? — Я вытащу нас отсюда. Обещаю. Она смотрела на меня, и в её глазах не было сомнений. Только вера. Или надежда. Или что-то ещё, чему я боялся дать имя. — Ведь тебе ещё ремонтировать мою машину, — добавил я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она рассмеялась. Громко, искренне, и смех её разнёсся над лесом, разгоняя последние тени. Мы шли через лес, и солнце поднималось всё выше, золотя кроны, разгоняя остатки тумана. Воздух был чистым, прозрачным, и пахло уже не сыростью и прелой листвой, а нагретой хвоей и чем-то сладким, неуловимым. Несмотря на всё, что нас ждало впереди, несмотря на опасность, которая таилась за каждым деревом, я чувствовал себя... странно. Легко. Будто невидимая тяжесть, которую я тащил на себе чёрт знает сколько, наконец-то отпустила. Славя шла рядом, иногда касаясь плечом моего плеча, и говорила. Не так, как раньше — отрывисто, сбивчиво, будто каждое слово приходилось вырывать с боем. А спокойно, почти шёпотом, но быстро и уверенно, как будто ей наконец-то дали выговориться после долгого, долгого молчания. — ...а когда мы проходили практику в Подмосковье, я нашла целую поляну колокольчиков. Представляешь? Целую поляну. Старший группы сказал, что это редкость, такие места уже почти не встречаются. А я тогда подумала — вот оно, моё место. Тихое, спокойное, где можно просто сидеть и смотреть... Я кивал, ловил обрывки фраз, но половину не слышал. Голос её звучал где-то на границе сознания — ровный, тёплый, убаюкивающий. Что-то про полевые цветы, про детство, про то, как она впервые увидела ландыши и решила, что это самые красивые цветы на свете. Я не вслушивался. Мне просто было хорошо. Впервые за долгое время я чувствовал себя... уютно. Странное слово для человека, который идёт на встречу с группой вооружённых наёмников в заброшенный лагерь, но другого не подобрать. — ...а знаешь, в народе говорят, что ландыши — это слёзы Богородицы, которые упали на землю, когда она оплакивала сына, — голос её стал мечтательным. — Но есть и другая легенда. Будто они выросли из ожерелья, которое рассыпалось у русалки, когда она впервые влюбилась. И с тех пор, где падают её слёзы, там распускаются ландыши. Она вдруг ойкнула, резко остановилась и нагнулась. Я тоже замер, машинально оглядываясь — не опасность ли? Но нет. Славя опустилась на корточки, и её лицо вдруг осветилось такой радостью, будто она нашла не цветок, а выигрышный лотерейный билет. — Ты знаешь? — она подняла на меня сияющие глаза, и я невольно улыбнулся. — Это большая-большая редкость. Мой любимый. Я нагнулся, разглядывая скромный белый колокольчик, покачивающийся на тонком стебле. — Венерин башмачок, — сказала она благоговейно. — Орхидея. На севере почти не встречается, а в Подмосковье — тем более. Занесён в Красную книгу. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и я смотрел на неё и думал, что, наверное, никогда не видел её такой. Не агентом, не оперативником, не той, кто всегда начеку. А просто девушкой, которая нашла цветок. — По легенде, Венера потеряла башмачок во время прогулки, и он превратился в цветок, — продолжала она. — Символ хрупкости, редкости, недолговечной красоты. Говорят, если найти его — удача будет сопутствовать в любви. Она замолчала, смутившись, и я почувствовал, как к щекам приливает тепло. Или мне показалось? — Ну, — я сделал заинтересованный вид, хотя, честно говоря, с трудом вспоминал, когда последний раз поливал фикус на подоконнике. — Ботаник из меня, конечно, так себе. Я свои цветы дома поливаю... — я задумался, — кажется, раз в полгода. Или когда они начинают падать. Славя прыснула. — Фикус, что ли? — Фикус, — признался я. — Он, кстати, жив до сих пор. Не представляю, как. — Живучий, — улыбнулась она. — Скорее, привык, что на него никто не надеется, — усмехнулся я. Она рассмеялась, и смех её разнёсся по лесу, лёгкий, почти невесомый. Я смотрел, как солнечные лучи путаются в её растрёпанных волосах, и думал, что, наверное, никогда не видел ничего прекраснее. Я поймал себя на мысли, что смотрю на неё и улыбаюсь как дурак. Солнечные лучи путаются в её растрёпанных волосах, лицо ещё чумазое, под глазом синяк, губа разбита, но она улыбается — легко, свободно, как будто забыла, кто она и где мы. И я вдруг почувствовал, что могу смотреть на неё вечно. Так, Печорин, соберись. Я выпрямился, сделал лицо серьёзным — насколько это возможно с разбитой губой и запёкшейся кровью на скуле. Славя заметила. На секунду замерла, потом её улыбка стала чуть мягче, и она кивнула. Без слов. Просто кивнула, и я понял: она тоже собралась. Мы пошли дальше. Остаток пути почти молчали. Шли аккуратно, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому треску ветки. Иногда я останавливался, поднимал руку, и Славя замирала рядом, вслушиваясь. Потом я опускал руку, и мы шли дальше. Иногда она касалась моего плеча, показывая направление, и я кивал. Иногда мы обменивались парой слов — шёпотом, коротко, по делу. — Слева кусты густые. — Вижу. — Если что — туда. — Понял. Больше ничего не нужно было. Лес постепенно редел, деревья расступались, и впереди, между стволами, начали проступать очертания построек. Мы вышли на опушку в 6:05. Заброшенный лагерь встретил нас тишиной. Деревянные корпуса, покосившиеся крыши, выбитые окна. Дверь одного из домиков висела на одной петле, другой был заколочен досками. В центре — площадка, заросшая травой, где когда-то, наверное, проводили линейки. Я остановился, оглядываясь. — Странно, — сказал я тихо. — При свете дня это место выглядит не так жутко. Славя не ответила. Я почувствовал, как её рука легла на моё плечо, останавливая. — Подожди, — голос её был шёпотом, но в нём чувствовалась сталь. — Это может быть ловушка. Я замер. Мы стояли на краю опушки, скрытые последними деревьями, и смотрели на лагерь. Я всматривался в тени между домиками, в тёмные провалы окон, в густые кусты по периметру. Славя стояла рядом, и я чувствовал, как она напряжена — плечи чуть подняты, дыхание ровное, почти незаметное. — Видишь что-нибудь? — спросил я шёпотом. — Пока нет, — ответила она так же тихо. Мы ждали. Минута, другая, третья. Ветер шевелил траву на площадке, где-то скрипнула дверь, но никто не вышел, никто не подал голоса. Только тишина, густая, почти осязаемая. — Может, они ещё не пришли? — предположил я. В этот момент в окне второго этажа мелькнула рыжая макушка. Коротко, на секунду, но я узнал бы её из тысячи. — Там Алиса, — сказал я, и в голосе моём прозвучало что-то, чего я сам не ожидал. Облегчение. — Уверен? — Славя вгляделась в тёмный проём окна. — Сто процентов. Она выдохнула, и я почувствовал, как напряжение чуть отпустило её плечи. — Тогда идём. Второй этаж. Мы пересекли открытое пространство быстро, но без суеты. Славя шла первой, я — прикрывая спину. Дверь в здание была приоткрыта, петли жалобно скрипнули, когда она толкнула её. Внутри пахло сыростью, старой древесиной и чем-то неуловимым, давно забытым. Лестница скрипела под ногами, ступени прогибались, но держали. Я считал про себя: одна, вторая, третья... На площадке между этажами Славя остановилась, прислушалась. Я замер следом. Тишина. Она кивнула, и мы поднялись на второй этаж. Комната, где я увидел Алису, была в конце коридора. Дверь — прикрыта. Сквозь щель пробивался слабый свет. Славя толкнула её рукой, и мы вошли. Виола стояла, опираясь спиной о стену. Лицо бледное, под глазами тени, халат в пятнах, но она держалась прямо. Увидев нас, она чуть заметно кивнула — без удивления, без облегчения. Просто констатировала факт. На старом матрасе в углу сидела Ульяна. Маленькая, сжавшаяся в комок, она подняла на нас глаза — огромные, испуганные, но сухие. Ни слезинки. Только руки теребили край пионерской формы. А Алиса стояла у стены. Прижавшись спиной к доскам, сжав кулаки, готовая к чему угодно. И когда она увидела нас, я заметил, как дрогнули её плечи. Как она выдохнула — медленно, шумно, будто держала воздух в лёгких всё это время. — Ну наконец-то, — сказала она. Голос дрожал, но она старалась, чтобы он звучал твёрдо. — Долго вы. — Долго вы, — сказала Виола, а потом осеклась. Её глаза расширились, и я увидел в них что-то, чего не ожидал. Удивление. — Михаил? А ты как тут? — Миша! — Алиса не выдержала. Сорвалась с места, подскочила ко мне, повисла на шее. Я обнял её, чувствуя, как она дрожит. — Тише, тише, — сказал я, гладя её по рыжей макушке. — Живой я. Живой. Даже Ульяна, которая сидела на матрасе, вжавшись в стену, вдруг распрямилась. Её лицо, ещё минуту назад бледное и испуганное, осветилось улыбкой. — Миша! — она подалась вперёд, но не встала, только смотрела на меня сияющими глазами. — Виола, — голос Слави был тихим, но в нём чувствовалось напряжение. — Как это возможно? Тебя... же... мне сказали, что выгрузили из лагеря. Я пожал плечами. — Это долгая история. Не думаю, что у нас так много времени. — Времени у нас действительно мало, — Виола взяла себя в руки, лицо её стало серьёзным, собранным. — Рада, что вам удалось выжить. В нынешних обстоятельствах это чудо. Хотя, по вашему виду не скажешь, что вам это далось легко. Я пожал плечами. Ну, знаете, так, возникло пару сложностей. — Что происходит в лагере? — спросила Славя, и в её голосе я услышал то, что она пыталась скрыть. Страх. Не за себя. Алиса и Ульяна сразу поникли. Ульяна опустила голову, спрятав лицо в коленях. Алиса сжала кулаки, и я видел, как побелели костяшки. — Ничего хорошего, — голос Виолы был ровным, но в нём слышалась та же тяжесть, что давила на всех нас. — Гранин отмечает победу. Его бойцы творят там беспредел. Она опустила голову, и я увидел, как дрогнули её плечи. — Что там происходит с дубли... — она осеклась, подбирая слова. — С пионерами. Страшно сказать. — Там одно насилие, — голос Алисы был глухим, чужим. — Я ночевала тут. Не могла там оставаться. — Они зачем-то притащили кучу оружия, — добавила Виола, и в её голосе появилась злость. — Обитателей мучают. Кого-то выгнали из домиков, кого-то... — она замолчала, не договорив. Я смотрел на них. На Виолу, которая стояла, опираясь спиной о стену, и в её глазах горела ненависть. На Алису, сжавшую кулаки, готовую рваться в бой, хотя сил уже не было. На Ульяну, маленькую, испуганную, но держащуюся. — Что им нужно? — спросил я. — Зачем им это? — Власть, — Славя ответила тихо, но твёрдо. — Они хотят показать, что здесь всё принадлежит им. Что они хозяева. Я хотел что-то сказать, но Виола подняла руку. — Ладно. Это не так важно. Времени у нас в обрез. Она выпрямилась, отлепилась от стены, и я заметил, как она сжала зубы, когда нога коснулась пола. Ей было больно, но она не показывала виду. — Вы двое должны бежать отсюда. Есть план. Она достала из кармана халата карту. Старую, потрёпанную, с карандашными пометками. Развернула её на подоконнике, и мы сгрудились вокруг. — В восемь утра должен появиться автобус. Это ваш путь домой. — Легко сказать, — Славя скрестила руки на груди. — Он по любому будет охраняться. — Будет, не сомневайтесь, — кивнула Виола. — Но, к счастью, есть лазейка. Автобус не появляется из ниоткуда на стоянке. Он появляется из ниоткуда... — она ткнула пальцем в точку на карте, — вот тут. И подъезжает к стоянке. Я вгляделся в карту. Знакомая дорога, лес, поворот... — До ворот отсюда ему около двух с половиной километров. Водитель за рулём — обычный стационар. Он не будет сопротивляться. Он запрограммирован никому не вредить. — Если мы окажемся вот в этой точке, — я ткнул пальцем в место, где Виола нарисовала крестик, — мы успеем его перехватить? — Именно, — она кивнула. — Это вы и должны сделать. Садитесь за руль и езжайте в обратном направлении. Если всё пройдёт гладко — система выкинет вас отсюда. — А как же вы? — спросила Славя. Голос её был ровным, но я слышал, что там, под этим ровным голосом, кипело. — Давай с нами! Виола отрицательно покачала головой. Медленно, но твёрдо. — Нет. Я хотел возразить, но она подняла руку. — Во-первых, моё отсутствие они могут заметить быстро. Во-вторых, у меня есть ещё дела. И в-третьих... — она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. — Я не могу оставить его одного. Я понял. Шурик. Где-то там, в лагере, он ждал. И она не могла его бросить. — Так, — Виола выпрямилась, и голос её зазвучал жёстче, деловитее. — Это не всё. Мы отвлечём охрану. Ровно в 7:59 будет сигнал. Будьте к этому готовы и действуйте стремительно. Каждая секунда на счету. — Что за сигнал? — спросил я. Виола усмехнулась. Коротко, почти весело, но в этой усмешке не было радости. — Не переживайте, вы поймёте. Алиса и Ульяна переглянулись. Очень недобро переглянулись. Я заметил это, но спросить не успел. — Как попадёте в институт — действуйте немедленно, — продолжала Виола. — В реальном мире я выиграла для вас час. Это максимум. Скорее всего, автобус появится тут через сутки. Бегите из института. Она перевела дух, и я видел, как она собирается с мыслями, как просчитывает каждое слово. — Если нужна машина, ключи у меня в кабинете 303. Он не закрыт. Ключи в верхнем ящике, белая «Соната». Так же возьмите там документы. Всё, что найдёте. — Виола... — начал я. — Свяжитесь с журналистами, — перебила она. — С правоохранителями. Со всеми, с кем сможете. Расскажите о том, что тут происходит. Она посмотрела на меня, потом на Славю. В её глазах не было страха. Только решимость. И что-то ещё, чему я не мог дать имя. — Даю слово, я дам показания и выступлю свидетелем... — она сделала паузу, и голос её дрогнул. — А если это будет необходимо, то и обвиняемым. — Виола... — Славя шагнула к ней. — Ты не... — Я знаю, — Виола перебила её, и в голосе появилась сталь. — Я знаю, что сделала. Я знаю, что была частью этого. И я готова ответить. Но сначала нужно, чтобы об этом узнали. Чтобы это прекратилось. — Виола, — Славя шагнула к ней, и в голосе её появилась та самая сталь, которую я слышал в лесу. — Это не поможет. Ты не понимаешь, кто стоит за Граниным. Это самоубийство. Никто не сможет помочь. Мы его так не остановим. У меня самой доказательств и документов выше крыши. Виола смотрела на неё. Лицо её было спокойным, но я видел, как побелели пальцы, сжимающие край халата. — Неважно, — сказала она. — Поднимем шум. Сделаем всё, что в наших силах. Чем громче будем кричать, тем сложнее им будет с нами расправиться. Или... бегите за границу. Она перевела дыхание. — В любом случае мне отступать некуда. Спасайтесь. — Виола... — голос Слави дрогнул, и я услышал в нём то, чего не слышал раньше. Просьбу. — Зачем ты мне... зачем ты нам помогаешь? Виола опустила глаза. Молчала долго, и в этой тишине я слышал, как скрипят половицы, как где-то далеко кричит птица, как Ульяна шмыгает носом, стараясь не заплакать. — Я честно не знала, — сказала она наконец. — Чем мы тут занимались. Я догадывалась, чувствовала, видела... но закрывала на многое глаза. Она подняла голову, и я увидел её глаза. В них не было страха. Только правда. Та, которую она, наверное, держала в себе очень долго. — Дайте мне право хоть немного искупить вину. Славя смотрела на неё. Я смотрел на них обеих. И думал о том, что, наверное, впервые за долгое время вижу человека, который говорит такие слова без пафоса, без желания казаться героем. Просто, потому что по-другому нельзя. Я смотрел на Виолу и думал о том, что, наверное, впервые за долгое время вижу человека, который говорит такие слова без пафоса, без желания казаться героем. Просто потому, что по-другому нельзя. Мы кивнули друг другу. Без слов. Просто кивнули, и я понял: она знает, что я сделаю всё, что смогу. И я знаю, что она сделает то же самое. — Михаил, — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Стыд. — Я хочу извиниться перед вами. Вы очень достойный мужчина. Держитесь дальше своих принципов. Я не знал, что ответить. Слова застряли в горле. Только кивнул. Ещё раз. И она поняла. В углу комнаты Славя обнимала Алису. Крепко, по-настоящему, будто не хотела отпускать. Алиса молчала, только гладила её по спине, и я видел, как дрожат её плечи. — Ты спасла мне жизнь, Алиса... — голос Слави был тихим, почти шёпотом. — Дважды. Спасибо тебе... — Давай, подруга, не скучай, — Алиса усмехнулась, но в этой усмешке не было прежней дерзости. Только тепло. — И знаешь что? Ты очень крутая. Славя рассмеялась. Тихо, сквозь слёзы. — Ты тоже. Ульяна подскочила к Славе, обхватила её руками, прижалась. Славя присела, обняла девочку, и я видел, как Ульяна шепчет ей что-то на ухо. Славя кивнула, погладила её по голове. — Я вернусь, — сказала она. — Обещаю. Ульяна кивнула, вытерла слёзы. Алиса подошла ко мне. Остановилась в шаге, посмотрела снизу вверх. Рыжие волосы растрёпаны, лицо чумазое, под глазом синяк — откуда только взялся? — но глаза горят. — Ты это... — она замялась, опустила глаза, потом снова подняла. — Я правда рада тебя видеть. И что у тебя вроде... всё, ну, по твоему видку не скажешь, что хорошо, конечно... ну, неплохо... или плохо... но ты по крайней мере живой. Алиса была в своей манере. Сбивчиво, путаясь, пытаясь спрятать за словами то, что чувствовала на самом деле. Я улыбнулся. — Ну знаешь... видок у тебя тоже так себе. Она фыркнула, и в этом фырканье мелькнуло что-то прежнее, знакомое. — Ну ты и дерзкий, Печорин. Она помолчала секунду, потом добавила тише, серьёзнее: — Спасибо тебе за всё. Я хотел сказать что-то, но она не дала. — Не знаю насчёт Слави... — она ехидно посмотрела на Славю, которая стояла в углу с Ульяной, и я заметил, как Славя закатила глаза, но улыбнулась. — Та ещё стерва с манией величия. А вот по тебе я точно скучать буду. — Алиса... — я сделал шаг к ней. — Что вы задумали? Что вы хотите сделать? Она посмотрела на меня. И улыбнулась. Не той привычной усмешкой, которой прикрывала страх, а по-другому. Твёрдо. Решительно. Почти весело. — Не волнуйся, Миш. Виола говорит, что мы делали это много раз. Наверное, она не врёт. Я ж дубликат, мне больше семи дней помнить не положено. Она подмигнула. — Но обещаю, в этот раз я превзойду сама себя. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Слова застревали в горле. Потому что она стояла передо мной — чумазая, растрёпанная, с синяком под глазом, в грязной пионерской форме, с этой своей вечной улыбкой, которая прятала всё. И я знал, что она не боится. Не потому что ей не страшно. А потому что она выбрала не бояться. — Алиса, — сказал я. — Ты... ты не должна... — Знаю, — перебила она. — Но хочу. Она шагнула ко мне, обняла. Коротко, быстро, по-детски. Я почувствовал, как её пальцы сжались на моей куртке, как она уткнулась лицом мне в плечо. — Бегите уже, — сказала она, отстраняясь, и в голосе её снова появилась привычная ехидца. — А то опоздаете. Я кивнул. Потому что слов не было. Потому что всё, что я мог сказать, было слишком маленьким для того, что она сделала. — Славь, — Алиса повернулась к ней. — Ты только это... не теряй его, ладно? А то потом ищи тебя по всему лесу. — Постараюсь, — улыбнулась Славя. — Ульяна, — Алиса посмотрела на девочку. — Ты со мной? Ульяна кивнула, вытерла нос рукавом. — С тобой. Виола взглянула на часы. — Вам пора. Работаем по сигналу. Мы вышли из заброшенного лагеря, и лес сразу принял нас в свои объятия — утренний, свежий, пахнущий хвоей и нагретой корой. Славя шла впереди уверенно, не глядя на карту, будто знала этот путь с закрытыми глазами. Я едва поспевал за ней. — Слушай, Славь, — окликнул я, перепрыгивая через корягу. — А у тебя есть план, как остановить эту… ну, шеститонную махину? — Есть, — она не обернулась, но я услышал в её голосе улыбку. — Это будет не сложно. Дубликат-водитель запрограммирован никому не причинять вреда. По идее, мы просто встанем у него на пути, и он остановится. — По идее? — я ускорился, поравнялся с ней. — То есть ты не уверена? Она покосилась на меня, и я заметил, как дрогнули её губы. — У тебя есть другой план? Я задумался. В голову ничего не приходило, кроме идиотских вариантов вроде «перегородить дорогу деревом» или «кричать громче». — Ну… — протянул я, ускоряясь, чтобы поравняться с ней. — Может, подумаем насчёт какого-нибудь препятствия? Дерево там повалить, камень какой-нибудь… — То есть ты полагаешь, что моя красота и милый взгляд не ослепят водителя? — она бросила на меня быстрый взгляд, и я увидел, как в её глазах заплясали чёртики. — Серьёзно? — Насчёт твоей не уверен, — я изобразил глубокую задумчивость. — А вот моя, по идее, должна сработать. Славя хмыкнула. Громко, смешно, Я не сдержал улыбки. — Ладно, ладно, — поднял я руки в примирительном жесте. — Мне не к чему пополнять ряды фанатов. Ограничимся деревом. — Деревом, — кивнула она, и я заметил, как уголки её губ дрогнули. — Дерево — это хороший план. Надёжный, как швейцарские часы. Давай ты повалишь... а я посмотрю со стороны. У меня есть швейцарский ножик. К новому году должен управиться. Она повернулась ко мне, и в её глазах заплясали чёртики. — Хотя с твоим уровнем удачи, ты окажешься под ним. — Справедливо, — пожал я плечами, пряча улыбку. Она хотела что-то добавить, но вдруг её лицо стало серьёзным. Мгновенно, будто кто-то щёлкнул переключателем. — Доберёмся до места, посмотрим. Возможно, там есть сухостой. — Сухостой? — переспросил я, ускоряя шаг, чтобы поравняться с ней. — Сухие деревья, — пояснила она, не глядя на меня. — Они легче валятся. Иногда достаточно просто толкнуть. Остальное время мы шли молча. Лес вокруг жил своей жизнью — где-то стучал дятел, в кустах шуршало что-то мелкое, ветер шевелил кроны, и этот привычный, мирный шум казался почти издевательским на фоне того, что нас ждало впереди. Мы изредка переглядывались — коротко, без слов. Славя смотрела на меня так, будто хотела убедиться, что я ещё здесь, рядом. Я смотрел на неё, чтобы убедиться, что она не исчезнет. Иногда она останавливалась, поднимала руку, и я замирал, вслушиваясь. Но лес молчал. Или говорил о своём, не о нас. Потом она опускала руку, и мы шли дальше. С каждым шагом меня постепенно накрывало плохое предчувствие. Оно поднималось откуда-то из глубины, из той части сознания, которая не слушает доводов разума, которая знает раньше, чем успеваешь подумать. Я старательно гнал его прочь. Перебирал в голове план: выбежать на дорогу, встать перед автобусом, заставить водителя остановиться. Всё просто. Всё логично. Водитель запрограммирован не причинять вреда. Он остановится. Мы подошли к краю леса. За ним начиналось поле — широкое, пустое, поросшее высокой жёлтой травой, которая клонилась к земле под утренним ветром. А в нескольких сотнях метров, за полем, темнела полоса трассы. Гладкая, пустая, она уходила в обе стороны, теряясь в утренней дымке. — Пришли, — сказала Славя, и я услышал в её голосе облегчение. Она остановилась на опушке, оглядываясь. Я замер рядом. — У нас ещё есть время, — продолжила она, кивнув куда-то в сторону. — Лагерь в двух километрах на юг. Будем ждать вон в тех зарослях, — она показала на густые кусты орешника, что росли чуть в стороне от дороги. — В них нас не должно быть видно с дороги. Я кивнул, собираясь двинуться туда, но она вдруг взяла меня за руку. — Кстати, насчёт твоего плана... — она замялась, и в её голосе появилось что-то, чего я не ожидал. Неуверенность. — А ну-ка пойдём. Она пошла по краю леса в сторону, откуда должен был появиться автобус. Я — за ней. Ей видней. Мы шли недолго. Минут пять, может, чуть больше. Трава под ногами становилась мягче, земля — влажнее, и я вдруг почувствовал, как ноги начинают вязнуть в чём-то липком, податливом. — Болото? — спросил я, глядя на тёмную, хлюпающую под ногами жижу. — Не совсем, — Славя остановилась, оглядываясь. — Старая вырубка. Здесь когда-то была дорога, но после дождей её затопило. А теперь — трясина. Она нагнулась, подняла длинную, сухую ветку и воткнула её в землю перед собой. Ветка ушла вниз легко, почти без усилия, и я услышал, как где-то глубоко, под слоем мха и гнилой листвы, хлюпнула вода. — Неглубоко, — заметил я — Неглубоко, — согласилась Славя, но она уже не слушала меня. Её взгляд скользнул по краю трясины, остановился на деревьях, которые росли здесь странно — кривые, сухие, без веток, без листьев. Серые стволы торчали из земли, как пальцы мертвецов. Она подошла к одному, провела ладонью по коре. Дерево даже не качнулось. Она перешла к другому — чуть толще, чуть выше. Осмотрела его, прикинула что-то в уме, и вдруг толкнула плечом. Легко, почти небрежно, будто проверяла, насколько оно прочное. Дерево с треском рухнуло. Я даже не успел отступить — оно упало в нескольких шагах от меня, подняв тучу сухой пыли и прелых листьев. Я смотрел на него, потом на Славю, пытаясь понять, как эта хрупкая, чумазая, уставшая девушка умудрилась повалить ствол, который я, кажется, не сдвинул бы и с помощью трактора. — Ты хотел дерево, — сказала она, отряхивая руки, и в её голосе слышалась улыбка. — Вот тебе дерево. Тащить его сам будешь. Я подошёл к стволу, обхватил его руками. Он был лёгким — неестественно лёгким, будто внутри не осталось ничего, кроме трухи и воздуха. Я поднял его без труда, перекинул через плечо. — Гнилое, — сказал я, чувствуя, как под пальцами проминается кора. — Сухостой, — поправила она. — Я же говорила. Они сами падают, стоит только толкнуть. Положим его поперёк дороги. Если повезёт, он остановится, чтобы его оттащить. Я подхватил ствол поудобнее, и мы пошли в сторону орешника. Первые метров сто дерево казалось лёгким, почти невесомым. Я даже подумал, что Славя права — сухостой, труха, ничего тяжелее воздуха. Но потом плечо начало ныть, пальцы затекли, и каждый шаг давался всё тяжелее. Ствол был громоздким, неудобным, он норовил выскользнуть, цеплялся за ветки, заставлял меня пятиться и ругаться сквозь зубы. Я, конечно, не показывал виду. Шёл ровно, стараясь не сбивать дыхание, не сбавлять шаг. Славя шла впереди, иногда оглядываясь, но я делал вид, что всё в порядке. — Дерево не потерял? — бросила она через плечо, и в её голосе слышалась улыбка. — Очень смешно, — ответил я, перехватывая ствол, который снова норовил соскользнуть. Мы вышли на дорогу. Я опустил ствол, выпрямился, чувствуя, как ноют плечи, как гудит спина. Славя подошла, помогла развернуть его, и мы вместе уложили бревно поперёк просёлочной дороги — так, чтобы оно перекрывало обе колеи. — Хватит? — спросил я, отступая. — Должно хватить, — она оглядела ствол, прикинула что-то в уме. — Достаточно, чтобы водитель остановился. Мы отошли к орешнику, спрятались в густых зарослях. Листья смыкались над нами, как занавес, скрывая от дороги, от солнца, от всего мира. Я присел на корточки, чувствуя, как дрожат ноги. Славя стояла рядом, всматриваясь в пустую ленту трассы Виола Скамейка была холодной. Или это просто мне казалось? Я сидела на площади, подложив под себя край халата, и смотрела на памятник Гранину. Бронзовый, величественный, он возвышался над лагерем, над этим утром, над всем, во что я когда-то верила. Ульяна сидела рядом, вжавшись в мою руку. Её пальцы теребили край пионерской формы, и я чувствовала, как она дрожит. Не от холода — от страха. — Не бойся, — шепнула я, хотя сама боялась. Она не ответила. Только кивнула. Лагерь был погружён в тишину. Не ту мирную, утреннюю, что бывает, когда просыпается природа. А ту, тяжёлую, давящую, которая опускается на место, где творятся страшные вещи. Где-то за домиками слышался смех — грубый, пьяный, чужой. ЧВКшники развлекались. И крики. Короткие, обрывистые, чужие. Пионеры. Я сжала зубы. Не сейчас. Нельзя. Часы на запястье показывали 7:55. Пять минут до взрыва. Пять минут до того, как всё или закончится, или начнётся заново. Площадь была пуста. За последние полчаса здесь прошёл только один наёмник — грузный, с автоматом на груди. Он даже не взглянул на нас. Дубликаты прошли несколько раз — пионеры младших отрядов, с пустыми лицами, невидящими глазами. Они шли по своим делам, не замечая ничего вокруг. Хорошо. Тем лучше. Я перевела взгляд на люк у постамента памятника. Там, внизу, в темноте, ждала Алиса. Я не слышала её, не видела, но знала — она там. Рыжая, дерзкая, бесстрашная. Та, что не побоялась пойти в лес за Славей. Та, что не побоялась вернуться. Я снова посмотрела на часы. 7:56. — Сейчас, — сказала я. — Через минуту ты дашь сигнал. Она кивнула, и я почувствовала, как её пальцы сильнее сжали мой рукав. Смех за домиками стих. Крики тоже. Тишина стала гуще, плотнее, будто сам лагерь затаил дыхание. Лагерь затаил дыхание. Тишина стала густой, плотной, почти осязаемой. Даже смех ЧВКшников стих, даже крики пионеров оборвались. Будто всё вокруг замерло в ожидании. Я взглянула на часы. 7:58. — Пора, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Ульяна кивнула и поднялась со скамейки. Маленькая, почти незаметная в этом сером утре, она подошла к памятнику, остановилась у постамента. На секунду замерла, оглядываясь — никого. Потом нагнулась и бросила в люк камешек. Маленький, заранее заготовленный. Он стукнул о металл где-то внизу, и звук этот показался мне оглушительным в тишине. Ульяна выпрямилась и как ни в чём не бывало вернулась ко мне. Сев рядом, она снова вцепилась в мой рукав, и её пальцы дрожали. — Молодец, — шепнула я, не глядя на неё. Из люка показалась рыжая голова. Алиса вылезла бесшумно, как кошка. В руках у неё был пакет — обычный, полиэтиленовый, какие дают в столовой. Я знала, что внутри. Уголь. Селитра. Фитиль. Мы собирали их всю ночь. Алиса двигалась собранно и уверенно. Как будто делала это не в первый раз. И правда — не в первый. Только прошлые разы она не помнила. Но тело помнило. Руки помнили. И это было страшнее, чем если бы она дрожала. Она опустилась на колени у постамента, развязала пакет. Я видела, как её пальцы быстро, привычно достают свёртки, раскладывают их у основания памятника. Как она проверяет фитиль, подтягивает его, чтобы горел ровно. У Алисы всё заняло минуту. От силы — полторы. Я услышала, как щёлкнула зажигалка. Короткий, сухой звук, который разнёсся по площади громче любого крика. Алиса поднялась, быстрым шагом вернулась к люку и прыгнула вниз, даже не взглянув на нас. Только рыжая макушка мелькнула в темноте — и всё. Я выдохнула. Взяла Ульяну за руку. — Пошли. Мы не побежали. Шли спокойно, не привлекая внимания, туда, где за домиками начиналась дорога к баракам. Сзади, где-то в глубине площади, тикали секунды. Мы отошли на безопасное расстояние. Домики, за которыми мы укрылись, скрывали нас от площади, но я всё равно пригнулась, выглядывая из-за угла. — Прикрой ушки, дорогая, — ласково сказала я Ульяне, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании. Она улыбнулась — озорно, почти весело, будто мы не на войне, а играем в какую-то игру. Потом поднесла ладони к ушам и зажмурилась. Я тоже зажмурилась. На секунду. Взрыв разорвал тишину. Грохот был таким, что, казалось, земля содрогнулась, а воздух стал плотным, как бетон. Он ударил по ушам, по груди, по каждой клетке, заставив меня пошатнуться и вцепиться в стену домика. Над площадью поднялось огромное облако — чёрное, густое, жирное. Пыль активированного угля, смешанная с землёй и осколками, взметнулась к небу, закрывая солнце. Памятник пошатнулся. Бронзовый Гранин закачался, будто не мог решить, падать ему или нет. А потом рухнул. Медленно, величественно, как подкошенное дерево. Грохот от падения был почти таким же сильным, как от взрыва. Я стояла, прижимаясь спиной к стене, и смотрела на это облако, на эту пыль, на этот символ всего, что Гранин построил. И улыбалась. Иронично, горько, но улыбалась. Потому что он пал. Потому что мы смогли. Ульяна открыла глаза. Уши она так и не прикрыла — ладони только делали вид. Её глаза были полны восторга, такого чистого, детского, что у меня защемило сердце. — Вот это круто!!! — закричала она, подпрыгивая на месте. Я не успела ответить. С площади донёсся крик — сначала один, потом ещё, потом целый хор голосов. Суматоха, паника. Кто-то бежал, кто-то звал на помощь, кто-то ругался матом. ЧВКшники, пионеры, вожатые — все смешалось в этом чёрном облаке, которое медленно оседало на землю. В лагере начиналась паника. Пионеры выбегали из домиков, натыкаясь друг на друга, и с ужасом смотрели в сторону площади, где над крышами поднималось чёрное облако. Мелькали наемники — кто-то бежал к месту взрыва, кто-то, наоборот, пытался навести порядок, но у них ничего не получалось. Шум, суета, крики страха и — странное дело — смех. Кто-то смеялся, не выдержав напряжения. Или от ужаса. Я шла сквозь эту толпу, крепко держа Ульяну за руку. Люди расступались передо мной — медик в белом халате, вся в пятнах, но с лицом, не выражающим ничего, кроме испуга. Хорошо, что они не видели моих глаз. Хорошо, что я научилась врать. Мы дошли до барака. Охранник стоял у двери, в недоумении глядя на дым, поднимающийся над лагерем. Автомат висел на груди, пальцы нервно постукивали по цевью. Он явно не знал, что делать: бежать к месту взрыва или оставаться на посту. Я сделала лицо жалобным, испуганным. Всхлипнула для убедительности — получилось натурально, потому что внутри меня всё тряслось. — Там взрыв! — закричала я, подбегая к нему. — Я видела! Блондинка! Она побежала в лес! Охранник уставился на меня, не понимая. — Какая блондинка? — Не знаю! — я заломила руки. — Она что-то кричала, а потом... потом... Ульяна подскочила с другой стороны. Её голос дрожал, но я-то знала — это не от страха. — Там кошмар! — выпалила она. — Все бегут, а она... она... Охранник переводил взгляд с меня на неё, с неё на меня. Он не слышал смешинки в её голосе. Не видел, как блестят её глаза. Для него мы были просто женщиной и девочкой, напуганными до смерти. — Никуда не уходите, — сказал он наконец, поправляя автомат. — Я посмотрю. Он побежал к площади, тяжело топая сапогами. Я проводила его взглядом, считая шаги. Десять, двадцать, тридцать. Достаточно. — Жди здесь, — шепнула Ульяне. — Если кто идёт — свистни. Она кивнула, вжавшись в стену барака. Я достала ключ. Дверь открылась с тихим скрипом, и я шагнула внутрь. Внутри пахло сыростью, потом и чем-то ещё — тоской, наверное. Или страхом. Ротман сидел в углу, скорчившись на мешках. Он был похож на статую — серый, неподвижный, с пустыми глазами. Я даже испугалась на секунду — не опоздала ли? — Быстро! Уходим! — сказала я, хватая его за руку. Он дёрнулся, будто очнулся от долгого сна. Глаза сфокусировались на моём лице, и я увидела, как возвращается жизнь в это измождённое, избитое тело. Ротман поднялся — быстро, почти молниеносно, как будто и не сидел в анабиозе всё это время. — За мной, — сказала я, выходя из барака. Он вышел следом. Я закрыла засов — на всякий случай, чтобы никто не заметил отсутствия сразу. Ульяна уже ждала, пританцовывая на месте от нетерпения. — Бежим, — сказала я. Мы побежали к лесу. Втроём — я, Ротман и маленькая девочка, которая верила, что мы всё делаем правильно. За спиной оставался лагерь — клуб дыма над площадью, крики, смех пионеров, суета наёмников. Шум становился всё тише, глуше, пока не растворился в утреннем воздухе. Лес принял нас. Прохладный, тенистый, пахнущий хвоей и уходящей ночью. Я остановилась только когда деревья сомкнулись за нами плотной стеной. Я остановилась только когда деревья сомкнулись за нами плотной стеной. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, но я заставила себя дышать ровно. Ротман стоял рядом, опираясь рукой о ствол берёзы. Ульяна вцепилась в мой рукав и не отпускала. — Это вы всё организовали? — спросил он, и в его голосе звучало удивление. — Ради бесполезного старика вроде меня? Зачем? Я посмотрела на него. На его измождённое лицо, на седые волосы, на руки, которые дрожали. На глаза — уставшие, но живые. — Анатолий, лагерь в руках Гранина. — Я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Тут творится кошмар. Мне удалось найти Михаила и Славю. Я взглянула на часы. Стрелки показывали 8:03. — Если всё хорошо, они должны уже проснуться. Возможно, они что-то предпримут. Ротман покачал головой. Грустно, тяжело, будто я сказала что-то наивное. — Мы не должны рассчитывать на них, — сказал он. — Они прекрасные люди. Оба. Но то, с чем они имеют дело... выше головы не прыгнешь. Да и это не их война, Виола. Не они за это ответственны, и не они должны за это отвечать. Вся ответственность лежит на мне. — Вы знаете, как остановить Гранина? — спросила я, хотя уже догадывалась, что он скажет. — Знаю, — он кивнул. — И могу. Но я вижу только один выход из сложившейся ситуации. Как по мне, он очевиден и для вас. «Совёнка» не должно существовать. Он попал в очень опасные и безумные руки. Ульяна, стоявшая рядом, побледнела. Её глаза расширились, и она вцепилась в меня ещё сильнее. — Даже если и так... — голос её дрогнул, — что мы можем предпринять? Ротман посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — может быть, жалость, может быть, благодарность. — Вы ничего не можете, дорогая моя, — сказал он мягко. — Вы сделали более чем достаточно. Всё, что мне нужно от вас, — это координаты «Лебедя». Дальше предоставьте всё мне. — Анатолий... — начала я. — Главное, — перебил он, и голос его стал твёрже, — постарайтесь сесть на автобус. Я молчала. Смотрела на него и не знала, что сказать. Ульяна смотрела на меня, и в её глазах был ужас. — Я покажу дорогу, — сказала я наконец. — Но мы идём с тобой. — Нет, — он покачал головой. — Это опасно. Я не могу рисковать вами.  Нет, — он покачал головой. — Это опасно. Я не могу рисковать вами. — Координаты, Виола, — голос его стал твёрже. — Дайте мне координаты. Я колебалась. Мысли метались, натыкались друг на друга, разбивались. А если он не справится? А если система убьёт его? А если это действительно единственный выход? — Послушайте, — сказала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Вы уверены, что сможете? Вы точно знаете, что там? Там совершенно новая система управления. Ротман усмехнулся. В этой усмешке мелькнуло что-то от того старого Ротмана, каким я его помнила — уверенного в себе, почти самоуверенного. — Уверяю вас, солнце моё, я обойду любую систему. Это место создано мной, и никто лучше меня его не знает. Я посмотрела на Ульян. Она стояла, вцепившись в мою руку, и в её глазах был такой ужас, что у меня сжалось сердце. Она смотрела на меня, и я читала в этом взгляде всё: страх, надежду, отчаяние. — Я понимаю ваши чувства, Виола, — продолжил Ротман, и голос его стал мягче. — Поверьте, я испытываю боль не меньше вашей. Я считал их всех своими детьми. И очень ими горжусь. Он замолчал на секунду, глядя куда-то вдаль, сквозь деревья, сквозь время. — Но моё наследие должно исчезнуть. Я долго об этом думал, и это решение далось мне очень нелегко. Но это единственный правильный выход. Вы, как и я, хотите искупить вину. Вам осталось до этого полшага. — Погодите, — вдруг вмешалась Ульяна. Голос её дрожал, но в нём звучало что-то новое — не детское, не испуганное. — Что вы задумали? Я не успела ответить. Виола присела перед девочкой, взяла её за плечи. В её глазах блестели слёзы — редкие, прозрачные, которые она сдерживала так долго, как только могла. — Не сейчас, солнце моё, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Не сейчас. Ульяна смотрела на неё, потом на Ротмана. Он стоял в трёх шагах, молчаливый, терпеливый. В его глазах не было сомнений. Только то, чему она не могла дать имя. — Квадрат 74, — сказала Виола, поднимаясь. — В дубе, за корой. Кнопка. Ориентируйтесь по гнезду кукушки. Возможно, придётся немного поискать. Ротман кивнул. Коротко, без слов. Посмотрел на Ульяну, на Виолу, перевёл взгляд на лес, который ждал его. — Берегите себя, — сказал он. И ушёл. Быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь. Лес принял его, сомкнул ветви за его спиной, и через секунду его уже не было видно. Минуту мы стояли в тишине. Лес шумел вокруг, утренний, свежий, почти мирный. Птицы перекликались где-то в кронах, ветер шевелил листву, и этот обычный, живой шум казался издевательством. Меня трясло. Мелко, неостановимо, будто внутри что-то сломалось. Я сжимала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, но дрожь не проходила. Слёзы катились по щекам, и я не вытирала их. — Только не говорите мне... — голос Ульяны дрожал, но в нём звучало что-то новое, не детское. — Не говорите, что он хочет уничтожить «Совёнок». Что он хочет нас всех убить. — Нет, солнышко, ты что... — я всхлипнула, слова путались, разбивались о комок в горле. — Ты его не так поняла... — Не держите меня за дуру! — Ульяна сорвалась на крик, и в этом крике было столько боли, что я вздрогнула. Она плакала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, но они всё текли и текли. — Я всё отчётливо слышала! Почему? Что мы вам такого сделали? Почему все хотят нас убить? За что? Я медленно опустилась на одно колено, положила руки на плечи девочке. Она дёрнулась, но не отстранилась. Только смотрела на меня — огромными, мокрыми, полными боли глазами. — Дорогая моя, — голос мой дрожал, срывался, но я заставляла себя говорить. — Никто не хочет... просто... просто так надо... Я всхлипнула. Слова кончились. Или их было слишком много. — Не переживай, — выдавила я из себя. — Всё будет хорошо. — Не врите мне! — Ульяна вырвалась, отшатнулась. Глаза её горели, слёзы текли по щекам, но в них появилась злость. — Не будет ничего хорошего! Она сжала кулаки. — Вы нас предали! Вы нас использовали! Вы это задумали с самого начала! Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Потому что это была правда. Потому что я действительно предала. Использовала. Задумала. — Ты не так всё поняла, Ульян, — продолжала врать я, чувствуя, как каждое слово впивается в горло. — Это не то, что ты подумала. Завтра приедет автобус, заберёт вас и отвезёт тебя домой. Всё будет хорошо. Я понимала, что она мне не верит. Её глаза — мокрые, красные, полные боли — смотрели на меня так, будто я говорила на незнакомом языке. Но правду я не могла сказать. Она просто не вырывалась из моего рта. Слишком страшная. Слишком тяжёлая. — Не врите... — голос Ульяны сорвался. — Перестаньте врать... Она вырвалась из моих рук, отшатнулась. Я хотела снова притянуть её к себе, но она не далась. — Нет у меня дома, — сказала она, и в этом голосе не было ничего детского. — «Совёнок» — мой дом. Мне Алиса всё рассказала. Я ей не верила. Думала, она поехала кукухой. А она была права. Ульяна отстранилась. Смотрела на меня, и в её глазах не было слёз. Только злость. Только боль. — Вы все знали, — сказала она тихо. — Знали, кто мы. Знали, что у нас нет прошлого. Что мы просто... просто куклы. Алиса говорила, что ты добрая, Виола. Что ты помогала нам. А ты... ты тоже врала. Я молчала. Потому что нечего было сказать. Потому что это была правда. — Я не хочу, чтобы «Совёнок» исчезал, — Ульяна сжала кулаки. — Я не хочу исчезать. Я хочу жить — голос Ульяны дрожал, но в нём звучала такая сила, что у меня перехватило дыхание. — Кто вы такая, чтобы решать за нас — существовать нам или нет? Кто!? Она сделала несколько шагов назад, сжав кулаки. Её глаза горели, слёзы высохли, осталась только злость. Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Шорох в кустах. Тяжёлый, быстрый. Я узнала бы эти шаги из тысячи. — Беги! — только и успела крикнуть я. — Беги быстро! Мы бежали. Лес мелькал перед глазами, ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я не сбавляла темпа. Ульяна бежала впереди — маленькая, быстрая, почти неуловимая. Я едва поспевала за ней. За спиной слышался тяжёлый топот. Минимум двое. Они не кричали, не стреляли — просто бежали, сокращая расстояние. Я чувствовала их дыхание. Их злость. — Быстрее! — крикнула я, хотя Ульяна и так бежала быстрее меня. И в этот момент я споткнулась. Корень, старая коряга, может, просто моя проклятая судьба. Я рухнула на землю, боль обожгла колено, ладони ободрались о кору. Я попыталась подняться, но нога не слушалась. — Беги! — крикнула я Ульяне. — Беги, не останавливайся! Она обернулась. На секунду. Её глаза — огромные, испуганные — встретились с моими. Я увидела в них страх. И что-то ещё. То, что я не могла разобрать. А потом она отвернулась и побежала дальше. Я выдохнула. С облегчением. С болью. Потому что она успела. Потому что она не остановилась. Я встала, опираясь на ствол берёзы, и почувствовала холодный ствол. Он упёрся мне в спину. Тяжёлый, чужой, неумолимый. — Стоять, — сказал голос за спиной. — Не двигаться. Я подняла руки. Не спеша, не сопротивляясь. — Мы её нашли, — сказал второй куда-то в рацию. — Женщина. Одна. Девочка ушла. Я молчала. Смотрела туда, где между деревьями мелькнула рыжая макушка Ульяны. Там, где она скрылась в чаще. Там, где, может быть, её не найдут. — Ведите её, — сказала рация. Миша и Славя Я сидел на корточках, прижимаясь спиной к веткам, и смотрел на пустую дорогу. Славя — рядом, почти касаясь плечом. Мы молчали. Напряжённо, тяжело, но молчали. Иногда я ловил её взгляд, она — мой, но слов не было. Зачем? Мы и так всё понимали. На часах 7:52. — Пора, — сказала Славя, и голос её прозвучал глухо, будто она сама не верила, что это начинается. Я кивнул. Вылез из кустов, подошёл к бревну, подхватил его. Тяжёлое, проклятое, но я справился. Перетащил поперёк дороги, поправил, чтобы лежало ровно, и вернулся в укрытие. — Достаточно? — спросил я, отряхивая руки. — Должно быть, — ответила она, не глядя на меня. Мы снова замерли. Тишина стала густой, почти осязаемой. Я смотрел на дорогу, на пустую ленту трассы, и ждал. Славя дышала рядом, и я чувствовал, как её пальцы сжимают мою руку. Вдалеке, со стороны лагеря, раздался взрыв. Глухой, тяжёлый, он прокатился над лесом, заставив вздрогнуть землю. Я переглянулся со Славей. — Похоже, это и есть сигнал, о котором говорила Виола, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. Не потому, что взрыв — это хорошо. А потому, что план работает. — Неплохой у неё был план, — усмехнулась Славя, и в её голосе появилась та самая знакомая нотка. — Им сейчас точно будет не до нас. — Как думаешь, что они взорвали? Она посмотрела на меня, и в её глазах заплясали чёртики. — Ставлю зарплату на памятник, — сказала она с ухмылкой. — Алиса и Ульяна этот трюк проделывают каждый цикл. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти домашнее. — Неплохой подарок для Гранина. Я хотел что-то ответить, но вдалеке послышался гул. Мотор. Автобус. — Идёт, — сказал я. — Идёт, — кивнула она. Из-за поворота показался автобус. Туристический «Икарус». Выглядел как новый — блестящий, чистый, с зеркальными стёклами, в которых отражалось утреннее солнце. В наше время такой увидеть — большая редкость. Я даже залюбовался на секунду. Славя немного привстала, я последовал её примеру. Мы оба смотрели на приближающуюся махину, и я вдруг понял, что что-то не так. Скорость. Она была слишком высокой. Я ожидал километров сорок, может, шестьдесят — обычная скорость для автобуса на просёлочной дороге. Но эта штука неслась так, будто дорога была пустой, будто не было ни поворотов, ни ям, ни нас с нашим бревном. Семьдесят. Восемьдесят. Может, все девяносто. — Славя, — сказал я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Вижу, — ответила она, и в её голосе появилась та самая сталь, которую я слышал в лесу. Автобус не собирался сбавлять скорость. Напротив, создавалось впечатление, что он её набирает. Гул мотора становился всё громче, всё ближе. Бревно на дороге — игрушка для такой махины. Он просто переедет его, даже не заметив. — Он не остановится, — сказал я. Автобус нёсся вперёд, не сбавляя скорости. Бревно, которое мы с таким трудом перетащили через всю дорогу, лежало прямо на его пути, но водитель, кажется, даже не заметил его. Хруст. Я не поверил своим глазам. Бревно разлетелось в щепки, как спичка. Щепки брызнули в стороны, несколько ударили меня в лицо, но я даже не почувствовал боли. — Чёрт, — выдохнул я. Я повернулся к Славе, чтобы сказать что-то — не знаю что, может, «бежим», может, «он сумасшедший». Но её рядом не было. Она уже стояла на дороге. — Славя! — заорал я. Она подняла руки вверх, махала ими, кричала что-то, но я не слышал слов — только гул мотора, который становился всё громче, всё невыносимее. Она пыталась остановить автобус. Руками. Своим телом. Своей глупой, безумной, отчаянной храбростью. Он не остановится. Я понял это, когда увидел, что автобус даже не дёрнулся. Он просто нёсся на неё, огромный, неумолимый, как судьба. Водитель за рулём смотрел прямо перед собой, не замечая ничего — ни её, ни меня, ни этого проклятого мира. Я побежал. Не помня себя, не видя ничего, кроме её фигуры на дороге. Ветки хлестали по лицу, ноги скользили по мокрой траве, но я летел, не чувствуя преград. Адреналин разгонял кровь, сердце колотилось где-то в горле, и я слышал только одно: «Успеть, успеть, успеть». Автобус был уже в двадцати метрах от неё. В десяти. В пяти. Прыжок. Я успел схватить её за руку, рвануть на себя, и мы рухнули в кювет, в грязь, в придорожную траву. Автобус пронёсся в сантиметре от нас, и я почувствовал, как ветер ударил в спину, как земля уходит из-под ног, как где-то рядом пролетают осколки гравия и щепки от нашего дурацкого бревна. Мы лежали в канаве, тяжело дыша. Я сжимал её руку и не мог вымолвить ни слова. Славя дышала рядом — часто, прерывисто, но живая. Целая. Я чувствовал, как колотится её сердце — или это моё? — и не мог разобрать, где кончаюсь я и начинается она. А потом я услышал этот звук. Резкий, противный, режущий уши. Визг тормозов. — Цела? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло, чуждо. — Цела, — ответила она, и я услышал в её голосе тот же страх, что колотился во мне. Мы лежали в грязи, тяжело дыша, и я не мог понять, где кончаюсь я и начинается она. Потом мы поднялись. Медленно, опираясь друг на друга, чувствуя, как дрожат ноги, как ноют рёбра, как кровь стучит в висках. Автобус стоял в пятидесяти метрах. Огромный, чужой, с открытой дверью. Из салона не доносилось ни звука. Никто не выходил, никто не звал на помощь. Тишина. Славя посмотрела на меня. Я — на неё. Мы переглянулись, и я прочитал в её глазах то же, что чувствовал сам: это не правильно. Это не по плану. — Идём? — спросил я. — Идём, — ответила она. Мы пошли к автобусу. Не спеша, осторожно, каждый шаг давался с трудом. Я сжимал её руку, она — мою. Время тянулось медленно, будто мы шли по дну океана, сквозь толщу воды. И вдруг из двери выпало тело. Оно рухнуло на землю, безвольно, как мешок с песком. Мужчина в синей форменной куртке, с нашивкой на рукаве, которую я не успел разглядеть. Лицо бледное, глаза закрыты, губы синие. Он не двигался. Может, без сознания. Может, труп. Водитель. Дубликат. Тот, кто должен был везти нас домой. Я хотел шагнуть к нему, но Славя схватила меня за руку. — Стой, — прошептала она. Из автобуса послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, неспешные. Из темноты салона показалась Женя. Я узнал бы её из тысячи. Библиотекарь. Вечно сонная, вечно недовольная. Но сейчас она была другой. Глаза горели, на губах играла злобная, торжествующая улыбка. Она перешагнула через тело водителя, не глядя на него, будто это был не человек, а мусор на дороге. — Как здорово, что мы вас тут встретили, — сказала она, и голос её сочился ядом. За её спиной появился боец. Автомат на груди, лицо скрыто балаклавой, глаза пустые. — Вас подвезти? Алиса Я сидела в старой комнате, той самой, где мы встречались несколько часов назад. Стены те же — обшарпанные, с выцветшими обоями. Пол те же — скрипучий, с прогнившими досками. Окно то же — выбитое, с растрескавшейся рамой, в которое лезет утренний свет. Я переводила дух. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, руки всё ещё сжимали край подоконника, хотя я уже давно не опиралась на него. В ушах всё ещё звенело — от взрыва, от бега по шахтам, от этого проклятого гула, который, казалось, преследовал меня даже здесь. Получилось. Я не верила, что получилось, но получилось. Взрыв был такой мощный, что на миг я испугалась — шахты обрушатся. Земля дрожала, с потолка сыпалась пыль, где-то вдалеке трещали балки. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни, и только одна мысль билась в голове: «Успеть, успеть, успеть». Успела. Я выдохнула, прикрыла глаза на секунду. В голове всё ещё гудело, но мысли потихоньку начинали проясняться. Это должно их здорово взбодрить. Отвлекающий манёвр что надо. Охрана сейчас, наверное, бегает по площади, как тараканы, когда свет зажигают. Гранин, если он там был, наверняка в бешенстве. Хорошо. Пусть злится. Чем больше он злится, тем меньше соображает. Миша и Славя уже должны были покинуть лагерь. Я подумала об этом и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти щемящее. Они успеют. Должны успеть. Автобус, точка перехвата, всё по плану. А если что-то пойдёт не так... нет, не пойдёт. Не сейчас. Я улыбнулась, сама не заметив как. Буду скучать. Особенно по Михаилу. Я представила его лицо — чумазое, с разбитой губой и синяком под глазом. Представила, как он шутит, когда всё идёт не по плану. Как ругается, когда не получается. Как смотрит на Славю, когда думает, что никто не видит. Он, конечно, придурок. Ещё тот. Со своим вечным «я справлюсь», со своей дурацкой привычкой лезть в самое пекло, с этой своей... добротой, что ли. Но храбрости и смекалки у него хоть отбавляй. Я открыла глаза, посмотрела в окно. Лес шумел, утренний, свежий, почти мирный. Где-то там, в той стороне, они сейчас, наверное, уже в автобусе.  — В чувство Алису приводит быстрый топот маленьких ножек. Я узнала бы эти шаги везде. Ульянка. Она влетела в комнату — растрёпанная, запыхавшаяся, с красными щеками. Я даже не успела спросить, что случилось, как она бросилась ко мне. Я поймала её, обняла, прижала к себе. — Получилось, Ульян! — закричала я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти радостное. — Правда, круто! Сработало! Я прижала её к себе сильнее и вдруг почувствовала, как моя рубашка становится мокрой. Я отстранилась, заглянула ей в лицо. Она плакала. Вся в слезах, размазанных по щекам, с дрожащими губами. — Алиса... — голос её срывался. — Беда... Ротман... этот старик! Он хочет нас уничтожить! Он идёт в бункер! Я замерла. — Виола нас обманула! — продолжала Ульяна, захлёбываясь словами. — Она взорвала памятник, чтобы выпустить этого безумного старика! Он сейчас идёт туда! Я сжала её плечи, заставляя смотреть на меня. — Так, Ульян, успокойся, — голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Где Виола? — Её схватили! — выпалила она. — Я смогла убежать! Ульяна всхлипнула, вытерла нос рукавом. — Алис! Он хочет всё уничтожить! Мы должны его остановить! Да что мы им плохого сделали? — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на заплаканное лицо Ульяны. — Да мы же вам только помогали.. За что вы так с нами? Почему нас просто нельзя оставить в покое? Я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли. Потом. Всё потом. — Так... Ульяна, успокойся, — я взяла её за плечи, заставляя смотреть на меня. — Ты же знаешь, где бункер? Веди меня к нему! Она кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. В её глазах появилась решимость — та самая, которую я видела, когда она бросала камешек в люк, когда шла со мной взрывать памятник, когда не боялась. — Знаю, — сказала она твёрдо — Тогда чего мы ждём? Я взяла её за руку, и мы выбежали из комнаты. Лес встретил нас утренней прохладой, запахом хвои и влажной коры. Птицы уже проснулись, заливались где-то в кронах, и этот мирный, обычный шум казался почти издевательским. Мы бежали, петляя между стволами, перепрыгивая через корни, не разбирая дороги. — Левее! — крикнула Ульяна, и я свернула, доверяясь ей. Она вела уверенно, будто знала этот путь с закрытыми глазами. Маленькая, быстрая, почти неуловимая. Я едва поспевала за ней. Мы бежали молча. Лес вокруг шумел, ветки хлестали по лицам, корни норовили подставить подножку, но мы не останавливались. Ульяна вела — уверенно, быстро, будто знала этот путь с закрытыми глазами. Я доверялась ей. Только иногда бросала взгляд на её затылок, на растрёпанные рыжие волосы, на то, как она петляет между стволами, и думала: как же она выросла. Как же она выросла за эти дни. Наконец мы поспели. Ульяна остановилась, тяжело дыша, и я замерла рядом. — Здесь, — выдохнула она, оглядываясь. Она подошла к старому дубу — огромному, раскидистому, с корой, покрытой мхом и лишайником. На секунду замерла, всматриваясь в ствол, а потом начала судорожно ощупывать кору, искать что-то, что я не видела. — Ну давай же, — прошептала она. — Где ты... Кора отодвинулась. Под ней оказалась кнопка — маленькая, металлическая, почти невидимая. Ульяна нажала. Земля рядом с нами дрогнула. Я отступила на шаг, чувствуя, как под ногами что-то гудит, как вибрирует почва. Из-под слоя мха и прелой листвы начал подниматься люк — тяжёлый, железный, с приваренной ручкой. Он открылся медленно, со скрежетом, будто не хотел нас впускать. Под люком виднелась лестница. Узкая, крутая, уходящая в темноту. — Только после вас, — сказала Ульяна, и в её голосе я услышала улыбку. Я кивнула. Шагнула вперёд, поставила ногу на первую ступеньку. Металл прогнулся под моим весом, но выдержал. — Держись за мной, — сказала я, начиная спуск. Она пошла следом. Мы спустились всего на несколько ступенек, когда люк над нами начал закрываться. Тяжело, медленно, отрезая дневной свет, оставляя нас в темноте, которую разгоняли только тусклые лампы на стенах. — Не бойся, — сказала Ульяна. — Виола говорила, так и должно быть. — Я не боюсь, — ответила я, хотя на самом деле боялась. Мы оказались в железном коридоре. Узком, длинном, с двумя дверьми по бокам. За ними — тишина. Только гул техники где-то впереди, только наши шаги, отдающиеся эхом от металлических стен. В конце коридора виднелся зал. Большой, ярко освещённый, весь обвешанный мониторами. Они мигали, переливались, показывали какие-то схемы, карты, цифры. В центре зала стоял пульт управления — огромный, с десятками кнопок и рычагов. За пультом кто-то сидел. Я узнала бы этот силуэт из тысячи. Сгорбленные плечи, седые волосы, руки, которые быстро, сосредоточенно печатают на клавиатуре. — Ротман, — выдохнула я. — Мы успели, — прошептала Ульяна. Я сжала её руку. И мы шагнули в зал. Ротман! Остановись! Мы знаем, что ты задумал. Тишина. Только клавиши щёлкают под его пальцами — быстро, ровно, сосредоточенно. Он даже не повернул головы. Не взглянул на нас. Будто мы были не людьми, а тенями, которых не существует. Я шагнула вперёд, чувствуя, как Ульяна сжимает мою руку. — Ты нас слышишь? — голос мой дрогнул, но я заставила себя говорить твёрже. — Ротман! Ничего. Он продолжал печатать. Мониторы вокруг него мигали, переливались, показывали какие-то схемы, коды, цифры. Я не понимала, что они значат, но чувствовала — каждая секунда приближает конец Ротман не реагировал. Вообще никак. Будто я говорила не с ним, а со стеной. Я взорвалась. — Ты слышишь нас, старик?! Я оглядела комнату, выхватывая взглядом каждый угол. Ящик. Пожарный. С красной надписью «Огнетушитель» и рядом — лом. Длинный, тяжёлый, железный. Я бросилась к нему, схватила, не чувствуя веса, и через секунду уже стояла над клавиатурой, занося лом для удара. — Тогда я тут всё уничтожу! Ротман подал голос. — Девочки мои, — сказал он тихо, устало, и я вдруг услышала в этом голосе то, чего не ждала. Боль. — Как жаль, что в этот момент вы оказались тут. — Перестань! — крикнула я, и голос мой дрожал, хотя я пыталась держаться. — Отстань от нас! Оставь нас в покое! Иди по своим делам! — Я бы очень хотел так поступить, — он не обернулся, но я видела, как его плечи опустились. — Даже больше, чем хочешь этого ты. Убивать собственное дитя своими руками. Своими руками уничтожать то, чему ты посвятил всю свою жизнь. Если бы ты, дорогая моя, только знала, с каким тяжёлым сердцем я это делаю. — Так не делай! — голос сорвался. — Зачем? Отстань от нас! Он покачал головой. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. — Боюсь, у меня нет другого выбора, дорогая Алиса. Я, ты, Ульяна, весь наш дорогой и любимый «Совёнок» оказались в руках очень, очень злых людей. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Ты же видела, дорогая моя, собственными глазами, что в нём происходило. Этим людям не ведомы такие понятия, как добро, гуманизм. Они только прикрываются этими словами, чтобы делать страшные вещи. Я опустила лом. Не до конца. Не бросила. Но опустила. — Подожди... — голос мой стал тише, неувереннее. — Но мы отобьёмся! Мы выкинем их отсюда! Ротман повернулся ко мне. В его глазах не было страха. Только та усталость, которую я видела у Виолы, когда она прощалась с нами. — Солнышко моё, это работает не так. Даже если мы их прогоним, они вернутся. А потом опять. И опять. Он замолчал. Перевёл взгляд на Ульяну, которая стояла в углу, прижавшись к стене. — Но и это не главное, дорогая. Через сутки, даже меньше, ты забудешь обо всём этом. О том, что случилось, о том, что происходит сейчас, о том, что было час назад и о том, что будет через тот же час. Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. — Ты забудешь меня, — продолжал он. — Забудешь Ульяну. Забудешь Виолу, Михаила, Славю. Забудешь, что мы здесь делали. Забудешь, что ты... — он запнулся, — что ты не просто кукла. — Неправда, — прошептала я. — Правда, Алиса... горькая правда, — ответил Ротман, и в его голосе не было торжества. Только усталость. Он повернулся к Ульяне. Девочка стояла у стены, вжавшись в неё, сжав кулаки, и смотрела на него огромными, испуганными глазами. — Солнышко, — сказал он мягко. — Напомни, пожалуйста, какое сегодня число и день недели. Ульяна моргнула. — Что за глупые вопросы? — Ну ответь, дорогая, напомни старику. Совсем я забыл. Она нахмурилась, перевела взгляд на меня, потом снова на него. — Да ты глупый, сам не помнишь, что ли? Ротман не ответил. Только смотрел на неё, терпеливо, спокойно. — А ты, Алиса, — сказал он, не оборачиваясь ко мне. — Сможешь помочь мне с этим лёгким вопросом? Я замерла. В голове вдруг стало пусто. Я попыталась вспомнить — какое сегодня число? День недели? Месяц? В горле пересохло. — Ульяна, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ответь ему. Она посмотрела на меня, потом на Ротмана. — Да что вы пристали... — голос её дрогнул. — Сегодня... сегодня... Она замолчала. Я видела, как она перебирает в голове, лихорадочно, отчаянно. — Лето, — сказала она наконец. — Просто лето. Ротман покачал головой. Не осуждающе, а грустно. — Алиса, расскажи какое-нибудь воспоминание из детства. Любое. Ну, кроме... двух. Как ты упала с велосипеда. И как ты напилась с девочками водки в подъезде. Я застыла. В голове вдруг стало пусто. Я попыталась вспомнить — ну хоть что-то. Как мы с Ульяной собирали ягоды? Как Славя учила меня играть на гитаре? Как в первый раз увидела Лену в библиотеке? Нет. Это было здесь. Это не детство. А до лагеря? Что было до лагеря? Пустота. Я смотрела на Ротмана, открывала рот, закрывала. Пальцы холодели, по спине бежали мурашки. — Вот видишь, дорогая, — сказал он тихо, и я увидела, как его глаза стали влажными. — Да и эти два воспоминания не принадлежат тебе. Тот, кто нас создал, когда-то загрузил их в тебя. Как программу. Как картинку. Их не было на самом деле. Ульяна всхлипнула. Я обняла её, но сама чувствовала, как дрожат руки. — Мы всегда были тут, — продолжал Ротман. — Всегда принадлежали этому месту. А это место принадлежало нам. Мы никому не мешали, были тут счастливы. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Но мы всего лишь тени. Тени людей, которые жили и живут сейчас в другом мире. Среди них есть хорошие, а есть плохие. У них есть прошлое, настоящее, будущее. Воспоминания. А у нас их нет. А то, что есть — это не наше. Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Потому что это была правда. Я знала это. Всегда знала. Просто не хотела себе признаваться. — Неправда, — прошептала я, но голос дрожал. — Я.… я помню, как... — Как что? — спросил он мягко. Я замолчала. Потому что не помнила. — Мы не настоящие, Алиса, — сказал он. — Но мы живые. И это самое страшное. Потому что живые хотят жить. А мы... мы не можем. Не по-настоящему. Ульяна заплакала. Громко, навзрыд, уткнувшись мне в плечо. — Не слушай его, — прошептала я, гладя её по голове. — Не слушай. — Я вынужден это сделать, — сказал Ротман, поворачиваясь к компьютеру. Голос его стал твёрже, хотя я слышала, как он дрожит. — От этого зависят судьбы тысяч, нет — миллионов людей. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Гранин, тот самый мужчина, что поставил себе памятник, хочет использовать лагерь. Хочет использовать нас для своих низких и аморальных целей. От этого зависят жизни. От этого зависит жизнь Михаила и Слави. Я смотрела на его спину, на седые волосы, на руки, которые снова замерли над клавиатурой. — Всё, что мы можем, — он повернулся ко мне, и я увидела его глаза — влажные, но спокойные, — это принести себя в жертву. Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова не шли. В горле стоял комок, слёзы подступали к глазам, и я не могла их остановить. — Я не хочу забывать, — выдохнула я. Голос сорвался, и я уже не пыталась его сдерживать. — Не хочу! — Я не хочу забывать, — выдохнула я. Голос сорвался, и я уже не пыталась его сдерживать. — Не хочу! — Алиса... — начал Ротман, но я не дала ему договорить. — В этом нет смысла! — закричала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Какой смысл в жизни, в которой нет никакого смысла? Зачем нас такими сделали? За что мы это заслужили? Я смотрела на него, на его усталое лицо, на седые волосы, на руки, которые дрожали. И не понимала. Не могла понять. — Мы же ничего плохого не сделали, — голос мой упал до шёпота. — Мы просто жили. Радовались. Дружили. Влюблялись. Разве этого мало? Разве этого недостаточно, чтобы иметь право на... на настоящее? На своё? Ротман молчал. Только смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что я отвернулась. — Мы не просили нас создавать, — сказала Ульяна. Голос её дрожал, но звучал твёрже, чем я ожидала. — Мы не просили нас оживлять. Мы не просили, чтобы у нас отнимали память каждую неделю. Мы просто... мы просто были. Она посмотрела на Ротмана, и в её глазах не было страха. Только та боль, которую я видела у себя в зеркале. — Вы хоть спросили нас? Хотите ли вы жить? Хотите ли вы помнить? Хотите ли вы... умирать? Ротман опустил голову. — Нет, — сказал он тихо. — Не спросил. Я создал вас, потому что мог. Потому что хотел. Потому что думал, что делаю доброе дело. А вышло... Он не договорил. — А вышло, что вы нас просто используете, — закончила за него я. — Сначала вы. Потом Гранин. Все используют. А мы... мы просто хотим жить. Я шагнула к нему, взяла за руку. Он вздрогнул, но не отстранился. — Мы не хотим умирать, — сказала я. — Мы не хотим забывать. Мы хотим... чтобы вы нас запомнили. По-настоящему. Не как код. Не как программу. А как... как людей. Ротман открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Сзади, где-то в коридоре, послышался звук открывающегося люка. Металлический скрежет, тяжёлый лязг засова. Я замерла. — Быстро! Прячьтесь! — гаркнул Ротман. Мы с Ульяной метнулись к углу, завалились за старый диван, стоящий у стены. Я прижалась к пыльной обивке, зажала Ульяне рот рукой, хотя она и так молчала. Только глаза её — огромные, испуганные — блестели в полумраке. Шаги. Тяжёлые, уверенные, по железному полу. Я выглянула из-за дивана и увидела его. Гранин. В сопровождении двух наёмников с автоматами. Он шёл неторопливо, оглядывая зал, мониторы, пульт. На его губах играла довольная, почти счастливая улыбка. — Анатолий Германович... какая неожиданность. Как вам наша новая система? Согласитесь, она бесподобна. Мы много лет работали над её модернизацией. Ротман даже не повернулся. Только продолжал что-то быстро печатать на клавиатуре. — Я бы не сказал, что она бесподобна, Владимир Ильич, — ответил он, и в его голосе прозвучала ледяная ирония. — Как по мне, весьма и весьма примитивна. Не более чем новый интерфейс на старом, придуманном ещё в восьмидесятых годах ядре. Вам бы следовало найти сотрудников получше. Или, — он сделал паузу, — почестнее. На мониторе, на центральном экране, замигала надпись: «Активировать код последнего цикла». Гранин помрачнел. Улыбка сползла с его лица. — Да, таких талантливых учёных, как в СССР, нам найти очень тяжело. Но скоро этому придёт конец. В новом обществе я сделаю образование важнейшим из институтов. А благодаря «Совёнку» дети полюбят учиться как никогда. Буквально десять лет, может, немного больше — и наша страна пополнится талантами. Он шагнул ближе к пульту, заложив руки за спину. — Мы снова начнём летать в космос, откроем новые горизонты. Это будет самое сильное и счастливое поколение. Это будет та самая «Эра милосердия», о которой вы так мечтали, Анатолий. А вы сейчас хотите эту мечту разрушить. Своими руками. Ротман наконец повернулся. Он смотрел на Гранина спокойно, без страха. — Владимир Ильич, не бывает счастья без свободы. Не бывает гуманизма без милосердия. А вам эти понятия чужды по своей природе. Вы говорите о милосердии? А то, что вы сделали с этим лагерем — это милосердно? Издеваться над пионерами, насиловать, глумиться. Это, по-вашему, милосердие? Гранин усмехнулся. — Дорогой мой, это всего лишь куклы. Я сжала кулак так, что ногти впились в ладонь. Ульяна рядом вздрогнула, но не издала ни звука. — А моим любимым подчинённым иногда нужно выпускать пар, — добавил Гранин. Ротман покачал головой. — Милосердие не делит на человека и кукол, на людей и животных, на расы и исповедания. Оно либо есть. Либо его нет. Гранин замер. На его лице мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, злость. — Вы наивны, Анатолий, — сказал он холодно. — Всегда были наивны. И это вас погубило. — Наивен... согласен, — Ротман кивнул, и в его голосе не было горечи. Только спокойная, усталая мудрость. — И романтичен. Даже в код активации последнего цикла я вложил немного романтики. Он повернулся к клавиатуре, пальцы замерли над кнопками. — «Прекрасное далеко», — произнёс он. — Помнишь такую песню? Я замерла. Слова отозвались где-то глубоко, хотя я не помнила, откуда их знаю. «Прекрасное далеко» — я прошептала про себя, запоминая. Как заклинание. Как молитву. — Я был наивен, полагая, что людей можно изменить, — продолжал Ротман, не глядя на Гранина. — Думал, что если дать им знания, если показать красоту, если научить милосердию... они станут лучше. Он покачал головой. — А сейчас я понимаю, что это не так. Люди не меняются. Они просто... раскрываются. Кто-то — как цветок. А кто-то — как язва. Гранин дёрнулся, но не двинулся с места. — Я вас помню, Владимир Ильич, — сказал Ротман, и в голосе его появилось что-то новое. Тёплое. Почти нежное. — Маленьким таким. Вы тут пробыли немного, не мало, но целый год. Он сделал паузу, глядя куда-то сквозь Гранина, сквозь время. — Вы были скромным мальчиком. Но я помню, как у вас горели глаза, когда вы играли в казаки-разбойники. Он замолчал на секунду, будто перебирал старые фотографии в памяти. — Вам нравилось быть казаком. Вы больше любили догонять, чем прятаться. А ещё вы любили выпытывать из пойманных, где прячутся остальные. Любили щипать их крапивой. Гранин дёрнулся, но не двинулся с места. Только кулаки сжались сильнее. — И как я теперь понимаю, — Ротман поднял голову, и в его глазах не было злорадства, только боль, — вы даже получали от этого удовольствие. Тишина повисла в зале, тяжёлая, как свинец. Даже мониторы, казалось, перестали мигать. — Прибывание в «Совёнке» стёрло вашу скромность, — продолжал Ротман. — Вы стали уверенным в себе. Стали амбициозным. А вот желание пытать крапивой... оно из вас никуда не делось. Гранин открыл рот, но Ротман не дал ему сказать. — Вы просто сменили крапиву на автоматы. На наёмников. На целую армию, которая делает за вас грязную работу. Но суть осталась той же. Вы всё тот же мальчик, который щиплет других, потому что сам боится, что его ущипнут. — Заткнись! — выкрикнул Гранин, и в этом крике я услышала то, чего не ожидала. Стыд. Или страх. Или что-то, чему я не могла дать имя. Ротман замолчал, глядя на Гранина. В его глазах не было ненависти. Только та усталость, которая бывает у людей, переживших слишком много. — Из детства пошла ваша жестокость, — сказал он тихо. — Оттуда пошло желание всеми управлять и контролировать. Он сделал паузу, будто собираясь с силами. — И надо отдать должное. Вы так много добились. Вы посвятили этому всю жизнь. Гранин молчал. Только смотрел на Ротмана, и в его взгляде я читала то, что он пытался скрыть. Страх? Стыд? Или что-то ещё, чему я не могла найти название. — Вы так хотели сюда вернуться, не так ли? — спросил Ротман, и в его голосе появилась горечь. — В «Совёнок». В место, где вы были счастливы. Где вы были просто мальчишкой, а не… не тем, кем стали. — Замолчи! — голос Гранина сорвался, но Ротман не замолчал. — Вы вернулись, — продолжал он. — Но не как тот мальчик, который бегал по лесу с криками «Казаки-разбойники». Вы вернулись как хозяин. Как тот, кто хочет владеть этим местом. Контролировать его. Использовать. Он покачал головой. — Но вы забыли, Владимир Ильич. «Совёнок» не игрушка. Это не инструмент для достижения ваших амбиций.  Хватит заниматься моим психоанализом! — перебил Гранин, и голос его зазвенел от злости. — Не будьте лицемером, Анатолий. Вы сами придумали использовать его как инструмент. Это была ваша идея. Ротман замолчал. На секунду. Только на секунду. — Моя, — сказал он тихо. — Признаюсь. Он опустил голову, и я увидела, как дрожат его плечи. — Но я осознал ошибку. Понял, что природу человека не изменить. Что такие вещи не могут пройти без следа. И что никто не может взять на себя ответственность за такое. Он поднял голову, и в его глазах не было оправдания. Только правда. — Я думал, что у моей системы нет жертв. Нет побочных эффектов. Но сейчас я смотрю на вас и понимаю: и тут я ошибался. Он сделал шаг к Гранину. Один шаг. Маленький, почти незаметный. — Жертвы есть. Он замолчал. Тишина стала густой, как тот туман, что стоял над лесом в первую нашу ночь. — Поэтому «Совёнок» не должен существовать, — сказал он. — Ни как инструмент. Ни как игрушка. Ни как памятник чужой мечте. Просто — не должен. — Анатолий Германович, — голос Гранина стал вдруг тихим, почти ласковым, — вы хотите оставить человечество без будущего. Вы хотите лишить его надежды. Того, что смогу дать ему только я. Ротман усмехнулся. Сухо, горько, без капли веселья. — Забавно. Ваша детская скромность сменилась манией величия. С чего вы взяли, что вы — тот, кто будет решать, что человечеству хорошо, а что плохо? И какое будущее ему необходимо? Гранин шагнул вперёд. Наёмники замерли, не двигаясь с места. — Большинство людей невежественны, — сказал он. — Вы и сами это прекрасно знаете. Их, как глупых овец, необходимо вести. Разве вы не считаете так же? — Возможно, когда-то и считал, — Ротман покачал головой. — Но это гордыня, друг мой. Вы возомнили себя Богом. У человечества будет будущее, и уверяю вас — и без ваших планов. — Я хочу мир, — сказал Гранин, и в его голосе появилась та самая одержимость, которую я видела у него на площади, когда он смотрел на свой памятник. — Мир, безопасный для всех. Мир, в котором человечество раскроет свой потенциал. Мир без войн, мир без преступлений. — И без свободы, — добавил Ротман тихо. Гранин замер. — Многие пытались, — продолжал Ротман. — Не у кого не получилось. Это не более чем утопия. Человечество не идеально и порочно. Понадобится ещё много лет, а может, и столетий, чтобы оно пришло к моей мечте — «Эре милосердия». Но оно должно дойти до этого само. Без моей и без вашей помощи. Он повернулся к клавиатуре. — Я запускаю последний цикл, Владимир Ильич. И пусть он станет последним. Для всех нас. — Ты не посмеешь, — прошептал Гранин, но в его голосе не было уверенности. — Уже посмел, — ответил Ротман. Он повернулся к клавиатуре, пальцы замерли над кнопками. Я видела, как он набирает код — быстро, уверенно, будто от этого зависела вся его жизнь. Так и было. Гранин достал из плаща пистолет. Я зажала рот Ульяне, потом себе. Ладонь онемела, но я не убирала. Нельзя было издать ни звука. Два выстрела. Громкие, резкие, они разорвали тишину зала, ударили по ушам, по стенам, по мониторам, которые на секунду мигнули. Ротман дёрнулся, схватился за грудь, но не упал сразу. Пальцы ещё успели нажать несколько клавиш. А потом он сполз вниз, оставляя на клавиатуре кровавые разводы. Я смотрела, как он падает. Как его руки, которые ещё минуту назад так уверенно печатали, безвольно повисают вдоль тела. Как голова склоняется набок, и глаза — уже пустые — смотрят куда-то в потолок. Гранин подошёл к нему. Остановился, глядя сверху вниз. — Мне было приятно сделать это второй раз, Анатолий Германович, — сказал он спокойно. — Эра милосердия скоро начнётся. Жаль, что вам не удастся её застать. Он убрал пистолет во внутренний карман пиджака и поправил воротник. В этот момент у него на поясе запищала рация. Голос — сухой, равнодушный: — Владимир Ильич, мы поймали троих. Мужик и две бабы. Наша учёная и та блондинка. Гранин улыбнулся. — Хорошо, молодцы. Ведите их на площадь. И приведите в «Лебедь» технаря. Тут один диверсант что-то нахимичил, трогать сам не буду. Он выключил рацию, оглядел зал, мониторы, пульт, тело Ротмана. Потом перевёл взгляд на диван, за которым мы прятались. На секунду мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Но он отвернулся. Мы лежали под диваном, вжавшись в пыльную обивку, и слушали, как затихают шаги. Тяжёлые, уверенные, они удалялись к выходу, и с каждым шагом в зале становилось всё тише. Лязгнул люк. Потом ещё раз — уже глуше, отдалённее. И наконец — тишина. Настоящая, густая, почти осязаемая тишина, которую нарушало только моё дыхание и всхлипы Ульяны, уткнувшейся мне в плечо. Её слёзы текли по моей руке, горячие, липкие, и я не вытирала их. Не могла. Рука затекла, пальцы онемели, но я не двигалась. Боялась, что если пошевелюсь — сломается что-то. Или я. — Ушли, — прошептала Ульяна. — Они ушли. Я не ответила. Только прислушалась к себе. К тому, что внутри. Пустота. Или страх. Или что-то ещё, чему я не могла дать имя. — Вылезаем, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, чуждо. Мы выбрались из-под дивана. Ульяна встала на колени, опираясь руками о пол, и я увидела её лицо — бледное, мокрое от слёз, с красными глазами. Она смотрела на меня, но не видела. Взгляд был пустым, остановившимся, будто она была не здесь, а где-то далеко, в месте, куда не доходит боль. Я подошла к пульту. К телу Ротмана. Он лежал на спине, раскинув руки, и его глаза — уже пустые — смотрели в потолок. На груди — тёмное, быстро расползающееся пятно. Под ним — лужа крови, которая медленно растекалась по металлическому полу, добираясь до ножек стула, до проводов, до моих ботинок. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Старик, который создал этот мир. Который дал нам жизнь. Который хотел нас убить. И который умер, чтобы мы могли... что? Выбраться? Исчезнуть? Начать всё заново? — Всё кончилось, Алис, — голос Ульяны прозвучал тихо, надорванно, будто она сама не верила в свои слова. — Мы... нас не уничтожат?. — Нет, Ульян, — сказала я, и голос мой стал твёрже, чем я чувствовала. — Ничего не кончилось. Ротман... этот старик... он был прав. Ульяна замерла. — В каком смысле — прав? — спросила она, и в её голосе появился страх. — Алис, он хотел всё уничтожить. Я повернулась к ней. Она стояла в трёх шагах, маленькая, испуганная, сжавшаяся в комок, но смотрела прямо на меня. — Хотел, — кивнула я. — И он хотел поступить правильно. Ульяна открыла рот, чтобы сказать что-то, но не издала ни звука. — Мы не можем оставаться здесь, Ульян, — сказала я. — Не можем жить в этом аду, где каждую неделю нас лишают памяти. Где мы не знаем, кто мы. Где нас используют как... Я замолчала. Слова застревали в горле, жгли, как та крапива, которой Гранин в детстве щипал своих пленников. — Они хотят сделать из нас оружие, — голос мой упал до шёпота, но в этом шёпоте была сталь. — Хотят, чтобы мы помогали им промывать людям голову. Ульяна смотрела на меня, и я видела, как её лицо бледнеет с каждым словом. — Они хотят издеваться над нами, — продолжала я. — Владеть нами. Использовать нас. Как кукол. Как расходный материал. Как вещи, у которых нет ни прошлого, ни будущего, ни права сказать «нет». Я перевела дыхание. — Но мы не вещи, Ульян. Мы — живые. Мы чувствуем. Мы помним. Да, наши воспоминания — не наши. Да, нас создали. Но мы есть. Мы здесь. И мы имеем право выбирать. — Выбирать что? — спросила она тихо. — Свою судьбу, свой смысл — ответила я. — Не ту, которую нам навязывают. Не ту, в которой мы — пешки. А ту, которую мы выбираем сами. Даже если это — смерть. Ульяна молчала. Только смотрела на меня, и в её глазах я читала всё: страх, надежду, отчаяние, любовь. — Я не хочу умирать, — прошептала она. — И я не хочу, — сказала я. — Но я не хочу и жить в мире, где моя жизнь ничего не значит. Где мою память стирают каждую неделю. Где меня могут выключить, и никто даже не вспомнит, что я была. — Знаешь, Ульян, — сказала я, и голос мой дрогнул, но я не стала его сдерживать, — один человек мне сказал. Сказал, что не важно, кто я. Не важно, какое у меня происхождение. Я сама выбираю, кем я хочу быть. Я перевела дыхание. — И не важно, что говорят и думают другие. Я кукла... я никто... — я посмотрела на свои руки, на разбитые ногти, на царапины, которые оставили ветки, камни, этот проклятый лагерь. — Но я точно не хочу быть чьей-то игрушкой. Ульяна молчала. Только сжимала мою руку, и я чувствовала, как её пальцы дрожат. — Мне нужен смысл, — сказала я. — Если этот смысл — принести себя в жертву... если моя жертва поможет другим... то пусть оно будет так. — Алис... — начала она, но я не дала ей договорить. — Мы ничего не выбирали в этой жизни, Ульян. Нас создали. Нас запрограммировали. Нас заставили жить по чужим правилам. Но сейчас — сейчас у нас есть выбор. Я посмотрела на мониторы. На кнопку, которая должна была всё закончить. Или начать заново. — Я выбираю умереть, — сказала я. — Не как кукла. А как человек. Как Алиса. Как та, кто любила, дружила, злилась, плакала, смеялась. Как та, кто помнит. Даже если эти воспоминания — не мои. Они стали моими. Ульяна заплакала. Тихо, не всхлипывая, только слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — Мы исчезнем, да? — голос её дрожал, срывался. — Нас больше не станет? А как это, Алис? Как это — исчезнуть? Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Потому что не знала. Не знала, будет ли больно. Не знала, будет ли темно. Не знала, будет ли что-то после. — Я не знаю, солнышко моё, — сказала я наконец. — Не знаю. Но я знаю, что это правильно. Правильно для всех нас. Ульяна медленно опустилась на пол. Села, обхватив колени руками, и смотрела куда-то в пустоту. Её плечи дрожали, слёзы текли по щекам, но она молчала. — Я не хочу исчезать, — прошептала она. — Я не хочу всего этого. Я хочу играть в футбол. Хочу есть торт. Хочу радоваться жизни... Она замолчала на секунду, вытирая нос рукавом. — Но знаешь, — она подняла на меня глаза, красные, опухшие, полные боли, — я приму любое твоё решение. Каким бы оно ни было. Я кивнула. Не могла говорить. В горле стоял комок, слёзы подступали к глазам, но я заставила себя встать. Я подошла к монитору. Клавиатура была в крови, пальцы дрожали, но я заставила себя поднести их к кнопкам. Первое слово. «Прекрасное». Я набрала его медленно, почти по буквам, чувствуя, как каждая клавиша отдаётся в груди. Остановилась. Задумалась. Где-то в динамиках всё ещё играла музыка — тихо, едва слышно, будто издалека. — Ради Миши, — сказала я себе. — Ради этой дурацкой Слави. Ради Виолы, которая не бросила Ульяну. За Лену... Я перевела дыхание. — Мы куклы, — сказала я, и голос мой стал твёрже. — Но мы вам покажем. Никто больше не будет нас использовать. Мы больше не марионетки. Всего семь дней, чтобы осознать себя и найти смысл. Я хотела... я его нашла. Я набрала второе слово. «Далёко». И нажала большую кнопку — «Ввод». Монитор мигнул. На экране загорелась надпись: «Последний цикл активирован». Я смотрела на эти слова, и слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. Не могла. Я повернулась к Ульяне. Она сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на меня огромными, мокрыми глазами. Я подошла к ней, протянула руку. — Вставай, — сказала я. Она встала. Взяла меня за руку. Мы подошли к дивану, тому самому, за которым прятались. Сели. Я обняла её, прижала к себе, чувствуя, как её плечи трясутся. — Всё будет хорошо, — прошептала я. - Обещаешь? - Обещаю. Мы сидели на диване, обнявшись, и плакали. Вдвоём. Под звуки «Прекрасного далёка», которое играло где-то в динамиках, прощаясь с нами. Или провожая. Михаил Автобус трясло на ухабах, но я почти не чувствовал этого. Внутри всё замерло, сковало ледяной коркой. Славя сидела впереди, я — за ней. Между нами — два автоматчика с пустыми глазами, лица скрыты балаклавами, пальцы на спусковых крючках. Перед нами, на водительском месте, спиной ко мне, маячила Женя. Библиотекарь. Вечно сонная, вечно недовольная. Сейчас она сидела, откинувшись на спинку, и в зеркале заднего вида я видел её улыбку. Мерзкую, самодовольную, предвкушающую. — Не стоило тебе, Славя, сюда возвращаться, — сказала она, не оборачиваясь. Голос сочился ядом, и я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Славя молчала. Только смотрела в окно, на лес, который медленно сменялся полем, а потом — знакомыми очертаниями лагеря. Я видел, как напряжены её плечи, как побелели пальцы, сжимающие подлокотник. Автобус остановился перед воротами. Двери открылись с шипением, и я почувствовал, как холодный ствол упирается мне в спину. — Выходите, — сказал один из наёмников. Голос равнодушный, будто он не людей выгонял, а скотину из стойла. Славя поднялась первой. Медленно, не глядя на Женю, не глядя на автоматчиков. Шагнула к выходу, и я пошёл за ней, чувствуя, как ствол упирается между лопаток. Мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось высоко, заливая лагерь жёлтым, почти ослепляющим светом. Но краски казались блёклыми, выцветшими, будто мир вокруг потерял половину своих оттенков. Нас вели через лагерь. Мимо домиков, мимо столовой, мимо скамеек, на которых мы когда-то сидели с Леной. Сейчас здесь было пусто. Только редкие пионеры — с пустыми лицами, остановившимися взглядами — провожали нас глазами, но никто не произнёс ни слова. — Быстрее, — толкнули меня в спину. Я прибавил шагу. Славя шла впереди, прямая, собранная, и я видел, как её кулаки сжаты, как побелели костяшки. Мы вышли на площадь. Она была полна. Наёмники, пионеры, вожатые — все смотрели на нас. В центре, на постаменте, где ещё вчера стоял памятник Гранину, теперь зияла пустота. Только обломки бронзы валялись у подножия, и я узнал среди них руку, отлитую из металла, всё ещё сжатую в кулак Посреди площади, тоже под дулом автомата, стояла Виола. Её халат был в пятнах — крови, грязи, может, ещё чего-то, о чём я не хотел думать. Лицо бледное, под глазами синяки, губы разбиты, но она держалась прямо. Смотрела перед собой, не мигая, и в её взгляде не было страха. Только та усталость, которую я видел у людей, переживших слишком много. В толпе зевак, среди пионеров с пустыми лицами, стоял Шурик. Я узнал его по очкам — они съехали набок, стекло треснуло, но он не поправлял. Он смотрел на Виолу, и я видел, как дрожат его руки. Как он переминается с ноги на ногу, будто хочет броситься к ней, но не может. Боится. Или знает, что бесполезно. Я перевёл взгляд на пионеров и ужаснулся. На многих были синяки, кровоподтеки, ссадины. Кто-то стоял, сжимаясь, будто ожидал удара. Кто-то смотрел в землю, не поднимая глаз. Кто-то плакал — беззвучно, только слёзы текли по щекам, и никто не вытирал их. Среди них я разглядел Электроника. Стоял с фингалом под глазом, губа разбита, но живой. Надо же — пережил зомби-апокалипсис. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не ожидал. Не страх, не злость. А что-то похожее на надежду. Или на просьбу. — Встать в ряд! — рявкнул наёмник, толкая меня в плечо. Я шагнул вперёд, встал рядом со Славей. Она не обернулась, но я видел, как дрогнули её плечи. — И ты туда же, — наёмник кивнул Виоле. Она шагнула, встала, с другой стороны, от Слави. Мы стояли втроём — частный детектив, учёный и биолог, — под прицелом автоматов, посреди площади, где ещё недавно возвышался памятник человеку, который считал себя богом. Мы стояли на площади. Минуту, две, три, пять. Тишина. Только лёгкий шелест ветра в кронах деревьев да редкие всхлипы в толпе — кто-то из пионеров не выдерживал напряжения. Даже птицы, казалось, затихли, будто понимали, что сейчас решится всё. И тут на площадь вышел Гранин. Величественно, медленно, в сопровождении охраны — двое наёмников с автоматами, третий с рацией. Он шёл, заложив руки за спину, и его ботинки чеканили шаг по плитам, отбивая ритм, от которого у меня сжалось сердце. Он остановился у обломков памятника, посмотрел на бронзовую руку, всё ещё сжатую в кулак, и покачал головой. Вздохнул. Потом медленным, выверенным шагом направился к нам. — Славя... — сказал он, останавливаясь в трёх шагах. — Славяна... Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не мог дать имя. Восхищение? Уважение? Или просто игра? — Вы очередной раз доказали мне, что вы лучшая из лучших. Вам удалось уложить трёх моих лучших бойцов. Фёдор Иванович вас хорошо подготовил, отлично воспитал. Славя усмехнулась. Горько, криво, как умела только она. — Жаль, что о вашем воспитании так не скажешь. Гранин сделал вид, что не заметил. Улыбнулся, покачал головой, будто она сказала что-то милое, но незначительное. — Вы правда такая наивная? — он шагнул ближе. — Вы правда думали, что вам удастся улизнуть? Вы правда думали, что получится угнать автобус? Он усмехнулся. — Это смешно, дорогая. Так смешно. Он обвёл взглядом нас — меня, Славю, Виолу, толпу. — Вы не учите уроки. Я же вам уже говорил: я всегда думаю на несколько шагов вперёд. Гранин сделал паузу, давая словам осесть в тишине. Потом покачал головой, будто разочарованный родитель, глядящий на нашкодившего ребёнка. — Такая храбрость, такой ум — и так бездарно их использовать. Как жаль, что вы отказываетесь от моего предложения. С таким талантом вы бы стали королевой новой эры милосердия. Вы бы стали свидетелем новой эпохи. Да что уж там — вы бы приложили руки к её созданию. Он шагнул ближе к Славе, заглядывая ей в глаза. — А что выбрали вы? За что вы решили так отчаянно бороться? За мнимые идеалы о свободе? Славя молчала. Только смотрела на него, и в её глазах не было страха. Гранин повернулся к Виоле. Подошёл, остановился в шаге. — Виола... дорогая моя, как вы меня разочаровали. Вы были одной из лучших моих сотрудников. Я до сих пор не понимаю, что вывело вас на кривую дорожку. Он сделал паузу, изобразив на лице озабоченность. — Неужели вас купили мои недоброжелатели? Сколько они вам заплатили? Или... или вас завербовали спецслужбы? Может, вам угрожали? Голос его стал почти ласковым, но от этой ласковости у меня побежали мурашки. — Что вас могло заставить изменить моим идеалам? Виола подняла голову. Она смотрела на него спокойно, без страха. — Совесть, — сказала она коротко. — Но вы, полагаю, о таком не слышали. Наёмник, стоявший за её спиной, не дожидаясь команды, ударил её прикладом в живот. Виола согнулась, выдохнула со свистом, но не упала. Удержалась на ногах, опираясь на колено. — Совесть, — повторил Гранин, и в голосе его появилась насмешка. — Какое красивое и бесполезное слово Из толпы выбежал Шурик. Я даже не сразу понял, что происходит. Мелькнули очки, сбившийся набок галстук, руки, сжатые в кулаки. Он бросился на наёмника, который ударил Виолу, — нелепо, отчаянно, как мальчишка, который впервые полез в драку, не понимая, что делает. — Шурик, нет! — крикнула Виола, но было поздно. Наёмник легко, почти играючи, скинул его с себя. Шурик отлетел, ударился спиной о плиты, но попытался встать. Наёмник не дал. Приклад опустился ему на лицо — один раз, коротко, без лишней жестокости. Просто и эффективно. Очки разлетелись в дребезги. Стекла брызнули в стороны, и я увидел, как по лицу Шурика потекла кровь — из носа, из разбитой губы, из рассечённой брови. Губа за секунду стала в два раза больше, и он дышал ртом, хрипло, тяжело, но не стонал. Гранин смотрел на это с лёгкой, почти мечтательной улыбкой. Будто наблюдал за представлением, которое поставили для него одного. Шурик лежал на плитке, раскинув руки, и смотрел в небо мутными, уже невидящими глазами. Кровь растекалась под его головой тёмной лужей, смешиваясь с осколками стёкол. — Кажется, я велел вам отправиться в «Лебедь», — сказал Гранин, и голос его стал холодным, как лёд. — Вы, кстати, Александр, далеко не любимый мой сотрудник. Но надо вам отдать должное: вы были преданы и исполнительны. Он сделал шаг к Шурику, остановился, глядя сверху вниз. — Скажите, ваш маленький акт героизма этого стоил? Наёмник, не дожидаясь команды, ударил Шурика в живот. Тот выгнулся дугой, хватая ртом воздух, но не издал ни звука. — Скажите, стоил он того? — повторил Гранин. — Хватит! — вырвалось у Виолы. — Прошу, перестаньте! Он вас не предавал. Это моя вина! Гранин подошёл к ней вплотную. Остановился, заглядывая в глаза. — А это я наказываю не его, — сказал он тихо, почти ласково. — Это я наказываю вас. Все должны понимать: в первую очередь пострадают близкие. Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Кстати, об этом. Он наконец посмотрел на меня. Он наконец посмотрел на меня. В его глазах — холодный, оценивающий взгляд, от которого по спине побежали мурашки. Но я не отвел глаз. Не сейчас. — Мне показалось... или вы для нашей любезной Славяны представляете особый интерес? — он сделал паузу, усмехнулся. — Нет, нет, вы не подумайте, я не хочу лезть в чужую личную жизнь... — У меня много фанаток, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, даже лениво. — Есть из кого выбирать. Гранин приподнял бровь. — Так это вы меня избивать сейчас начнете? — я усмехнулся, чувствуя, как внутри всё сжимается, но зная, что нельзя показывать страх. — Вы может, поторопитесь? А то я скорей умру от ваших пафосных речей. Кровь из ушей скоро польется. Он не ответил. Только кивнул наёмнику, стоящему за моей спиной. Я не успел даже вздохнуть. Удар пришёлся в живот — резкий, сильный, выбивающий воздух из лёгких. Я согнулся пополам, хватая ртом пустоту, и рухнул на землю, на холодные плиты площади. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги, и я услышал собственный голос — откуда-то издалека, будто не я это сказал: — Вот кто меня за язык тянул... — прохрипел я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но Славя уже рванулась ко мне. — Миша! — взвизгнула она, но я выставил руку — резко, почти грубо. Остановил её на полпути. Показал пальцами: «Стой. Не подходи». Она замерла, сжав кулаки, и я увидел, как дрожат её губы. Гранин смотрел на нас с лёгкой, почти мечтательной улыбкой. — Михаил... вот ваша мотивация для меня останется загадкой. Вы же могли дальше влачить свою никчёмную жизнь. Могли спокойно спиваться, никому не мешая. Искать своё счастье на дне бутылки. Он кивнул в сторону Слави. — А эта белобрысая стерва лишила вас такой прекрасной возможности. Создала столько проблем. А вы всё стоите и стоите с ней. Я не понимаю. Я выпрямился. Медленно, опираясь на колено, чувствуя, как ноют рёбра, как пульсирует боль в животе, но я заставил себя встать. — Вот тут я с вами соглашусь, — сказал я сквозь хрип, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Стерва она ещё та. Славя дёрнулась, но я не посмотрел на неё. — Но она мне должна машину починить, — я перевёл дыхание. — Ту самую, которую сломала. Это достаточная для вас мотивация? Гранин замер. На его лице мелькнуло что-то, чему я не мог дать имя. Удивление? Раздражение? А потом он рассмеялся. Громко, искренне, почти по-настоящему. — Михаил, а вы мне нравитесь, — сказал Гранин, и в его голосе появилось что-то новое. Теплота? Ирония? Или просто очередная игра. — В других обстоятельствах я бы даже с удовольствием взял вас к себе на работу. Скажем, начальником службы безопасности. Я стоял, согнувшись, держась за живот, и чувствовал, как боль пульсирует в такт сердцу. Но я заставил себя выпрямиться. — Плохая идея, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спросите у моей начальницы. Я редко прихожу на работу вовремя. Перегар такой — живых выносит. Вечно жалуюсь на маленькую зарплату. С обеда, так вообще, бывает, не возвращаюсь. Я перевёл дыхание. — А вы со своими утопическими идеями об эре милосердия наводите на меня такую тоску, что я бы, наверное, в кабинете повесился. Гранин замер. На его лице мелькнуло что-то — удивление, раздражение, а может, даже уважение. Но я не стал ждать реакции. Несмотря на ужас ситуации, мне показалось, что Славя прыснула. Коротко, тихо, но я услышал. Даже на лице Виолы, бледном, измученном, мелькнула еле заметная улыбка. — Вы невежественны, Михаил, — сказал Гранин, и в голосе его появилась та самая ледяная нотка, от которой у меня по спине побежали мурашки. — Вы прекрасный представитель той самой овцы, которой нужен пастух. Вы смеётесь над тем, чего даже не можете осознать. Он шагнул ко мне, и я почувствовал, как Славя рядом замерла. — Ну как же так? Человек, который жизнь посвятил борьбе с преступностью, не может хотеть мира, где нет преступлений? Где не нужно бояться за себя, за близких, за будущее? Где каждый ребёнок будет в безопасности? Я смотрел на него. На его глаза — безумные, горящие, полные какой-то странной, почти религиозной веры. — Я хочу мира без преступлений, — сказал я. — Но не такого. — А какого? — он усмехнулся. — Какого вы хотите, Михаил? Того, где каждый сам за себя? Где сильный пожирает слабого? Где прав тот, у кого больше денег, связей, стволов? — Я хочу мира, где люди сами выбирают, какими им быть, — ответил я. — Где они могут ошибаться, падать, вставать и идти дальше. Где свобода — не пустой звук, а то, ради чего стоит жить. Гранин покачал головой. — Красивые слова, — сказал он. — Но за ними — пустота. Потому что люди не умеют выбирать. Они выбирают то, что легче. То, что выгоднее. То, что не требует усилий. А когда им дают настоящую свободу, они бегут от неё, как от чумы. Он развёл руками. — Я хочу дать им то, что им действительно нужно. Безопасность. Порядок. Смысл. Я хочу сделать их счастливыми. — Не бывает счастья без свободы, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость. Холодная, выверенная, давно забытая. — И никому ты счастья не дашь. Посмотри вокруг. Много ты тут видишь счастливых людей? Я обвел взглядом площадь. Пионеры — с пустыми лицами, с синяками, со слезами. Наёмники — с автоматами, с пустыми глазами, с руками, которые умеют только убивать. — А Вова? — я кивнул в сторону Шурика, который лежал на плитке, прижимая руки к животу, и не мог встать. — И это всё твоя работа. Твоих рук дело. Гранин молчал. Только смотрел на меня, и в его глазах я видел что-то, чему не мог дать имя. — Да ты и сам несчастен, — продолжал я. — Вон памятник себе построил. Чтобы что? Доказать самому себе, какой ты великий? Я усмехнулся. — Да всё, что у тебя есть, — это государственные деньги, которые ты получаешь от таких же ничтожных, как ты. Получаешь их за убийство и воровство чужих идей. Идей людей талантливых, спорных, но талантливых. Я сделал шаг вперёд. Наёмники напряглись, но я не обращал на них внимания. — А это всё вокруг тебя — мишура, — сказал я. — И не стоит оно ничего. Гранин смотрел на меня с ненавистью. Настоящей, глубокой, такой, которую не спрятать за улыбкой. Я видел, как эти слова укололи его в самое сердце. Но он быстро взял себя в руки. Улыбнулся — той самой ледяной улыбкой, от которой у меня побежали мурашки. — Так вы это уже остановили экзекуцию? — спросил он, оглядываясь на наёмников. — Я уже несколько минут не получаю ни одного удара. Безобразие. Гранин усмехнулся, подошёл к Славе. Остановился, рассматривая её, как рассматривают картину в музее — отстранённо, оценивающе, без тени живого интереса. — Я уже немного ранее это сказал, но повторюсь, — он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали довольные бесенята. — Лучшее наказание — это наказание не самого человека. Это наказание его близких. Он заложил руки за спину и начал расхаживать по площади, будто читал лекцию. — Знаете ли вы, Михаил, как Иван Грозный казнил изменников? Он не убивал их сразу. Нет. Он сначала казнил их родных. Детей. Жён. Родителей. А потом уже — их самих. Чтобы они видели, чтобы чувствовали, чтобы понимали: страдать будет не только тот, кто совершил преступление. Страдать будут все, кто ему дорог. Он остановился, посмотрел на меня. — И это, знаете ли, очень эффективный метод. Проверено веками. Он кивнул в сторону Шурика, который всё ещё лежал на плитке, прижимая руки к животу. — Но в вашем случае физическое наказание — это ерунда. Это вон для таких, как он. Он перевёл взгляд на Славю. — Я хочу вашей даме показать другое. Показать, какой вы жалкий на самом деле. Он сделал паузу. — Михаил... как вам удалось выбраться из лагеря забытых? — Так там это... — я усмехнулся, — маршрутки ходят. Гранин не засмеялся. Только покачал головой, будто я сказал что-то невыносимо глупое — Правда ходят? — переспросил он, и в голосе его появилась та самая ледяная насмешка. — Ну тогда нет смысла вас отправлять туда обратно, верно? А то вдруг вы вернётесь и начнёте снова утомлять меня вашим сарказмом. Он достал из пальто рацию. Короткую, чёрную, с тускло блестящей антенной. — Как слышно? — сказал он в неё. — Объект К-14 видите? Давайте его на принудительную эвакуацию. Быстро. Наступила тишина. Полная. Кромешная. Такая, в которой не слышно даже собственного дыхания. Я видел, как Славя что-то кричит, как она рвётся ко мне, но наёмник держит её за плечи, не отпускает. Видел озадаченную Виолу, лежащего в крови Шурика, который пытался приподняться на локтях. Видел пионеров, которые смотрели на меня пустыми, невидящими глазами. Видел лица наёмников — безразличные, равнодушные, будто происходящее их не касалось, Видел довольного Гранина. Но я не слышал ни звука. А потом в ушах заиграла музыка. Прекрасная, тягучая, знакомая до боли. Та самая, что играла на нашей свадьбе. Та самая, что звучала в бункере, когда я шёл за светом. Я обернулся. Белый свет. Тёплый, обволакивающий, манящий. Он лился откуда-то из-за спин наёмников, из-за площади, из-за самого воздуха, и я чувствовал, как он зовёт меня. Как манит. Как обещает покой. Из этого света выходила она. Сначала я увидел её руку — тонкую, белую, с аккуратными пальцами, которые когда-то гладили мои волосы. Кисть, знакомая до каждой морщинки, до каждого изгиба. На безымянном пальце — кольцо, то самое, которое я надел ей в день нашей свадьбы. Оно блеснуло в белом свете, и у меня перехватило дыхание. Потом — плечо. Изгиб шеи, такой родной, что я мог узнать его с закрытыми глазами. Локон волос, упавший на лицо. Я помнил, как убирал его, когда она спала. Помнил, как она смеялась, когда я целовал её в макушку. А потом она вышла целиком. Платье — лёгкое, белое, то самое, в котором она была на нашей свадьбе. Я помнил, как ткань струилась, когда она шла по проходу. Помнил, как её руки дрожали, когда она брала меня за руку. Помнил, как она шептала: «Я люблю тебя». Она улыбалась. Той самой улыбкой, от которой у меня когда-то ёкало сердце. Той, которую я видел во сне каждую ночь. Той, которую никогда не смогу забыть. Глаза её сияли — тем самым светом, что лился отовсюду. Нестерпимо ярким, но не обжигающим. Тёплым, как её ладони, когда она касалась моего лица. — Миша, дорогой... — голос её обволакивал, убаюкивал, заставлял забыть обо всём на свете. — Какой же ты уставший. Она протянула ко мне руки. Я знал эти руки. Помнил, как они пахли — цветами и чем-то ещё, неуловимым, её собственным. Помнил, как они дрожали, когда она впервые сказала «да». Помнил, как гладили меня по голове, когда я болел. Помнил, как сжимались в кулаки, когда она злилась. Я стоял на месте и смотрел на неё. И не мог налюбоваться. — Иди ко мне, — сказала она. — Мы так давно не виделись. Я так скучала. Я сделал шаг. Потом ещё один. Земля под ногами стала мягкой, невесомой, будто я шёл не по плитам площади, а по облакам. Каждый шаг давался легко, будто я плыл по воздуху, будто не существовало ни боли, ни страха, ни этого проклятого лагеря. Только она. Только её голос. Только её руки, протянутые ко мне. — Иди, — шептала она. — Иди, Миша. Я жду. Я поднял руку. Пальцы дрожали — не от холода, не от страха, а от того, что я слишком долго этого ждал. Слишком долго. Все эти месяцы одиночества, пустоты, бессмысленных попыток забыть её лицо, её голос, её запах. И вот она здесь. Настоящая. Живая. Наши пальцы почти касались. Ещё мгновение — и я бы почувствовал её тепло. Её ладонь — мягкую, тёплую, с тонкими пальцами, которые когда-то гладили мои волосы. Её запах — цветы и что-то ещё, неуловимое, её собственное. Её присутствие — то, чего мне так не хватало все эти ночи, когда я лежал в пустой квартире и смотрел в потолок, считая секунды до рассвета. Ещё мгновение — и всё закончилось бы. Боль, сомнения, страх. Всё. Я почувствовал, как земля под ногами становится зыбкой, будто я стоял не на площади, а на краю бесконечности. Свет лился отовсюду — тёплый, золотистый, он проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь мысли, стирая всё, что было до. — Иди ко мне, — шептала она. — Мы так давно не виделись. Я так скучала. Я знал. Я тоже скучал. Скучал по её голосу, по её смеху, по тому, как она морщила нос, когда злилась. Скучал по её рукам, которые обнимали меня, когда мне было плохо. Скучал по её глазам — серым, с зелёными крапинками, которые видели меня насквозь. — Я здесь, — прошептал я. — Я здесь. Она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня когда-то ёкало сердце. Той, которую я видел во сне каждую ночь. Той, которую никогда не смогу забыть. — Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала, что ты придёшь. Я шагнул ближе. — Я всегда знала, что ты придёшь. Я шагнул ближе. Свет стал ярче, музыка — громче. Её пальцы почти касались моих. Ещё мгновение — и я бы утонул в этом тепле, в этом покое, в этом обещании вечного забвения. Я сжал кулак. И сделал шаг назад. — Миша? — голос её дрогнул, и в этом дрожании я услышал то, чего не слышал никогда. Растерянность. Боль. Страх. — Миша, ты что? Я смотрел на неё. На её лицо — любимое, родное, которое снилось мне каждую ночь. На её глаза — серые, с зелёными крапинками, в которых сейчас стояли слёзы. На её губы — чуть приоткрытые, будто она хотела что-то сказать, но не решалась. Слова давались с трудом. Каждое из них впивалось в горло, как осколок стекла. Я чувствовал, как они царапают изнутри, как рвут связки, как застревают где-то в груди, не давая дышать. — Я так скучал по тебе, дорогая, — сказал я, и голос мой сорвался. — Да... и скучаю... и буду скучать. Всегда. Она шагнула ко мне, протянула руку. — Тогда зачем?.. — начала она. — Но наша с тобой история подошла к концу, — перебил я. Слова упали между нами, как камень. Тяжёлые, холодные, неумолимые. — Нет, — прошептала она. — Нет, Миша. Не говори так. Я закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояла она — её улыбка, её смех, её руки, которые держали меня, когда мне было плохо. Я вспомнил нашу первую встречу, наше первое свидание, наш первый поцелуй. — Ты навсегда останешься в моём сердце, — сказал я. — Но я не могу вернуться. Я не могу остаться с тобой. — Я не могу остаться с тобой, — сказал я, и голос мой дрогнул, но я не стал его сдерживать. — Почему? — она шагнула ко мне, протянула руку, но я не взял её. — Ты выбрала быть счастливой, — ответил я. — Быть счастливой без меня. И я надеюсь, что ты будешь счастлива. Я искренне тебе этого желаю. — Миша... — начала она, но я не дал ей договорить. — В моём сердце навсегда останется место для тебя, — продолжал я. — Но я не вправе принуждать тебя быть со мной. Счастье без свободы не бывает, дорогая. Она смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы. — Дорогой, нет! — вырвалось у неё. — Не уходи. Пожалуйста. Я покачал головой. — А теперь прошу меня извинить, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё разрывалось на части. — Твой бывший муж опять вляпался в историю. Там какой-то дед с манией величия хочет стране мозги промывать, а мне и официальных новостных каналов достаточно. Я развернулся и шагнул прочь. — Миша! — крикнула она. — Миша, не уходи! Пожалуйста! Я не обернулся. Не мог. Если бы я увидел её лицо ещё раз, если бы посмотрел в её глаза, я бы не ушёл. Я бы остался. Навсегда. — Миша! — её голос становился тише, будто она уходила куда-то далеко, в другой мир, в другую жизнь. — Прощай, — прошептал я одними губами. Свет погас. Музыка оборвалась. Я стоял на площади, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы текут по щекам, как сердце разрывается на части, как где-то глубоко внутри умирает что-то важное, что держало меня все эти годы. Свет погас. Музыка оборвалась. Мир вернулся — серый, холодный, с запахом пыли и крови, с криками и шорохами, с плитами площади под ногами. Я стоял на том же месте, где и был. Только внутри что-то изменилось. Сломалось. Или, наоборот, срослось заново. На моём лице — слёзы. Я почувствовал их только когда ветер коснулся щёк, холодный, колючий. Быстро вытер их рукавом, стараясь, чтобы никто не заметил. Я поднял голову. Славя стояла в трёх шагах. Её глаза — огромные, влажные — смотрели на меня одновременно с восхищением, удивлением и радостью. Она не улыбалась. Она просто смотрела, и в этом взгляде было всё — и боль, и надежда, и любовь. Виола — та, чьё лицо я привык видеть спокойным, даже в самые страшные моменты — замерла, и её глаза стали шире раза в два. Она смотрела на меня так, будто видела призрак. А Шурик... Шурик поднялся. Он стоял на коленях, опираясь на руку, но поднялся. Лицо в крови, очки разбиты, губа разбита, но он улыбался. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь всё — улыбался. Я перевёл взгляд на Гранина. Он стоял, прижав рацию к уху, и лицо его исказилось — от уверенности к недоумению, от недоумения к ярости. — Что значит — отправили?! — заорал он в рацию. — Он передо мной, идиоты! Рация трещала в ответ, но я не разбирал слов. — Он передо мной! — повторил Гранин, и голос его сорвался. — Я смотрю на него! Вы что, ослепли? Наёмники стояли в недоумении. Переглядывались, пожимали плечами. Автоматы опустились — не до конца, но уже не нацелены в нас. Я сделал шаг вперёд. — Блин... если бы я хотел таких же ощущений, я бы пошёл в ночной клуб, — сказал я, но я всё равно не мог остановиться. — Красавицы, дымовые пушки, больная голова и пустой кошелёк... У Гранина сдали нервы. Я видел это по его глазам — в них погасла та ледяная насмешка, что держала его всё это время. Осталась только злость. Голая, животная, не контролируемая. — Ладно, Михаил, — сказал он, и голос его дрожал. — Вы снова смогли меня удивить. Он сделал паузу, будто собирался с мыслями. — Ну ладно, не будем изголяться. Сделаем это по старинке. Он достал из пальто пистолет. Чёрный, тяжёлый, с глушителем. Я видел такие в кино. Никогда не думал, что буду смотреть в дуло вживую. Он направил его на меня. — Прощайте, Михаил, — сказал Гранин. — Жаль, что мы не стали друзьями. Алиса В бункере было тихо. Слишком тихо. Только мониторы гудели — ровно, убаюкивающе, будто ничего не случилось. Будто Ротман не лежал в луже крови у пульта. Будто время не истекало. Будто мы не ждали конца. Я сидела на диване, прижавшись спиной к пыльной обивке, и смотрела в потолок. Ульяна лежала у меня на коленях, свернувшись калачиком, и её плечи иногда вздрагивали. Она не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И страх. И какая-то странная, липкая усталость, от которой хотелось закрыть глаза и никогда не открывать. — Ты не злишься на меня, дорогая? — спросила я. Голос прозвучал глухо, будто я говорила не с Ульяной, а с самой собой. Ульяна пошевелилась, подняла голову. Её глаза — красные, опухшие — смотрели на меня без страха. С усталостью. С чем-то, чему я не могла дать имя. — Злюсь, — сказала она тихо. — Немного. Но я тебе верю. Мы поступили правильно. Мы же сделаем лучше для всех? Я хотела сказать «да». Хотела улыбнуться, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но слова застревали в горле. — Для всех, дорогая, — ответила я. — Для всех. Я случайно перевела взгляд на мониторы. Они висели на стенах, как глаза огромного, молчаливого зверя. Десятки экранов, на которых мелькали тени, фигуры, цифры. Я не обращала на них внимания. Не хотела знать, что происходит наверху. Но один монитор привлёк моё внимание. На нём что-то двигалось. Люди. Много людей. — Так, а это что? — я привстала, всматриваясь. Ульяна села рядом, проследила за моим взглядом. — Это какая-то система, — сказала она, пожимая плечами. — Виола показывала. Отсюда можно увидеть почти весь лагерь. — Интересно, — протянула я, подходя ближе. Монитор показывал площадь. Ту самую, где ещё недавно стоял памятник Гранину. Сейчас там было пусто — только обломки бронзы валялись у подножия постамента. Я узнала их. Миша. Славя. Виола. — Ульян, — голос мой сорвался. — Иди сюда. Она подбежала, встала рядом, вглядываясь в экран. — Это они, — прошептала она. — Это Миша и Славя. — И Виола, — кивнула я. Они стояли на площади, под прицелом автоматов. Пионеры с пустыми лицами смотрели на них, наёмники держали оружие наготове. Я видела, как Миша что-то говорит, как Славя сжимает кулаки, как Виола стоит, опустив голову, но не сломленная. — Алис, — Ульяна схватила меня за руку. — Что они с ними сделают? — Не знаю, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается страх. — Но мы должны что-то сделать. — Что мы можем? — голос её дрожал. — Мы здесь. А они там. Я смотрела на экран. На Мишу, который стоял, выпрямившись, и даже через монитор я чувствовала его силу. На Славю, которая сжимала кулаки и смотрела прямо на Гранина. На Виолу, бледную, измученную, но не сломленную. Ульяна, ты не знаешь, что умеет эта штука? — я кивнула на пульт, на мониторы, на всё это хозяйство, которое гудело и мигало, будто издевалось над нами. — Мне Виола говорила ничего не трогать, — ответила Ульяна, и в её голосе появилась вина. — И я не трогала. — Послушная ты девочка, — я усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Но ты же наверняка наблюдала, слушала... Что ты помнишь? Ульяна задумалась. Я видела, как она перебирает в голове, лихорадочно, отчаянно. — Ну... эта штука... она может видеть лагерь, — начала она. — Но не весь. Куда-то передавать сообщения. Что-то записывать. Купол какой-то ставить и выключать. Она замолчала, собираясь с мыслями. — А ещё Виола говорила про какую-то систему безопасности. И про то, что монстры те появились из-за неё. У меня в голове что-то щёлкнуло. Система безопасности. Монстры. Те самые, что бродили по лагерю в ту ночь, когда Пионер устроил свой кровавый спектакль. Те, от которых мы бежали, прятались, боялись. — Ульяна, — сказала я медленно, чувствуя, как внутри разгорается безумная, отчаянная надежда, — ты маленький гений. Я повернулась к пульту. Кнопки, рычаги, сенсорные панели — всё это выглядело сложным, чужим, непонятным. Но я заставила себя не бояться. — Алис, — голос Ульяны дрожал, — ты же не хочешь... это же очень опасно? — У тебя есть другие идеи? — спросила я, не оборачиваясь. Она молчала. Я начала тыкать кнопки подряд. Сначала хаотично, наугад, надеясь, что что-то сработает. Мониторы мигали, переключались, показывали какие-то схемы, карты, цифры. Я ничего не понимала. — Так, — сказала я себе. — Спокойно. Не паникуй. Я попыталась уловить логику. Кнопки были сгруппированы по цветам, по секторам, по каким-то значкам, которые я не понимала. Но постепенно, очень медленно, картинка начала складываться. — Алис, — снова позвала Ульяна. — Подожди. Я нашла раздел «Система безопасности». Пальцы дрожали, когда я открыла его.  нашла раздел «Система безопасности». Пальцы дрожали, когда я открыла его. Экран мигнул, и передо мной появилась надпись — белые буквы на красном фоне, будто предупреждение, будто последнее китайское предупреждение перед тем, как всё рухнет. «Активация возможна только в случае объективной угрозы существованию системы. Все пользователи лагеря будут принудительно эвакуированы на другой цикл. Продолжить? Да / Нет» — Алиса, — голос Ульяны был тихим, но я услышала. — Подожди, — сказала я, не оборачиваясь. Я нажала «Да». Экран мигнул снова. Появилась новая надпись, длинная, с какими-то техническими подробностями, которые я не понимала. «Внимание. Принудительная эвакуация может повлечь психические расстройства у пользователей системы. Рекомендуется включить фильтрацию памяти при попадании на новый цикл. Фильтрация памяти: Вкл / Выкл» — Чёрт его знает, что это означает, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Я повернулась к Ульяне. Она стояла в двух шагах, сжав кулаки, и смотрела на меня. В её глазах — страх. И решимость. И что-то ещё, чему я не могла дать имя. — Ну чего, боишься, мелкая? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ульяна посмотрела на меня долгим взглядом. Потом усмехнулась. — Ага, — сказала она. — Очень страшно. Но, а чего нам терять? Главное, чтоб их не сожрали. Я улыбнулась. Сквозь страх, сквозь боль, сквозь отчаяние. — А они невкусные, — сказала я. И нажала «Да». Мониторы вспыхнули. Таймер, который всё это время отсчитывал последние секунды, вдруг ускорился, побежал быстрее, и я услышала, как где-то в динамиках зазвучал голос — механический, равнодушный: «Система безопасности активирована. Начинается принудительная эвакуация пользователей. Фильтрация памяти: включена. Ожидайте завершения цикла». Я перевела взгляд на монитор, где всё ещё была площадь. Где Миша стоял, глядя на пистолет Гранина. Где Славя сжимала кулаки. Где Виола подняла голову. — Держитесь, — прошептала я. — Мы идём. - Ну что мелочь, пробежимся? Миша — Прощайте, Михаил, — сказал Гранин. — Жаль, что мы не стали друзьями. Я смотрел на пистолет. На его чёрное дуло, которое смотрело мне в грудь. На палец Гранина на спусковом крючке. Я ждал выстрела. Закрыл глаза на секунду, потом открыл. И удивился. Не тому, что жив. А тому, что изменилось вокруг. Я поднял голову к небу. Ещё минуту назад оно было ясным, солнечным, почти ослепляющим. А теперь — серое, тяжёлое, низкое. Тучи навалились на лагерь, закрыли солнце, и воздух стал плотным, холодным, будто перед грозой. Странно. Очень странно. В воздухе повисла тишина. Не та, что бывает перед бурей, а какая-то мертвая, неестественная. Даже ветер стих. Даже птицы замолчали. У меня в голове кольнуло. Дежавю. Где-то я уже это видел. Такую же серость, такую же тишину, такое же чувство, что мир замер на краю пропасти. Я перевёл взгляд на Гранина. Он тоже смотрел на небо. Пистолет опустился — не до конца, но уже не был нацелен мне в грудь. — Ей, что там у вас? — крикнул он в рацию. — Что с погодой? Рация трещала в ответ, но я не разбирал слов. Только обрывки фраз, испуганные голоса, чьи-то крики. Я мельком взглянул на Славю. Она стояла рядом, сжав кулаки, и смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами. В них не было страха. Только понимание. Такое же, как у меня. Как у Виолы. Как у Шурика, который, шатаясь, поднялся на ноги и смотрел на площадь, на тучи, на этот странный, неестественный свет. Все одновременно были в растерянности. И одновременно — будто знали, что сейчас случится что-то важное. Внезапно из ниоткуда появился туман. Лёгкий, прозрачный, он стелился по земле, поднимался от плит, окутывал ноги, полз вверх, скрывая площадь, домики, деревья. Я чувствовал его холод на лице, на руках, и это было странно — туман в середине дня, туман, который появился из ничего. Гранин осматривался по сторонам. Его бойцы — тоже. Пистолет в его руке дрожал. — Что происходит? — крикнул он в рацию. — Что за... Рация молчала. Только треск, только помехи. Зеваки — пионеры, наёмники, вожатые — начали разбегаться. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто бежал, не разбирая дороги. Толпа смешалась, и я потерял из виду Шурика, Виолу, даже Славю на секунду. А потом я услышал выстрелы. Резкие, короткие, панические. Я повернулся. Один из наёмников — тот, что стоял ближе всех к лесу — вдруг дёрнулся, закричал, и я увидел, как на его спине что-то есть. Кто-то. Маленький, в пионерской форме, с бледным лицом и пустыми глазами. Зомби. Пионер-зомби. Он вцепился наёмнику в плечи, впился зубами в шею, и тот, не видя, что творит, нажал на спусковой крючок. Очередь ушла в сторону — прямо в его напарника, который стоял в двух метрах. Второй наёмник охнул, схватился за грудь и рухнул на плиты, не издав ни звука. — Сука! — заорал первый, сбрасывая с себя зомби, и начал стрелять уже прицельно. Но зомби было не остановить. Они вылезали отовсюду — из кустов, из-за домиков, из тумана, который становился всё гуще, всё плотнее. Гранин смотрел на это, и его лицо исказилось — от уверенности к ужасу, от ужаса к бешенству.  Это вы! — закричал он, поворачиваясь ко мне. — Это вы всё! Да как вы…. Он не договорил. Кулак Слави влетел ему в челюсть — резко, сильно, со всей силы, которую она могла собрать в этом безумном, уставшем теле. Гранин рухнул на плиты, как подкошенный, не издав ни звука. Только глухой удар, только брызнувшая из разбитой губы кровь. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в серое, тяжёлое небо мутными глазами. А над ним стояла Славя. С довольной улыбкой. Как у ребёнка, который наконец-то получил то, что хотел. — Как давно я мечтала это сделать, — сказала она, потирая костяшки. Я не сдержал усмешки. Подошёл, нагнулся и подобрал пистолет, который выпал из руки Гранина. Тяжёлый, чёрный, ещё тёплый. — Неплохой удар, — сказал я, взвешивая оружие в руке. Я и не думал, что оно пригодится мне так быстро. К Славе со спины приближался ещё один. Я заметил его краем глаза — тень в тумане, пионерская форма, бледное лицо, пустые глаза. Он двигался быстро, почти бесшумно, и до Слави оставалось всего несколько шагов. Я работал машинально. Навыки, отточенные в тире, не подвели. Один выстрел — точный, как лазерный скальпель хирурга, — сбил юного, но не очень живого пионера с ног. Он рухнул в траву, дёрнулся пару раз и замер. Славя обернулась, посмотрела на меня, на поверженного зомби. — Спасибо, — сказала она. — Всегда пожалуйста, — ответил я, опуская пистолет. Я огляделся. Площадь превратилась в поле боя. Зомби вылезали отовсюду, наёмники отстреливались, пионеры разбегались кто куда. Туман сгущался, становился плотнее, и в этой серой, липкой мгле мелькали тени, крики, выстрелы. — Так, товарищи, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вечеринка классная, ведущий отпад, но, пожалуй, нам надо ретироваться с этого праздника жизни. Славя не ответила. Она уже действовала. Она подбежала к одному из павших наёмников — тому, которого застрелил его же напарник, — и быстро, уверенно сняла с него автомат и разгрузку. Надела через плечо, передёрнула затвор. — Готова, — сказала она. Я хотел спросить, откуда она умеет обращаться с оружием, но вспомнил, кто она. И закрыл рот. Виола, которая всё это время стояла в стороне, прижимая руки к животу, вдруг выпрямилась. Подошла к другому наёмнику, к тому, что лежал у обломков памятника, и тоже подобрала автомат. И разгрузку. И ещё один — запасной. Я смотрел на неё и не верил своим глазам. — Санкт-Петербургская военная медицинская академия, — вслух ответила она на мой вопрошающий взгляд, передёргивая затвор. — Учили не только раны бинтовать. Я хотел сказать что-то ещё, но не успел. Оглядел площадь в поисках возможных путей отхода. Из-за тумана это сделать было нелегко. Везде — шум, гам, выстрелы. Пионеры пробегали мимо, кричали, плакали, кто-то смеялся — истерично, надрывно, будто нервы не выдержали. Наёмники отстреливались, зомби вылезали из мглы, и в этой круговерти я с трудом различал, где свои, а где чужие. Из кустов донёсся крик. Я узнал этот голос. Женя. Библиотекарь. Не повезло ей. Не повезло. Выбора особо не было. Картина, плюс-минус, везде одинаковая. Туман, зомби, паника. А в такой круговерти легко потеряться, попасть в ловушку, нарваться на пулю. Или на того, кто уже не человек. Второе — надо двигаться к автобусу. Единственный шанс выбраться из этого ада. Если он ещё там. — Туда, — я показал направление в сторону столовой. — Уверен? — спросила Виола. — Нет, — ответил я честно. — Но других вариантов нет. Мы двинулись. Славя впереди, я за ней, Виола и Шурик замыкали. Туман клубился вокруг, скрывая очертания домиков, и я то и дело спотыкался о плиты, о корни, о тела. — Держитесь вместе, — крикнул я. Мы сгрудились в круг, как в старых фильмах про индейцев, когда герои готовятся к последней битве. В центре — Шурик. Безоружный, с разбитым лицом, но живой. Славя справа от меня, Виола слева. Автоматы на изготовку, пальцы на спусковых крючках, глаза щурятся, пытаясь разглядеть врага в этой серой, липкой мгле. Я повёл группу. Медленно, осторожно, стараясь не наступать на тела, не споткнуться о корни, не потерять направление. — Один на три часа, — сказал я, заметив движение слева. Славя не ответила. Только выстрелила. Коротко, сухо, один раз. Тень в тумане дёрнулась и исчезла. — Готов, — сказала она. — Один на десять часов, — сказал я, замечая ещё одного. Виола выстрелила. Метко, без лишних движений. Пионер-зомби рухнул, не дойдя до нас нескольких шагов. — Готов, — сказала она. Мы двинулись дальше. Туман клубился, скрывая очертания домиков, и я то и дело останавливался, прислушиваясь. Выстрелы, крики, рычание — всё это было где-то рядом, но пока не у нас. Я не знал, сколько продлится это «пока». Может, минуту. Может, секунду. Мы отстреливались. Короткими очередями, экономя патроны, не давая зомби подойти слишком близко. Славя стреляла метко, Виола — хладнокровно, я — как умел. Шурик стоял в центре, пригибаясь, и я видел, как он сжимает кулаки, как ему хочется помочь, но он безоружен. — Левее! — крикнул я, замечая движение с той стороны. Славя развернулась, выстрелила. Тень в тумане дёрнулась и исчезла. — Готово, — сказала она. Мы вышли на дорожку, которая вела к воротам из лагеря. Я узнал её — мы шли здесь, когда только попали в этот проклятый лагерь. Тогда она казалась безобидной, даже красивой — с кустами сирени, с птицами, с утренним солнцем. Сейчас она была другой. Впереди, у ворот, клубился туман. Но я видел. Мы все видели. Там были они. Десятки. Может, больше. Зомби. Пионеры, наёмники, вожатые — все, кто не успел убежать, кто попал под систему безопасности, кто стал частью этого кошмара. Они стояли, шатаясь, и смотрели в нашу сторону. Пустые глаза, бледные лица, руки, тянущиеся к нам. — Твою мать, — выдохнул я. — Прорываться очень опасно, — сказала Виола. — Мы не успеем. — Отступаем! — крикнул я. — К столовой! Мы развернулись и побежали. Зомби за спиной завыли, закричали, бросились за нами, но мы бежали быстрее. Страх придавал сил, адреналин разгонял кровь. Мы влетели в столовую. Я захлопнул дверь, и мы навалились на неё все вместе — я, Славя, Виола, даже Шурик. Снаружи застучали, заскреблись, завыли. Дверь дрожала, но держалась. — Столы! — крикнула Виола. — Стулья! Всё, что есть! Мы забарикадировались. Я перевернул тяжёлый обеденный стол, придвинул к двери. Славя подтащила стулья, заклинила ручки. Виола нашла старый шкаф, и мы вместе, втроём, придвинули его к дверному проёму. Шурик стоял в стороне, сжимая кулаки, и я видел, как ему хочется помочь, как он злится на себя за слабость. — Шурик, — сказал я. — Смотри в окно. Если кто полезет — кричи. Он кивнул и отошёл к окну. Зомби штурмовали дверь. Я слышал их дыхание — хриплое, нечеловеческое, — и удары, и скрежет. Но дверь держалась. Минута, две, три, четыре. А потом они затихли. — Ушли? — прошептала Славя. — Похоже, — ответил я. Мы стояли, прислушиваясь. Снаружи было тихо. Только редкие крики вдалеке, выстрелы, но дверь больше не атаковали. — Видимо, слишком сложно, — сказала Виола, вытирая пот со лба. — А жертв тут более-менее достаточно. Я прислонился к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Славя села на пол, закрыв лицо руками. Шурик отошёл от окна и опустился на корточки. — Так... какой у нас план? — спросила Виола. — Подождём немного, пока рассосётся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так что, чёрт подери, произошло? — спросил я, не столько у Виолы, сколько у самого себя. — По-моему, это очевидно, — ответила она, не поднимая головы. — Кто-то включил систему безопасности. — Интересно, вот только кто? С одной стороны, я был этому человеку очень благодарен. Без этого хаоса мы бы, наверное, уже лежали на площади с пулей в голове. С другой... этот «кто-то» был ещё тем отморозком. Включить систему, которая выпускает зомби на головы ничего не подозревающих людей — это надо уметь. Виола отошла к Шурику. Села рядом с ним на корточки, начала осматривать его разбитое лицо — аккуратно, осторожно, как медик, который знает, что каждое прикосновение причиняет боль. Я толком не слышал, что она ему говорила, но голос её был тихим, ласковым, таким, каким говорят с детьми или с любимыми. Видимо, вдохновлённая его поступком. Тем, как он бросился на наёмника, чтобы защитить её. Шурик слушал и улыбался. Как идиот. С разбитой губой, с фингалом под глазом, в крови, но улыбался. Я отошёл к Славе. Она стояла у стены, сжимая автомат, и смотрела на забарикадированную дверь. — Думаешь, рассосётся? — спросила она. — Да мне откуда знать? — ответил я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Не я же эту штуку проектировал. Если есть идеи получше — я готов выслушать. У нас тут демократия. Она посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не сказала. Я подошёл к окну. Осторожно выглянул, стараясь не попадать в проём — мало ли кто там, снаружи, решит, что я хорошая мишень. Туман не рассеивался. Он висел над лагерем плотной, липкой пеленой, скрывая домики, дорожки, площадь. Крики со стороны лагеря стихали — постепенно, будто люди разбежались, попрятались, затихли. А вот со стороны автобуса шум не утихал. А потом я услышал топот. Кто-то бежал во мгле. Двое. Я узнал бы эти макушки где бы то ни было. Одна — рыжая, огненно-рыжая, как у Алисы. Вторая — ярко-красная, почти бордовая, Ульяна. — Чёрт дери! — выдохнул я. Я рванул к окну, распахнул его настежь. — Сюда! Быстро! Алиса подхватила Ульяну, подсадила, и я, высунувшись по пояс, схватил девочку за руки. Она была лёгкой, как пушинка. Я затащил её внутрь, поставил на пол, и она тут же прижалась к стене, тяжело дыша. — Миша! — крикнула Алиса. Я протянул ей руку. Она вцепилась в неё, и я потянул, чувствуя, как её пальцы скользят по моей ладони. И тут я увидел его. Очередной зомби-пионер — маленький, быстрый, с пустыми глазами и тянущимися руками — вынырнул из тумана и пошёл за Алисой. Он не бежал, не кричал, просто шёл, но в этой неторопливости было что-то жуткое, неотвратимое. Я тянул изо всех сил. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Пальцы скользили, но я не отпускал. — Давай! — крикнул я. Выстрел. Короткий, резкий. Славя сбила монстра с ног. Тот рухнул в траву, дёрнулся пару раз и замер. Алиса, не оглядываясь, рванула вверх, и я, собрав остатки сил, затащил её внутрь. Мы рухнули на пол. Она сверху, я снизу — Эй, — сказала она, упираясь ладонями мне в грудь, — давай без рук. Не для тебя цветочек рос. Она фыркнула, откатилась в сторону, и я поднялся, чувствуя, как ноют рёбра, как пульсирует боль в спине. Алиса встала следом, отряхнула колени, поправила форму. Я окинул взглядом её и Ульяну. Обе были уставшие, потрёпанные, форма местами порвана, на щеках — следы грязи и копоти, под глазами — синяки. Но при этом не сказать, что они испытывали страх. На лицах — спокойствие. Усталое, вымученное, но спокойствие. И на губах — какая-то еле заметная ухмылка. Будто они знали то, чего не знали мы. Алиса обвела нас всех взглядом. — Смотрю, вся компания в сборе, — сказала она, и в голосе её прорезалась привычная ехидца. — Все здоровые, по крайней мере физически. А вот за психическое ваше состояние я не отвечаю. Она повернулась к Ульяну. — Ну, мелкая, ты ракета. Где так бегать научилась? Ульяна прыснула. Коротко, нервно, но искренне. — Так страшно же, — сказала она. — Вот и бегу как угорелая. Она повернулась к Виоле. Их взгляды встретились, и я увидел, как что-то дрогнуло в лице девочки. Она сорвалась с места и бросилась к Виоле, обняла её, уткнувшись лицом в халат. — Виола Владимировна, — голос её дрожал, — простите меня за те слова в лесу... Виола замерла. Стояла, опустив руки, и смотрела куда-то поверх головы Ульяны. Она обняла девочку — механически, будто не понимая, что происходит. Её глаза были пустыми, и я не знал, видит ли она что-то перед собой. — Всё хорошо, — сказала она наконец, погладив Ульяну по голове. — Всё хорошо. Алиса, не обращая внимания на эту сцену, обвела нас всех взглядом и усмехнулась. — Товарищи, — сказала она, и в голосе её появилась та самая знакомая нотка, от которой я не мог сдержать улыбку, — а что вы тут, собственно, делаете? Последний автобус из станции «Совёнок» вот-вот отправится. А вы все, я так понимаю, проголодались, раз в столовой сидите? Я смотрел на Алису и недоумевал. Откуда такая смелость и решительность? Там, снаружи, такое творится — туман, зомби, стрельба, крики, — а этим двоим как будто до этого нет никакого дела. Они стоят, улыбаются, шутят. Будто не они только что бежали через весь лагерь, спасаясь от монстров. — Вас двоих, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — так вообще уже как часа полтора назад тут не должно было быть. Вы ждали, чтоб мы с Ульяной вас лично проводили? Я с удивлением смотрел на эту дерзкую девчонку. В столовой повисла тишина. Даже зомби за окнами, казалось, притихли. — Ну ладно, — сказал я. — Ответим ей в той же манере. Я сделал шаг вперёд. — Да видишь, Алис, мы уже вещи собрали, на остановку пришли, но нам любезно предложили задержаться и послушать скучные лекции. Мы чуть не уснули. — Да, — она кивнула, — я видела вас по телевизору. Скучное зрелище. Вот я и решила добавить темпа в эту скукотищу. Я с непониманием посмотрел на неё. Виола, которая всё это время стояла в стороне, вдруг выпрямилась и подошла к Алисе. — Так это ты включила систему безопасности? — спросила она, и в голосе её прозвучало что-то, чему я не мог дать имя. Удивление? Восхищение? Ужас? — Не я, — ответила Алиса, — а мы. Ульяна подбежала к ней, и Алиса обняла её за плечо. Они стояли рядом — рыжая и ярко-рыжая, — и улыбались. — Прикольно получилось, да? — спросила Ульяна. — Прикольно, — сказал Шурик, наконец-то встав на ноги. — Да это могло нас всех убить! — Но не убило же, — парировала Алиса. — По крайней мере, это лучше, чем собирать Мишины мозги по площади. Да и других вариантов у меня особо не было. Как говорится, чем смогла — тем помогла. Я смотрел на неё, на Ульяну, на Виолу, которая всё ещё не могла прийти в себя, и думал. Интересно выходит: Алиса нас всех спасла. Правда, чуть и не прикончила. Но что она делала в «Лебеде»? Зачем пошла туда? Как вообще додумалась до такого? — Но что она делала в «Лебеде»? — спросил я сам себя, но, кажется, вслух. — Зачем пошла туда? Как вообще додумалась до такого? — В «Лебеде»? — переспросила Алиса, и в её голосе появилась насмешка. — Это вы так называете этот бездушный металлический короб под землёй? Как романтично. — Алиса, — Виола сделала серьёзное лицо, и я увидел, как напряглись её плечи. — Там должен был быть Ротман. Ты видела его? Алиса замолчала. Её глаза стали грустными — не теми, что блестят от слёз, а теми, что смотрят в пустоту, вспоминая что-то страшное. Она посмотрела в пол. — Видела, — сказала она тихо. — Он хотел включить код активации. Или как его... не знаю... последнего цикла. Но этот дядька, Гранин, да? Он его убил. В столовой повисла тишина. Даже зомби за окнами, казалось, замерли. Я смотрел на Алису, на её опущенные плечи, на руки, которые она сжала в кулаки, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. — Как он там должен был оказаться? — прервала тишину Славя, посмотрев на Виолу. Виола выпрямилась. В её глазах не было страха. Только та усталость, которую я видел у людей, переживших слишком много. — Это я выпустила его, — сказала она. — Воспользовалась суматохой. Он хотел покончить с этим раз и навсегда. — Он не покончил, — сказала Алиса, поднимая голову. — Поэтому нам пришлось сделать это за него. Все снова затихло. Очередная тишина — тяжёлая, липкая, почти осязаемая. Я никогда не видел в одном помещении столько испуганных, удивлённых и, наверное, даже шокированных лиц. Виола смотрела на Алису так, будто видела призрак. Шурик открыл рот и забыл закрыть. Славя замерла, вцепившись в автомат. Ульяна прижалась к Алисе, и её плечи дрожали. — Да что вы так на меня смотрите? — Алиса усмехнулась, но в этой усмешке не было прежней дерзости. — Пароль оказался такой прозаичный. «Прекрасное далёко». Ну не смогла я отказать себе в удовольствии нажать на эти кнопочки. Она говорила нарочито гордо, но я видел — в её глазах выступили слёзы. Она моргнула, но не вытерла их. Не стала. — Алиса... — начала Славя, и голос её дрогнул. — Это же означает... это означает... — Да знаю я, подруга, что это означает, — перебила Алиса, и голос её сорвался. — Знаю я, что мы скоро все исчезнем. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони — резко, зло, будто они были врагами. — Поэтому поторопитесь на автобус. А мы вас проводим. Я стоял, не зная, что сказать. Во мне смешалось огромное количество чувств — жалость, гордость, непонимание, восхищение, страх. Я смотрел на эту рыжую девчонку, которая всегда казалась мне просто дерзкой, просто весёлой, просто беспечной. И понимал, что никогда не знал её настоящей. — Алиса... — начала Виола, но Алиса не дала ей договорить. — Спасибо вам, Виола Владимировна, — сказала она, и в её голосе появилось что-то новое. Твёрдое. Взрослое. — Спасибо, что вы остались человеком. Спасибо, что спасли и заботились об Ульяне. Я боюсь представить, что было бы, если бы не вы. Вы смелая, ответственная женщина. Вы пошли на такие риски, даже осознавая нашу природу. Виола хотела что-то сказать, но не смогла. — Алис... — начала Славя, но Алиса перебила и её. — Не говори мне, что я должна, а что не должна, — сказала она. — Я сама определяю свою судьбу. Она посмотрела на Славю долгим взглядом. — Я не понимала тебя, Славь. Думала, что же мы такое тебе сделали. Не понимала, потому что считала, что знаю тебя хорошо. Но когда я всё узнала, когда всё встало на свои места... ты должна была так поступить. Ты защищала тех, кого должна была защищать. И ты очень крутая, Славь. Славя грустно улыбнулась. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Держалась. — Алис, — сказал я. — Вот не надо, Миш, — она даже не посмотрела на меня. — Знаю, что ты сейчас начнёшь ныть, пытаться всех спасти и так далее, и тому подобное. Она перевела дыхание. — Ты сам... сам мне рассказывал про смысл. Ты сам вдохновил меня на этот поступок. Ты сам говорил, что даже семи дней достаточно. Их правда оказалось достаточно, ты не врал. И я тебе очень благодарна. За всё, что ты для нас делал. Она замолчала на секунду. — Дай мне реализовать то, что мне предназначено. Конец «Совёнка» — гарантия вашей безопасности. И я готова пожертвовать собой ради таких людей, как вы. — Алиса... — начал было я, но она подняла руку. — Они всё равно придут, — сказала она. — Всё равно до нас доберутся и будут нас использовать в своих жалких целях. Фиг им с маслом. Не дадим им это сделать. Она вытерла слёзы — снова, снова. — Я не хочу забывать, что со мной произошло. Не хочу, понимаешь? Не хочу забывать, как мы с тобой пили водку, а потом грабили столовую. Не хочу забывать, как ты бросился за Леной в воду. Не хочу забывать, как Славя прикрыла меня от дротика. Как Виола спасала Ульяну. Она перевела дыхание. Всхлипнула. Не сдержалась. — И я попрошу у вас только одно. Она посмотрела на всех нас — на меня, на Славю, на Виолу, на Шурика, на Ульяну. — Скоро мы исчезнем. Такова наша судьба. Прошу только об одном. Оставьте в своём сердечке место для нас. Она вдохнула. Глаза полные слёз. — И не забывайте нас. Тишина. Никто не мог вымолвить ни слова. Я смотрел на неё и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не вытирал. Не мог. — Алис, — сказал я, и голос мой сорвался. — Я... — Всё, — перебила она. — Хватит соплей. Пора идти. Автобус ждёт. Повисла тишина. Все с минуту посмотрели на неё, а потом сделали вид, что занялись своими делами. Виола погладила по макушке Ульяну и что-то шепнула ей на ухо — от чего та заметно повеселела, даже улыбнулась сквозь слёзы. Славя рассматривала автомат, добытый в бою, — скорее для того, чтобы сделать вид, что чем-то занята. Алиса подошла к окну и стала в него вглядываться, осматривая обстановку. Шурик же просто смотрел как идиот в одну точку, и я не знал, видит ли он что-то перед собой. Я подошёл к Алисе. — Знаешь... — начал я, чувствуя, как слова застревают в горле, — ты переживала, что ты не человек. Но человечности в тебе в сотню раз больше, чем в ком-либо другом. Сомневаюсь, что в жизни мне встретится ещё кто-то человечнее тебя и... Лены. Алиса помолчала с минуту. Я видел, как дрогнули её плечи, как она сжала кулаки. — Ну что, — сказала она наконец, и голос её стал прежним — дерзким, насмешливым, — ты закончил со своей лирикой? План уже есть? Я прислушался. Звуки снаружи немного стихли. Выстрелы — реже, крики — тише. Может, зомби разбежались. Может, жертв стало достаточно. — План есть, — сказал я. — Так слушайте меня. Я обвел взглядом всех — Славю, Виолу, Шурика, Алису, Ульяну. — Славя, Виола, вы за старших. Берегите девочек. — А ты? — спросила Виола. — А я, — я посмотрел на окно, — отвлеку их. Я подошёл к окну, выглянул. Туман редел, и я видел — зомби бродили по площади, но не толпой. Можно было пройти. Если повезёт. — Если я не вернусь в течение пятнадцати минут, — сказал я, не оборачиваясь, — придумайте план получше моего. Славя подошла, взяла меня за руку. — Ты что задумал? — спросила она, и в её голосе я услышал страх. — Если Магомед не идёт к горе, — ответил я, — то гора придёт к Магомеду. Верно? Славя всё поняла. Я видел это по её глазам — в них вспыхнула решимость, та самая, которую я видел в лесу. — Я пойду с тобой, — сказала она. — Этого ещё мне не хватало, — усмехнулся я. — Там ждут мои фанаты. Прикрой меня. Я открыл окно на распашку. Холодный, влажный воздух ворвался внутрь, и я почувствовал запах тумана, крови и пороха. Я обернулся. Увидел взволнованное лицо Слави. Её глаза — огромные, влажные — смотрели на меня. — Эй, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Перестань. Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь. Я подмигнул и прыгнул в окно. Я спрыгнул в окно. Приземлился на корточки, вжался в землю. В голове билось: «Встать, бежать, не думать». Я встал. И прямо передо мной, в двух шагах, стоял он. Тот самый зомби, который тянул свои лапы к Алисе. Пионерская форма, бледное лицо, пустые глаза, рот приоткрыт в вечном, бессмысленном крике. — Мо-о-озги-и-и... — простонал он, делая шаг ко мне. Выстрел. Один. Короткий. Резкий. Я даже не дёрнулся. Зомби дёрнулся, схватился за голову — и рухнул как подкошенный. В траву, лицом вниз, и замер. Идеальное попадание. Я обернулся. В окне столовой, пригнувшись, стояла Славя. Автомат в руках, на губах — лёгкая, почти незаметная улыбка. Дуло ещё дымилось. — Красиво, — крикнул я. — Знаю, — ответила она. — Беги уже. Я повернулся к поверженному зомби. Тот лежал, раскинув руки, и больше не шевелился. — Прости, дружище, — сказал я. — У меня их нет сегодня. Останешься голодным. И я рванул с места. В ушах всё ещё играла музыка. «Free Bird». Та самая, пронзительная, гитарная — когда уже не важно, что будет дальше, потому что скорость и свобода стали всем, что осталось. Она играла не в наушниках, не из динамиков. Она играла в моей голове, разгоняя кровь, заставляя ноги бежать быстрее. — Вперёд, Печорин, — сказал я себе. — Вперёд. Я выбежал на дорожку, которая вела к автобусу. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но я не сбавлял темпа. Из тумана выскочил наёмник. Бежал, не разбирая дороги, с автоматом наперевес, и глаза его были полны ужаса. А на его шее висел зомби. Маленький, в пионерской форме, вцепившийся зубами в плечо. — Ох уж эти спиногрызы, да? — крикнул я, пробегая мимо. Наёмник не ответил. Он упал лицом в траву, и зомби, наконец, добрался до того, чего хотел. — Приятного аппетита, — сказал я, пробегая мимо. Наёмник не ответил. Он уже был занят. Я бежал дальше. Дорожка петляла между домиками, и я знал её наизусть — мы ходили здесь каждый день. Сейчас она казалась чужой, враждебной, но я не сбавлял темпа. Впереди показались кружки. То самое здание, где когда-то Шурик и Электроник мастерили своих роботов, где мы прятались от зомби в ту самую первую ночь. Сейчас оно выглядело заброшенным — дверь приоткрыта, из темноты тянуло холодом и сыростью. Дверь распахнулась, и из неё вылетел наёмник. Автомат на груди, лицо перекошено от страха, глаза бешеные. Он увидел меня, вскинул оружие. — Стоять! — заорал он. Я пригнулся, готовясь к прыжку, но выстрела не последовало. Из дверного проёма, из темноты, выскочил Электроник. С дикими, безумными глазами, с монтировкой в руке. Он замахнулся и со всей силы ударил наёмника по голове. Звук был глухим, противным, как удар по арбузу. Наёмник рухнул на землю, даже не вскрикнув. Автомат выпал из его рук и отлетел в кусты. Я смотрел на это, не веря своим глазам. Электроник стоял над поверженным телом, тяжело дыша, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видел у него только один раз — когда он рассказывал о своих роботах. — Что за чертовщина тут творится? — выдохнул я. Ворота лагеря показались впереди — старые, ржавые, с табличкой «Совёнок». Я выбежал на открытое пространство и замер. Прямо перед воротами, выстроившись в шеренгу, стояли они. Пять зомби. Пионеры, наёмники, вожатые — не разобрать. Они смотрели на меня пустыми глазами, и на их бледных лицах застыли странные, неестественные улыбки. Будто они ждали меня. Будто знали, что я приду. — Пять, — сказал я, переводя дыхание. — Пять штук. Я поднял пистолет. Патронов было мало. Очень мало. — План Б, — сказал я себе. — План... Б. Я огляделся. Слева — забор, справа — кусты. Прямо — они. — Ну что ж, . — Будем импровизировать. Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Зомби не двигались. Только смотрели. — Эй, ребята, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А скидок на оптовую закупку не будет? Они молчали. — Жаль, — вздохнул я. — Придётся платить по полной. Я побежал. Не к ним — в сторону. Вдоль забора, туда, где кусты были гуще, где можно было спрятаться, где, может быть, был проход. Зомби завыли и бросились за мной. — Только не это, — выдохнул я, прибавляя скорости. Я бежал, петляя между стволами, перепрыгивая через корни, и чувствовал, как они приближаются. Пятеро. Быстрых. Голодных. — Думай, Печорин, думай, — прохрипел я. И вдруг я увидел её. Тропинку, уходящую в лес. Ту самую, по которой мы ходили к озеру. Она была узкой, извилистой, но вела к автобусу. Если я успею. — План Б, — сказал я. — Автобус. Я свернул на тропинку. Зомби — за мной. Мы бежали. Я — за своей жизнью. Они — за моими мозгами. — Весело, — прохрипел я. — Очень весело. Зомби спотыкались о корни, падали, поднимались, бежали снова. Я не оборачивался — слышал их топот, рычание, хрип. Лес вокруг мелькал серыми пятнами, ветки хлестали по лицу, ноги сами несли меня вперёд, не разбирая дороги. — Ребята, смотрите под ноги, — крикнул я, перепрыгивая через очередную корягу. — Это же бег с препятствиями! Правила надо знать! За спиной раздался глухой удар — кто-то из них рухнул. Потом ещё один. — Кстати, штрафные круги никто не отменял! Я выскочил из леса, не глядя, куда бегу. Туман клубился вокруг, и я не сразу понял, где я. А потом увидел. Плиты. Постамент. Обломки бронзы. Главная площадь. — Вы блин серьёзно? — выдохнул я. Из тумана, прямо передо мной, появилось тело. Я узнал бы его из тысячи. Пионерская форма, вечно недовольное лицо, очки, съехавшие набок. Только сейчас она была другой. Глаза — пустые. Руки — тянутся ко мне. Рот — приоткрыт в беззвучном крике. Женя. Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один. — Мо-о-озги-и-и... — простонала она. Я вздохнул. Поднял пистолет. — Спасибо, что подвезла, — сказал я. Выстрел. Короткий, резкий. Пуля попала прямо в лоб. Женя рухнула плашмя, как подкошенная. Упала лицом вниз, раскинув руки, и замерла. Я посмотрел на неё. На её вечно недовольное лицо, которое даже в смерти не стало спокойнее. На очки, которые разбились при падении. — Книги отдам в следующей смене, — сказал я. И побежал дальше. Потому что сзади уже слышался топот остальных. Да сколько же у меня фанатов, — прохрипел я, выскакивая из кустов. — Автографов на всех не хватит. Я снова выбежал на дорогу, ведущую к выходу. Табличка «Совёнок» маячила в тумане, но до неё ещё было далеко. Зато рядом, слева, из мглы вынырнул силуэт. Пионерская форма, пустые глаза, тянущиеся руки. — Мо-о-озги-и-и... Я даже не успел испугаться. Зомби сделал шаг, поскользнулся на мокрой от росы траве и рухнул плашмя, как подкошенный. Раскинул руки, уткнулся лицом в землю и замер. Я перешагнул через него, даже не сбавляя шага. — Пардон, — сказал я, — танец я обещал другой. Сзади слышался топот остальных. Они не отставали. Но я уже не боялся. Бежать, не думать, не останавливаться. — Так, — сказал я себе, — попытка номер два. Или три. Я уже сбился со счёта. Я бежал, перепрыгивая через корни, и думал. В голове пульсировала одна мысль, как заевшая пластинка: — Вернусь и обязательно в фитнес-зал, — прохрипел я. — Вернусь и обязательно в фитнес-зал. Куплю абонемент. Буду ходить. Каждое утро. Честное слово. Я вылетел к кружкам. И замер. Здесь творилось чёрт знает что. Два пионера — обычные, живые, с горящими глазами — лупили наёмника. Того самого, который, видимо, не успел убежать. Они били его кулаками, пинали, кричали что-то нечленораздельное, и на меня не обращали никакого внимания. Наёмник уже не сопротивлялся — просто лежал, закрыв голову руками, и выл. А рядом, на спине огромного зомби, восседал Электроник. Он вцепился в его плечи, коленями обхватил бока, и его глаза горели безумным, диким огнём. Зомби кружился, пытаясь сбросить наездника, размахивал руками, рычал, но Электроник держался крепко. И ржал. Громко, заливисто, как конь. — Но-о-о, пошла! — заорал он, и зомби, будто поняв, рванул вперёд, прямо в туман. Я смотрел на это, открыв рот. — Это вообще что сейчас было? — спросил я у пустоты. Мне никто не ответил. — Ладно, — я тряхнул головой. — Некогда. Я побежал дальше и наткнулся на тело. Охранник. Тот самый, который стоял у барака. Он лежал на спине, раскинув руки, и его глаза смотрели в небо. Рядом, в грязи, валялся дробовик. — Спасибо, — сказал я, поднимая оружие. — Пригодится. Я проверил патроны. Два в стволе, ещё несколько в подсумке на поясе. — Сойдёт, — сказал я. Я снова подбежал к воротам. Туман рассеивался, и я уже видел их — старые, ржавые, с табличкой «Совёнок». А перед ними, в гордом одиночестве, переминаясь с ноги на ногу, стоял ОН. Один. Всего один зомби. — А ты чего не побежал, дорогой? — спросил я, сбавляя шаг. — Тебе штрафной! Зомби повернул ко мне голову. Пустые глаза, бледное лицо, руки, тянущиеся к моим мозгам. — Мо-о-озги-и-и... — Поздно, — сказал я, вскидывая дробовик. Выстрел. Грохот. Зомби дёрнулся, отлетел назад, перелетел через забор и скрылся в тумане. А я — полетел в другую сторону. Отдача была такой, что меня просто сбросило с ног. Я рухнул на спину, больно ударившись копчиком о плиты. Дробовик выпал из рук и отлетел в сторону. — Ну и мощная штука, — выдохнул я, глядя в серое небо. Я попытался встать, но не успел. На меня сверху навалилась тяжесть. Кто-то — тяжёлый, вонючий, с пустыми глазами — прижал меня к земле. — Мо-о-озги-и-и... — простонал зомби, нависая надо мной. Я упёрся рукой в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее. Его рот открывался, приближаясь к моему лицу, и я чувствовал запах гниения и смерти. — Ну уж нет, — прохрипел я. Я схватил дробовик — тот самый, что лежал рядом, — и сунул приклад прямо в его пасть. Зомби дёрнулся, закашлялся, попытался выплюнуть, но я держал крепко. Мы толкались, как борцы на ковре, — я снизу, он сверху, я с прикладом во рту, он с тянущимися ко мне руками. — Вкусно? — спросил я, тяжело дыша. — Мне мой повар лучше готовит. Я уже почти выдохся, когда вдруг зомби дёрнулся, отлетел в сторону и исчез из поля зрения. Кто-то поднял его и просто швырнул в кусты. Я приподнялся на локтях. Передо мной стоял Гвоздь. Тот самый. Хулиган, задира, который пытался отобрать у Алисы гитару. Которого мы со Славей уделали на музыкальном кружке. Который потом охотился на меня в лесу. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на меня. Злобно. С усмешкой. Глаза горели. — Живой? — спросил он. — Вроде, — ответил я. — Ну и вали отсюда, — он повернулся к кустам, откуда уже вылезал тот самый зомби. — Я сам с ним разберусь. Гвоздь прыгнул в кусты. И, сказать по правде, из тех звуков, что оттуда доносились — хруст, рычание, глухие удары, чей-то полный боли и ярости рык, — я понял, что не хотел бы оказаться на месте этого мертвеца. — Веселитесь там, — сказал я, разворачиваясь. Я подбежал к воротам. Ржавые, тяжёлые, они подались с противным скрипом. Я распахнул их настежь и выбежал на дорогу. Автобус стоял там, где и стоял. Дверь открыта. Двигатель урчит. Красота. — Сейчас, сейчас, — сказал я, ускоряясь. — Сейчас я... Я забежал в автобус. И замер. Внутри, прямо в проходе, стояли они. Трое. Может, четверо. Зомби. Пионерская форма, бледные лица, пустые глаза, руки, тянущиеся ко мне. — Мо-о-озги-и-и... Я выскочил обратно. — Безбилетники! — заорал я. — Не стыдно?! Зомби высыпали из автобуса и бросились за мной. Я побежал. Не в лес, не в лагерь — вокруг автобуса. Один круг. Второй. Я бежал, петлял, уворачивался, чувствуя за спиной их топот и рычание. — Бегайте, бегайте, — прохрипел я. — Кардио полезно для здоровья. И тут из тумана, как чёрт из табакерки, появилась она. — Миша! — голос Ольги Дмитриевны прозвучал строго, почти обиженно. — Почему тебя не было в домике?! Я пробежал мимо, офигевая от такого сюрреализма. Вожатая, которая волнуется о дисциплине, когда вокруг апокалипсис? Серьёзно? — Ольга Дмитриевна, — крикнул я, не оборачиваясь, — я в домике был! Просто вы спали! — Не ври! — крикнула она. — Я не спала! Я добежал до угла автобуса, резко свернул. Один зомби не справился с инерцией, споткнулся и рухнул плашмя. Двое других — те, что бежали сзади, — споткнулись об него и тоже упали. Они барахтались, пытались встать, но путались в руках-ногах, мешали друг другу. — Спокойной ночи, — сказал я. Я забежал в автобус, захлопнул дверь. Прямо перед носом у того зомби, который успел подняться. Он заколотил по стеклу, но я уже не обращал внимания. Я рухнул на водительское сиденье, тяжело дыша. — Ну что, — сказал я, вытирая пот со лба. — Поехали. — Ну что, — сказал я, вытирая пот со лба. — Поехали. Я завёл автобус. Двигатель зарычал, и я почувствовал, как вибрация разливается по телу, как машина оживает подо мной. — Так, — сказал я, сжимая руль. — Раньше такого не водил. Но первый раз всегда страшно. Я развернулся, отъехал назад, сдал вперёд. Автобус слушался — рывками, со скрипом, но слушался. — Мне нужно разогнаться, — сказал я себе. — Набрать скорость. Я нажал на газ. Автобус рванул с места, и я вдавил педаль в пол. Двигатель завыл, и я почувствовал, как машина набирает ход. Ворота лагеря приближались. Старые, ржавые, с табличкой «Совёнок». Я не тормозил. — Простите, — сказал я. Грохот. Ворота разлетелись в щепки, и автобус, даже не сбавив скорости, влетел на территорию лагеря. Зомби, которые стояли на пути, разлетались в стороны, как кегли. — Упс... — сказал я, глядя в зеркало заднего вида. — Надеюсь, у вас есть страховка. В лагере творилось чёрт знает что. Зомби бродили по площади, наёмники отстреливались, пионеры разбегались кто куда. Из тумана доносились крики, выстрелы, рычание. Я вёл автобус, объезжая домики, лавируя между скамейками, и не мог оторвать взгляд от того, что творилось вокруг. И тут я увидел её. Мику. Она стояла на крыше кружков — на самом верху, где черепица обвалилась, и остались только стропила. Ветер трепал её разноцветные волосы, пионерская форма развевалась. И она пела. Я не слышал слов — только обрывки мелодии, долетающие сквозь шум. Но голос был чистым, сильным, и в этом безумии, в этом аду, он казался чем-то нереальным. — Я готов биться об заклад, — сказал я, не веря своим глазам, — что это она. Мику махнула мне рукой. Я помахал в ответ. Автобус летел по дорожке, объезжая домики, и я нашарил рукой бардачок. Дёрнул. Открылось. Внутри, на самом виду, лежала пачка сигарет. Старых, пожелтевших, но, кажется, целых. — То, что надо, — сказал я, выхватывая пачку. Я уже хотел сунуть её в карман, но в этот момент из тумана прямо перед автобусом выскочил зомби. Я крутанул руль, но было поздно. Удар. Тяжёлый, глухой. Зомби отлетел под колёса, и автобус дёрнулся, подпрыгнул на кочке. Сигареты выпали из моих рук, рассыпались по полу. — Дружище, — сказал я, глядя в зеркало заднего вида на распластанное тело, — ты прав. Курить здоровью вредить. Я подъехал к столовой. Обстановка была — та ещё. Окна выбиты, дверь заколочена, а вокруг, прямо у стен, толпились зомби. С десяток, не меньше. Славя и Виола держали оборону — стреляли из окон, отбивались прикладами, не давали им пролезть внутрь. Автобус рванул вперёд, и я сбил двоих зомби, которые как раз пытались залезть в окно. Они отлетели в стороны, и я увидел в проёме лицо Слави — бледное, но улыбающееся. Я выехал на площадь, развернулся, поднимая тучи пыли и щебня, и подогнал автобус задней дверью прямо к тому самому окну. Я подогнал автобус задней дверью прямо к тому самому окну. Славя убедилась, что всё чисто, и первой отпустила в окно Ульяну. Та перелетела через подоконник, как кошка, и приземлилась прямо на сиденье. — Алиса, давай! — крикнула Славя. Алиса спрыгнула следом, подхватила Ульяну, и они вместе забежали в автобус. — У тебя права-то хоть есть? — спросила Алиса, отряхивая колени. — Есть, — ответил я, не оборачиваясь. — Но за такую езду точно отнимут. Следующим полез Шурик. Виола подсадила его, и я втащил его внутрь, чувствуя, как дрожат его руки. — Давай, Виола, — сказал я. Она прыгнула сама, ловко, по-военному. За ней — Славя, и я захлопнул дверь. — Все на борту? — спросил я. — Все! — ответила Виола. — За проезд передаём! Двери закрылись. Я уже хотел давать по газам, когда в боковое зеркало увидел его. Гранин. Он бежал к автобусу. Еле-еле, спотыкаясь, с окровавленным лицом и безумными глазами. Пиджак разорван, галстук съехал набок, на лбу — ссадина. Он выглядел жалко. Очень жалко. — Стойте! — закричал он. — Стойте! Я замер. Палец застыл над педалью. Гранин подбежал к дверям, заколотил по ним кулаками. Славя подбежала ко мне. Увидела дробовик, который лежал на пассажирском сиденье. — О, какая у тебя игрушка, — сказала она, протягивая руку. — Можно подержать? Она взяла дробовик, повертела в руках, а потом посмотрела в окно. Увидела Гранина. Замерла. — Ты же не будешь, Миш? — спросила она тихо. — Ты же не станешь? Я смотрел на Гранина. На его безумное лицо, на окровавленные руки, на глаза, в которых не было ничего, кроме страха. — Он тоже человек, — сказал я. И открыл дверь. Гранин забежал в салон. Он был обезумевшего вида — глаза бешеные, лицо перекошено, руки трясутся. От шока он даже говорить не мог. Только хватал ртом воздух и смотрел на нас. Славя покачала головой. — Не стоило этого делать, Миш, — сказала она. — Это не человек. — Я решение принял, — сурово ответил я ей. — Пристегнись. Я вдавил тапку в пол. Двигатель зарычал, и автобус рванул с места. Все попадали на сиденья. Славя держалась за поручень, Шурик вцепился в кресло, Виола прижала к себе Ульяну. Гранин не удержался — пролетел через проход, ударился о кресло и рухнул на пол. Прямо рядом с Алисой и Ульяной. — Здравствуйте, дядя, — сказала Алиса, глядя на него сверху вниз. — Это мы, те самые куклы. Классную вечеринку мы тут устроили, не находите? Гранин лежал на полу, глядя на неё безумными глазами. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывалось только хриплое сипение. — Не нравится? — спросила Ульяна. — А нам вот нравится. Автобус вылетел из ворот «Совёнка». Я вёл его по просёлочной дороге, и лагерь исчезал в зеркалах заднего вида — медленно, нехотя, будто не хотел отпускать. Славя смотрела вокруг, не веря своим глазам. — Что за фигня тут происходит? — спросила она. — Я бы сам хотел знать ответ, — ответил я, не оборачиваясь. — Фантомные боли системы, — сказала Виола. — Лагерь разрушается, но не может исчезнуть сразу. Это остаточные явления. Автобус выехал на трассу. Я вдавил педаль в пол, и мы помчались прочь от лагеря. Прочь от «Совёнка». Прочь от этого кошмара, который длился целую вечность. Автобус мчался по трассе. Кое-где виднелись одинокие деревья с раскидистыми кронами, похожие на стражей, провожающих нас в последний путь. Где-то далеко позади остались высоковольтные линии — стальные силуэты, которые медленно исчезали в тумане, становясь всё меньше, пока не превратились в тонкие нити на горизонте. Впереди трасса уходила вдаль, прямая, как стрела, и казалось, что ей нет конца. Ни поворотов, ни развилок — только серая лента асфальта, убегающая в утреннюю дымку. Асфальт был старым, потрескавшимся, кое-где из трещин пробивалась трава. Дорога жила своей жизнью — уставшая, но ещё крепкая, как и мы. Небо светлело. Тучи, которые ещё недавно нависали над лагерем тяжёлой, свинцовой массой, рассеивались, открывая бледную голубизну. Где-то вдалеке показалось солнце — сначала робкий луч, потом целый веер света, заливший поля золотистым сиянием. В салоне стало теплее, и я впервые за долгое время почувствовал, как расслабляются плечи. Из салона доносился смех Ульяны — звонкий, почти беззаботный, будто она забыла, что только что бежала от зомби. Алиса что-то шептала ей на ухо, и девочка то и дело прыскала, прикрывая рот ладошкой. Они сидели рядом, и я смотрел на них в зеркало заднего вида и не мог налюбоваться. Две девчонки, которые выбрали свою судьбу сами. Шурик сидел у окна и с грустью смотрел на проплывающие мимо поля. Его лицо было разбито, очки разбиты, но он не отводил взгляда. Он знал, что видит эти места в последний раз. Виола держала руку у него на плече, молча, не сжимая, просто держала. Как бы подбадривая. Но в то же время она не отрывала глаз от Гранина. Гранин сидел в кресле, не двигаясь. Пиджак разорван, галстук съехал набок, на лбу запёкшаяся кровь. Он смотрел в одну точку — может, в окно, может, в пол, — и его глаза были пустыми. Казалось, он в состоянии шока. Или притворяется. Я не знал. Я спросил себя: правильно ли я поступил, взяв на борт этого чудесного пассажира? Ответить себе не мог. Может, и неправильно. Но по-другому я поступить не мог. Не потому, что он заслужил спасение. А потому, что я не хотел стать таким, как он. Славя стояла рядом со мной, держась за поручень. Автобус набирал скорость, двигатель рычал ровно, спокойно, будто тоже радовался свободе. — Долго нам? — спросила она, перекрикивая шум мотора. — Нет, — ответил я. — Не очень. Главное — держи темп и постарайся не съехать с дороги. Она усмехнулась, потом наклонилась ближе, почти касаясь губами моего уха. — Слушай меня внимательно, Печорин, — сказала она, и в её голосе появилась та самая сталь, которую я слышал в лесу. — Ты проснешься в автобусе. Дальше выйдешь и идёшь Она не договорила. Из её рта вырвался только выдох. Короткий, рваный, полный боли. Я не понял сначала, что случилось, — просто увидел, как её глаза расширились, как побелели пальцы, вцепившиеся в поручень. А потом она начала сползать. — Славя? — я схватил её за плечо, пытаясь удержать, но она уже опускалась на пол, прижимая руки к боку. Кровь. Обильно, быстро, она заливала её пальцы, капала на пол, растекалась по грязному линолеуму. Её лицо стало белым, как бумага, губы посинели, глаза — огромные, влажные — смотрели на меня. — За мной должок, сучка, — услышал я знакомый голос. Я поднял голову. За её спиной стоял Пионер. Тот самый. Которого Славя метнула ножом. Который должен был исчезнуть, забыться, стереться. Но он стоял здесь, в автобусе, с ножом в руке, и улыбался своей довольной, торжествующей улыбкой садиста. В ней не было ничего человеческого — только предвкушение, только наслаждение, только жажда крови. — А вы хотели уехать без меня? — голос Пионера сочился ядом, он поигрывал ножом, не сводя с меня глаз. — Как-то не милосердно. — Виола! — закричал я. Она поняла без слов. Раздалась очередь. Короткая, резкая, несколько пуль пробили лобовое стекло, разлетаясь вдребезги, но Пионера уже не было на том месте. Он исчез — не метнулся в сторону, не пригнулся, а просто исчез, будто его и не было. — Виола, к Славе! — крикнул я. — Шурик, мать твою! За руль! Виола отреагировала молниеносно — бросила автомат, подхватила Славю, прижала к себе, зажимая рану. Шурик был чуть тупее — секунду смотрел на меня, открыв рот, не понимая. — Быстро! — заорал я. Он дёрнулся, перевалился через кресло, рухнул на водительское сиденье. — Я не умею! — крикнул он, хватаясь за руль дрожащими руками. — Да что там уметь! — сказал я, молниеносно выпрыгивая из-за руля. Я достал из-за пазухи пистолет. Тяжёлый, чёрный, ещё тёплый. Патронов осталось мало. Очень мало. Я перевёл взгляд на Славю. Она лежала на полу, прижимая руки к боку, и тяжело дышала — часто, прерывисто, но дышала. Жива. Ещё жива. — Держись, — сказала ей Виола, прижимая ладони к ране, пытаясь остановить кровь. — Чуть-чуть. Сейчас нельзя на другой цикл. Нельзя. Я поднял голову, оглядел салон. — На пол! — крикнул я. — Все легли на пол! Ульяна не стала ждать — юркнула между сидений, свернулась калачиком, закрыла голову руками. Алиса легла прямо на неё, прикрывая своим телом. Даже Гранин, который всё это время сидел в кресле как статуя, вышел из оцепенения. Он медленно, будто в замедленной съёмке, сполз на пол и замер, глядя перед собой пустыми глазами. Я остался стоять. Посередине салона, с пистолетом в руке, и смотрел по сторонам, пытаясь понять, откуда он появится. Тишина. Только двигатель гудит, только ветер свистит в разбитое стекло. Я слышал своё дыхание — хриплое, рваное. И своё сердце — колотится где-то в горле. Слева? Справа? Сзади? Спереди? Пионер мог появиться откуда угодно. Он был тенью, призраком, неуловимым. — Выходи, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выходи, гад. Я посмотрел в заднее окно. Там, где ещё недавно стоял «Совёнок», — лагерь, домики, площадь, ворота — теперь зиял огромный белый свет. Он расширялся, поглощая всё вокруг: лес, поле, дорогу, само небо. Он был таким ярким, что глаза слезились, и я зажмурился на секунду, но когда открыл снова, свет не исчез. Он становился всё больше, всё ближе. — Миша, дорогой, — голос прозвучал за моей спиной, мягкий, почти ласковый, — но согласись, ты некрасиво поступил, оставив меня там. Я резко обернулся. Пионер стоял в трёх шагах, улыбаясь своей довольной, садистской улыбкой. В руке — нож, тот самый, которым он ударил Славю. Лезвие блестело в свете, льющемся из заднего окна. Он выбил пистолет из моих рук. Я даже не заметил как — просто почувствовал удар, и оружие улетело в сторону, закатилось под кресло. — А теперь, — сказал он, — твоя очередь. Он сделал выпад. Нож летел мне в грудь. Я отшатнулся. Лезвие скользнуло по ребру, распороло куртку, но не задело кожу. Я ударил его локтем в лицо. Он мотнул головой, но не упал. — Злой, — усмехнулся он, вытирая кровь с разбитой губы. И исчез. Я не видел, куда он делся. Просто знал. Интуиция, которая билась где-то глубоко внутри, кричала: «За спиной!» Я не стал оборачиваться. Я просто ударил назад — со всей силы, со всей злостью, со всей болью, что накопилась за эти дни. Кулак врезался во что-то твёрдое. Челюсть. Я почувствовал хруст и удовлетворение. Пионер появился из пустоты, пошатнулся, ухватился за кресло, чтобы не упасть. Его глаза расширились — он не ожидал. Не ожидал, что я ударю, не глядя. Не ожидал, что я его почувствую. — Как ты... — начал он. Я не дал ему договорить. Второй удар — в живот. Тяжёлый, выбивающий воздух. Он согнулся пополам, выронил нож, и тот с глухим стуком упал на пол. Пионер исчез снова. Я крутил головой, пытаясь угадать, откуда он появится. Слева? Справа? Сзади? — Виола! — крикнул я. — Слева! Она не стала ждать. Пионер появился рядом с ней — прямо из воздуха, с занесённой рукой для удара. Но Виола была готова. Она ударила его ногой в колено — резко, сильно, по-военному. Хруст. Пионер заорал, схватился за ногу и рухнул на пол. Он снова исчез — но на этот раз я не расслаблялся. Я ждал. Крутил головой, всматривался в каждый угол, в каждую тень. Он появился в задней части автобуса, у самой двери. Но выглядел уже не так по-боевому. Плечи опущены, дыхание тяжёлое, он держался за спинки кресел, будто боялся упасть. Видно было — выдохся. Силы кончились. Но глаза всё ещё горели. — Миша, дорогой, — сказал он, и в голосе его появилось что-то новое. Не угроза. Просьба. — Зачем так? Я просто хочу уехать. Я так хочу уехать. Я смотрел на него. На его разбитое лицо, на окровавленную губу, на руку, которая дрожала, сжимая спинку кресла. И вдруг я понял — он не врёт. Он действительно хочет уехать. Не убивать, не мстить, не доказывать. Просто уехать. — Извини, дружище, — сказал я. — Мест больше нет. Он замер. Его глаза расширились, и я увидел в них то, чего не видел никогда. Боль. — Нет... — прошептал он. — Нет, говоришь... Он выпрямился. Медленно, с трудом, будто каждое движение давалось через силу. И в его руке снова оказался нож. Откуда — я не видел. Просто он был. — Ну тогда, — голос его стал тихим, почти ласковым, — я возьму твоё. Он бросился на меня. Я успел подставить руки, но он был тяжелее, злее, отчаяннее. Мы сцепились, и он повалил меня на пол. Я упал на спину, больно ударившись затылком. Пионер оказался сверху, навалился всем телом, прижимая меня к полу. Его пальцы сжимали рукоять ножа, и лезвие медленно, неумолимо приближалось к моему лицу. — Слабак, — прохрипел он, и я чувствовал его дыхание — горячее, вонючее, полное ненависти. — Слабак. Я упёрся руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее. Нож приближался. Я видел своё отражение в лезвии — бледное, испуганное, чужое. — Умри, — прошептал он. Мне удалось ударить Пионера ногой в поддых. Тот ослабел, хватая ртом воздух, и я оттолкнул его от себя. Он отлетел, ударился спиной о кресло, но удержался на ногах. Тяжело дышал, сжимая нож в руке. — Ах ты... — прохрипел он, выпрямляясь. Он сделал два шага. Поднял нож. Глаза горели безумием, и я знал — сейчас он прыгнет снова. В последний раз. В решающий. — Эй... — раздался голос. — От этого увернись. Выстрел. Громкий, оглушительный, он разорвал тишину салона, и мир вокруг меня замедлился. Я видел всё как в замедленной съёмке — как дробь вылетает из ствола, как она врезается в грудь Пионера, как его тело дёргается, как глаза расширяются. На его лице застыло что-то странное. Что-то, чему я не мог дать имя. Ужас? Принятие? Или даже благодарность? Он смотрел на меня, и в его глазах не было ненависти. Только пустота. И свет. Он отлетел назад, пробил собой заднее стекло, и осколки брызнули в стороны, засверкали в воздухе, как тысячи маленьких звёзд. Пионер исчез в той самой загадочной белизне, которая поглощала всё вокруг. И я знал — он не вернётся. Не сегодня. Не в этом цикле. Никогда. Я повернул голову. Славя стояла за моей , с дробовиком в руках, опершись на кресло. Дуло ещё дымилось. Она смотрела на меня, и её лицо было бледным.  Добро пожаловать в последний цикл, — сказала она в пустоту. И скатилась вниз на пол. Я подхватил её, не дал упасть, опустился на колени, прижимая к себе. Она была лёгкой — слишком лёгкой, будто внутри не осталось ничего, кроме воздуха и боли. — Славя! — крикнул я. Она дышала. Часто, прерывисто, но дышала. Пульс был — слабый, нитевидный, но был. Бледная, холодная, слабая. Глаза закрыты, ресницы дрожат. Подбежала Виола. Упала на колени рядом, отодвинула мои руки, принялась осматривать рану. — Нужно остановить кровь, — сказала она. — Срочно. Из-под кресел вылезли Алиса и Ульяна. Алиса подбежала к Славе, опустилась на колени с другой стороны, схватила её за руку. — Славя! — позвала она. — Слышишь меня? Ульяна стояла в стороне, прижав руки к груди, и смотрела на Славю огромными, испуганными глазами. — Она будет жить? — спросила она тихо. — Будет, — ответил я, хотя сам не знал. Я посмотрел на Алису и Ульяну. Они обе стали белыми. Нет, не в том смысле, что они побледнели от страха или боли. Они обе стали как будто выцветать — краски уходили из их лиц, из одежды, из волос, оставляя только бледные, прозрачные силуэты. Будто кто-то невидимый стирал их с этого мира, по одному слою за раз. — Эй... эй, а с вами что? — спросил я, чувствуя, как внутри всё обрывается. Алиса посмотрела на свои руки. Они были почти прозрачными — я видел сквозь них обивку кресла. Она грустно улыбнулась, и в этой улыбке не было страха. Только принятие. Она обняла Ульяну, которая уткнулась носом ей в плечо. Девочка уже наполовину исчезла, но её руки всё ещё сжимали Алисину куртку. — Нет, — сказал я. — Нет... только не сейчас. Я посмотрел на Виолу. Она стояла в стороне, опустив голову, и не смотрела на меня. Её плечи дрожали. — Виола! — крикнул я. — Что с ними? Она не ответила. Только покачала головой, и я понял — она знала Алиса подняла голову. Её лицо уже почти исчезло, но глаза — огромные, влажные — всё ещё смотрели на меня. — Прощай, Печорин, — сказала она, и голос её был тихим, далёким, будто она говорила с другого конца вселенной. — Прощай, Славя. Прощай, Виола. Не забывайте нас. Пожалуйста. — Алиса! — крикнул я. Я рванул к ней, протянул руку, чтобы дотронуться, удержать, спасти. Но пальцы прошли сквозь её плечо, как сквозь воздух. Я ничего не почувствовал — ни тепла, ни ткани, ни её. Только пустоту. — Береги её, — сказала Алиса. Я прижал ладони к ране Славе, пытаясь хоть как-то остановить кровь. Она просачивалась сквозь пальцы, тёплая, липкая, и я чувствовал, как она уходит, как силы уходят вместе с ней. Только не сейчас…почему все сразу. Казалось, мое сердце остановиться от боли. — Солнце, — сказал я, наклоняясь к её лицу. — Только держись. Держись, осталось чуть-чуть. Она не отвечала. Только дышала. И я молился — всем богам, которых не знал, всем святым, в которых не верил, — чтобы она услышала. — Шурик... быстрее!!! — крикнул я, чувствуя, как голос срывается. — Это максимум! — ответил он, и в его голосе я услышал отчаяние. — Славя, — я наклонился к её лицу, — слышишь меня? Славя, не теряй сознание, пожалуйста! Говори со мной! Осталось чуть-чуть... Она открыла веки. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Глаза были мутными, помутневшими, смотрели сквозь меня, будто видели что-то там, куда я не мог заглянуть. А потом её рука поднялась, дрожа, и коснулась моей щеки. Пальцы были холодными, но я чувствовал их тепло. — Печорин... — прошептала она, и голос её был тихим, чужим, — а ты такой... красивый. Я взял её за руку, сжал, не отпускал. Второй рукой всё ещё пытался удержать кровотечение, хотя понимал — это бесполезно. Кровь шла, и я не мог её остановить. Я осмотрел всех. Виолу — озадаченную, с перепачканными кровью руками... Даже Гранин смотрел на Славю, и в его глазах не было ненависти. Только пустота. — Печорин... — снова позвала она, и я перевёл взгляд на неё. — А я кажется тебя... Её веки сомкнулись. Медленно, будто каждое движение давалось через силу. Ресницы дрожали — и замерли. Я прижал пальцы к её шее, нащупывая пульс. Он был — слабый, нитевидный, почти неуловимый. Я не был вообще уверен, что он есть. Может, мне казалось. Может, я просто хотел, чтобы он был. — Славя! — крикнул я. — Славя, не смей! Она не ответила. Рядом, на корточках, сидела Виола. Она прижимала к ране Слави кусок ткани, пытаясь остановить кровь. Её руки дрожали, лицо было бледным, под глазами — тени. Но она держалась. — Держись, — шептала она. — Держись, осталось чуть-чуть. А потом её глаза стали мутными. Я видел, как веки наливаются тяжестью, как она моргает, пытаясь прогнать сон, как её голова клонится вниз. — Виола? — спросил я. Она не ответила. — Виола! Она покачнулась — и медленно, будто в замедленной съёмке, опустилась на пол. Прислонилась спиной к креслу, голова откинулась назад, глаза закрылись. Она спала. Прямо здесь, на полу автобуса, среди крови и осколков. — Виола! — крикнул я, тряся её за плечо. Мои веки тоже стали наливаться тяжестью. Я почувствовал, как силы уходят, как тело становится чужим, непослушным. Это накатывало, как наркоз, — мягко, неумолимо, и сопротивляться было невозможно. Я открыл глаза. Сознание было мутным, липким, будто я продирался сквозь густую, вязкую воду. Голова гудела, в висках пульсировало, и каждое движение давалось с трудом. Я попытался сообразить, где нахожусь, но мысли разбегались, не желая складываться в картинку. Я лежал на больничной кровати. Обычной, с металлическими поручнями и бежевым одеялом. Куртка была расстёгнута, рубашка тоже, на груди и на руках — маленькие пластиковые присоски с проводами, тянущимися к аппарату. Он стоял на соседнем сиденье, тускло мигая зелёными огоньками. Но это не было больничной палатой. Я повернул голову, и мир качнулся. Знакомый до боли салон. Потёртые кожаные сиденья. Пыльные стёкла. Запах старой обивки, бензина и чего-то ещё, неуловимого, давнего. ЛиАЗ. Тот самый, в который я сел и попал в Совенок. Старый, потрёпанный, с облупившейся краской на поручнях. Он стоял на месте — не двигался, не гудел мотором, просто стоял, и в этом молчании было что-то странное, почти зловещее. Я собрался с силами. Отлепил от груди липучки — пластик противно щёлкнул, оставляя красные круги на коже. Присоски одна за другой отваливались, аппарат запищал, но я не обратил внимания. Сел на кровати, чувствуя, как кружится голова, как мир плывёт перед глазами. Я встал. Ноги дрожали, но держали. Я сделал шаг, другой, опираясь на спинки сидений. В салоне никого не было. Только я, кровати, аппараты и тишина. — Славя? — позвал я. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Никто не ответил. — Виола? Алиса? Ульяна? Тишина. Которая прерывалась только длинным, монотонным пищанием прибора. Звук был ровным, бесконечным, и от этого становилось только тревожнее. Я подошёл к окну автобуса, выглянул. Мы стояли не на улице. Автобус находился в большом ангаре. Или гараже. Высокие потолки, бетонный пол, тусклый свет от ламп под потолком. Вокруг, в несколько рядов, стояли другие автобусы. Советские, знакомые до боли. МАЗы. Такие же старые, потрёпанные, с облупившейся краской и мутными стёклами. Они стояли ровными рядами, как на конвейере, и в их молчаливом присутствии было что-то жуткое, неестественное. Я перевёл взгляд на место, где должна была лежать моя сумка. Пусто. Ни рюкзака, ни документов. Только я, куртка на мне, больничная кровать, аппарат на сиденье и тишина. В кармане я нашел телефон. Но сигнала не было. Надо выйти на открытое пространство. Дверь автобуса была закрыта. Я нажал на ручку — не поддалась. Дёрнул сильнее — с глухим щелчком механизм подался, и створки разъехались в стороны, выпуская меня наружу. Я вышел в ангар. Помещение было огромным — высокие потолки терялись в полумраке, бетонный пол уходил вдаль, и тусклый свет от редких ламп под потолком едва разгонял темноту. Воздух здесь был холодным, сухим, пахло бетоном, машинным маслом и чем-то ещё — старым железом, пылью, заброшенностью. Вдоль стен, ровными рядами, стояли автобусы. МАЗы. Старые, потрёпанные, с облупившейся краской и мутными стёклами. Они казались призраками — молчаливыми, застывшими, будто ждали чего-то, чего уже не случится. Дальше, за ними, темнели силуэты покрупнее. Военные броневики «Тигр» — массивные, угловатые, с хищными очертаниями решёток на радиаторах. Они выглядели здесь чужими, неуместными среди старой советской техники. Картину замыкали несколько карет скорой помощи. Одна старая, Советская Рафик, видившая много на своем веку, но не плохо сохранившееся. И две вполне свежие, Форд Транзит. На Фордах красовалась надпись: Санаторий Заря. Перед ними, в торце ангара, возвышались огромные железные ворота. Массивные, с мощными засовами и гидравлическими приводами. Я подошёл к ним, поискал кнопку открытия — но ничего не было. Ни панели, ни рычага, ни даже намёка на управление. Видимо, они открывались не отсюда. Я огляделся. В конце ангара, справа от ворот, я заметил проход. Узкий, тёмный, но над ним горела зелёная лампочка — тускло, но уверенно, будто указывая путь. Мне ничего не оставалось, кроме как идти туда. Коридор был узким, с низким потолком, и стены здесь были не бетонными, а выкрашенными бледно-зелёной краской — той самой, которой в советских учреждениях красили всё подряд. Лампы под потолком горели через одну, и свет был тусклым, жёлтым, едва разгоняющим темноту. В нос ударил запах. Сначала резкий, химический, а потом, по мере того как я шёл, он сменился другим — старым, больничным, советским. Карболка, хлорка, что-то ещё, от чего у меня засвербило в носу. Я узнал бы этот запах из тысячи — так пахли поликлиники моего детства. Я дошёл до конца коридора, где меня встретила крутая лестница. Металлические ступеньки, крашенные серой краской, которая местами облупилась. Перила — холодные, скользкие. Я начал подниматься, чувствуя, как ноют ноги, как каждый шаг даётся с трудом. В конце лестницы меня ждала железная дверь. Серая, массивная, с табличкой, на которой чёрными буквами было написано: «ВЫХОД». Ничего не оставалось, кроме как открыть её. Я нажал на ручку. Дверь поддалась с глухим скрипом, и я шагнул внутрь. И замер. Это был огромный зал. Помещение, в котором как будто смешалось время. С одной стороны — холл. Приличный по меркам Советского Союза, видимо, открытый только для номенклатуры санатория. Высокие потолки, массивные колонны с лепниной, мраморный пол, который тускло блестел под светом старых люстр. Это напоминало парадные вестибюли сталинских высоток — с размахом, с претензией на величие. Стены здесь были современными — покрашенные в белый цвет, ровные, без намёка на потрескавшуюся штукатурку. Но пол под ногами оказался из другой эпохи: советская плитка, квадратная, жёлто-коричневая, уже видавшая виды, но по тем меркам, видимо, дорогая. И на удивление неплохо сохранившаяся — будто её укладывали с запасом на века. Телевизор на стене, диваны, стеклянные столики на хромированных ножках — всё это было современным, гладким, блестящим, чужим. А на парадной лестнице, на каждой ступени, был прибит ковёр. Тот самый, красный, с жаккардовым узором, какие стелили в советских учреждениях, чтобы скрыть холодный мрамор. Я помнил такие из детства — они всегда пахли пылью и нафталином. Всё это странным образом переплеталось с архитектурой сталинского ампира. Высокие потолки, массивные колонны с лепниной, которая когда-то была белой, а теперь пожелтела от времени. Карнизы, розетки, барельефы на стенах — всё это было здесь, будто архитектор хотел построить дворец, но ему сказали: «Скромнее». Что странно — здание определённо было из семидесятых. Я чувствовал это в каждом сантиметре: в пропорциях, в планировке, в этих узких окнах под потолком. Но архитектор, видимо, очень ностальгировал по тем временам, когда можно было строить дорого, но не для всех. Когда можно было позволить себе колонны и лепнину, мрамор и ковры, не оглядываясь на партийную экономию. И вот результат. Смесь трёх эпох, которая не должна была работать, но работала. Будто кто-то пытался склеить прошлое с настоящим, не заботясь о том, получится ли гармонично. Или заботясь, но ему было всё равно. Посреди зала, прямо по центру, начиналась лестница. Широкая, парадная, с мраморными ступенями и коваными перилами. На каждой ступени — тот самый красный ковёр, прибитый медными скобами. На первом пролёте, на самой видной стене, висел огромный портрет. Я узнал бы это лицо из тысячи. Гранин. Он смотрел сверху вниз на весь зал — на колонны, на диваны, на плитку, на меня. Встречал и провожал гостей. Бронзовый взгляд, лёгкая улыбка, рука, заложенная за спину. Таким я запомнил его с площади. Таким он хотел, чтобы его помнили. Я смотрел на портрет, и внутри поднималось что-то тяжёлое, липкое. — Ну здравствуй, — сказал я тихо.  Я достал из куртки телефон. Экран засветился, и я увидел время. 07:01. Всего семь-восемь часов прошло с того момента, как я сел в этот проклятый автобус. А казалось — прошла вечность. Сигнал был слабым. Одна полоска, иногда две, но они прыгали, будто не могли определиться. Я поднял телефон повыше, покрутил — без толку. Нужно было выходить на улицу. Я огляделся. В конце зала, за колоннами и современными диванами, виднелись двери. Тяжёлые, стеклянные, ещё советского типа — с массивными металлическими ручками и резиновыми уплотнителями, которые пожелтели от времени. Такие я помнил по старым кинотеатрам и Дворцам культуры. Я подошёл к ним, толкнул. Двери подались с глухим, тяжёлым скрипом, и я вышел на улицу. Свежий воздух ударил в нос. Холодный, осенний, пахнущий прелой листвой и почему-то морем — хотя моря здесь не было. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то чистым, настоящим, не похожим на тот стерильный запах больницы и пыли. Я обернулся. Здание было огромным. Советский санаторий — этажей девять, с колоннами, с лепниной на фасаде, с высокими окнами, в которых отражалось серое утреннее небо. Он выглядел величественно и одновременно уныло, как всё, что строили в ту эпоху, — с размахом, но без души. Над главным входом, на самом верху, сохранилась вывеска. Советская, но отреставрированная. Буквы были золотыми, чёткими, и я прочитал: «Заря». — Заря, — повторил я вслух. — Название у тебя, как у космической станции. Мне никто не ответил. Я достал телефон. Сигнал стал лучше — две полоски, иногда три. Я набрал номер полиции. Подумал секунду и сбросил. Набрал спецслужбы. Снова сбросил. — Кому звонить? — спросил я у пустоты. — Кто мне поверит? 112 , другой мысли у меня нет. — Чёрт, — сказал я. Телефон запищал. Сигнал поймал сеть, и десятками посыпались СМС — уведомления о пропущенных вызовах. Катя звонила. И ещё кто-то. Сто двенадцать, наверное. Я не успел разобрать, кто именно — экран мигал, и я пытался удержать его в руке, чтобы хоть что-то прочитать. — Стоять! Руки наверх! Голос за спиной. Резкий, властный, не терпящий возражений. Я замер. — Повернись. Медленно. Я обернулся. Передо мной стоял мужчина в военной форме. Камуфляж, бронежилет, автомат, направленный мне в грудь. На рукаве — нашивка, которую я узнал бы из тысячи. ЧВК «Прогресс». Те же самые. Те, кого мы оставили в лагере. Или не те. Или те. — Положи телефон на землю, — сказал он. — Медленно. Я послушался. Нагнулся, опустил телефон на плитку у входа. — А теперь пни его в мою сторону. Выхода не было. Я пнул. Телефон проехался по бетону, звякнул о каблук его ботинка. — Так себе у вас санаторий, — сказал я в тишину, не зная, зачем это говорю. — Плохо вы гостей встречаете. Наёмник молчал. Не снимая пальца со спускового крючка, он достал рацию, поднёс ко рту. — Я поймал одного. Прямо у главного входа. Жду указаний. Рация ответила неразборчиво — треск, несколько слов, которые я не разобрал. Он коротко ответил: — Принял. Больше никаких указаний он не давал. Только держал меня на мушке. Мы стояли так около пяти минут. Я на плитке у входа, он — с автоматом, нацеленным мне в грудь. Тишину нарушал только ветер и моё собственное дыхание. А потом из-за тяжёлых стеклянных дверей послышался топот. Не один человек — несколько. Шаги гулко отдавались от мраморного пола внутри, приближались, и я почувствовал, как внутри всё сжимается. Двери распахнулись. Из них вышел Гранин. Аккуратный. В том самом плаще, который я помнил по площади, по лагерю, по всем этим безумным дням. Волосы зачёсаны, ботинки начищены — как будто он никогда не участвовал в диком шоу с зомби. Как будто не лежал на полу автобуса в разорванном пиджаке, глядя в пустоту. Но глаза у него были другие. В них читалось всё, что он пережил за последние часы. Усталость, бешенство, страх — и что-то ещё, чему я не мог дать имя. Отчаяние, наверное. Или обречённость. Слева и справа от него, как всегда, шла свита. Двое наёмников, таких же, как тот, что держал меня на мушке. Та же форма, те же автоматы, те же пустые глаза. Наши взгляды встретились. Я ожидал, что он снова начнёт свою пафосную речь. О великой эре милосердия, о спасении человечества, о том, что я ничего не понимаю. Но нет. Он подошёл ко мне и с силой ударил в живот. Я согнулся, выдохнул со свистом, и рухнул на советскую плитку. Боль была острой, но не той, что выбивает сознание — той, что отрезвляет. — Неплохой удар, — сказал я, жадно глотая воздух. — Неплохой... Гранин не ответил. Он достал сигарету, закурил и начал ходить взад-вперёд, как загнанный зверь. Быстро, нервно, не глядя на меня. Плащ развевался, сигарета дрожала в пальцах. — А меня не угостите? — спросил я, не поднимаясь с плитки. — А то такая ночка выдалась. Гранин не ответил. Вместо этого мне прилетело по лицу его ботинком. Голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело, и я почувствовал, как по губе потекла тёплая кровь. — Ладно... понял я... — сказал я, сплёвывая кровь на плитку. — Согласен. Курить вредно. Гранин не ответил. Он всё ещё продолжал ходить туда-сюда, не вынимая сигарету изо рта. Дым тянулся за ним, как шлейф, и в этом движении было что-то безумное, одержимое. Он резко остановился, подошёл ко мне, схватил за голову — пальцы впились в волосы, дёрнули вверх, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты хоть понимаешь... — голос его дрожал, срывался, — ты отдаёшь себе, щенок, что ты наделал? Он с силой откинул мою голову назад, и я ударился затылком о плитку. Боль вспыхнула, но я не вскрикнул. Только смотрел на него снизу вверх. Его рация снова зашуршала. Голос — сухой, равнодушный — докладывал что-то про ядро. И про то, что доступа к нему нет. Гранин слушал секунду, другую. А потом со всей силы разбил рацию о плитку. Пластик брызнул в стороны, динамик хрустнул, и наступила тишина. — Столько лет! — он сорвался на крик. — Столько денег! Из-за тебя, скотина! — Я что, — ответил я, чувствуя, как губы кривятся в усмешке, — я мимо проходил. Там пионерки что-то нахулиганили. Я вспомнил лицо Алисы. Рыжие волосы, дерзкую улыбку, глаза, которые смотрели на меня, когда она исчезала. Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Из глаз стали просачиваться слёзы — я не мог их остановить. — Нет, Михаил... — Гранин наклонился ко мне, и я увидел его лицо вблизи — перекошенное, безумное, с красными глазами. — Это всё ты! Ты с этой сукой! Он задумался. Смотрел на меня, но не видел — будто смотрел сквозь, во что-то своё. Думал с минуту, может, больше. А потом в его голосе появилась та самая ласковая злоба, от которой у меня по спине побежали мурашки. — К счастью, она не выбралась, — сказал он. — Сдохла в автобусе. Её сознание осталось в системе. Он повернулся ко мне, и я увидел его улыбку. Такую же, как на площади, когда он объявлял охоту. Такую же, как в бункере, когда он убивал Ротмана. — Не переживайте за неё, — голос его стал почти ласковым. — Наши специалисты вытащат её оттуда. Правда, повреждения мозга будут неисправимы. Я смотрел на него. На его улыбку, на его глаза, в которых горело безумие. И чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, чёрное, от чего перехватывает дыхание. — Врёшь, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Ты врёшь. Он усмехнулся. — Вы скоро убедитесь в этом лично, — сказал Гранин, и голос его сочился ледяной лаской. — Я оценю ваш широкий и милосердный жест, когда вы открыли мне дверь автобуса. Поэтому сохраню вашу жалкую жизнь. Он сделал шаг ко мне, заглянул в глаза. — Конечно, она будет полна лишений и мучений. Жизнью это будет назвать трудно. Каждый день вы будете страдать, осознавая, какую глупость совершили. Он выдержал паузу, наслаждаясь каждым словом. — Но... я проявлю к вам немного милости. Я даже иногда позволю вам кормить вашу ненаглядную. Из ложечки... детским питанием... если, конечно, у неё останутся глотательные рефлексы. Я смотрел на него. На его улыбку, на его глаза, в которых горело безумие. И чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, чёрное, от чего перехватывает дыхание. Но я не отвел взгляда. Гранин подошёл ко мне, медленно, наслаждаясь каждым шагом. Поставил свою тяжёлую ногу мне на грудь. Я почувствовал, как рёбра прогнулись под весом, как воздух вышибло из лёгких. Он смотрел в мои глаза, видел моё отчаяние — и наслаждался им. — Не бывает бесконечных сказок, Михаил, — сказал он, и голос его был тихим, почти ласковым. — Не бывает бесконечного лета. Всему приходит конец. Но ваш будет долог и страшен. Я смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как плитка впивается в спину, как нога давит на грудь, как мир сужается до его лица — самодовольного, торжествующего, безумного. А потом я услышал звук. Странный. Нарастающий. Он пробивался сквозь звон в ушах, сквозь боль, сквозь пульсирующую в висках кровь. Я определённо слышал его раньше, но из-за боли и помутнения не мог понять, что это. — Это что... вертолёт? Гранин поднял голову к небу, и я увидел, как его лицо исказилось — от уверенности к недоумению, от недоумения к ужасу. Из-за крон деревьев показался вертолёт. Чёрный, тяжёлый, с тускло блестящими стёклами. Луч прожектора ударил вниз, ослепил, заставил всех — Гранина, наёмников, даже меня — прикрыть лица руками. Из динамика зазвучал голос. Сухой, металлический, не терпящий возражений. — Внимание. Всем оставаться на своих местах. Не двигаться. Из вертолёта выпали верёвки. Толстые, тёмные, они закачались на ветру, и по ним один за другим начали спускаться бойцы. Спецназ. В чёрной форме, с автоматами, в шлемах с опущенными забралами. Они двигались быстро, слаженно, без единого лишнего звука. Где-то вдалеке раздался металлический грохот — как взрыв. Или как выбитая дверь. Я не понял. Но территория, которая ещё буквально минуту назад была погружена в полную тишину, вдруг превратилась в зону боевых действий. Я слышал рёв двигателей. Много машин. С разных сторон. Гранин смотрел на всё это, и в его глазах читался ужас. Настоящий, животный ужас, который не спрятать за улыбкой. Наёмники растерянно переглядывались, опускали автоматы, поднимали их снова. Они не были готовы к такому. Они привыкли стрелять по безоружным, запугивать детей, пытать стариков. Но вступать в бой с этим противником? С этим? — Владимир Ильич, — сказал я, чувствуя, как губы кривятся в усмешке, — кажется, ваш годовой бонус сгорел. С вертолёта спустились бойцы спецназа. Чёрные формы, автоматы, шлемы с опущенными забралами — я не видел их лиц, только тени. Сам вертолёт начал кружить вокруг санатория, луч прожектора скользил по стенам, по колоннам, по окнам, выхватывая из темноты то угол здания, то клумбу, то чью-то тень. Бойцов было то ли четверо, то ли шестеро. У меня двоилось в глазах, и я не мог сосчитать. Они двигались синхронно, быстро, без лишних звуков. Окружили нас, держа на мушке Гранина и его наёмников. Видимо, я выглядел настолько жалко — разбитый, в крови, лежащий на плитке, — что не заслужил этого жеста в мою сторону. На меня никто не наставлял оружие. — Это частная территория! — громко и жалобно поднял голос Гранин. — Что тут происходит? — Молчать! — рявкнул один из бойцов. — Опустить оружие на землю! Наёмники переглянулись. Опустили. Я лежал на плитке, чувствуя, как холод от бетона пробирается сквозь куртку. Обернулся. Ко входу в санаторий подъезжали два бронированных «Тигра». Такие же, что я видел в ангаре. Чёрные, массивные, с хищными решётками на радиаторах. На них была какая-то белая надпись, но в суматохе я не мог ее разглядеть. Двигатели рычали, и этот звук разрывал тишину утра. Из первого «Тигра» выбежало ещё четыре бойца. Они пробежали мимо, не обращая на нас никакого внимания, и скрылись за дверями санатория — внутрь, в холл, к колоннам, к портрету Гранина. Из второго вышли трое. Двое — нечем не примечательные, в балаклавах, такие же бойцы, как все. Автоматы на груди, бронежилеты, пустые глаза. Они встали по бокам, держа на мушке Гранина и его наёмников. А третий был другим. Мужчина. Без балаклавы, одет в гражданское — тёмная куртка, джинсы, только поверх бронежилет и кобура с пистолетом на бедре. Он шёл уверенно, но не спеша. В его глазах читалась какая-то великая мудрость и одновременно усталость. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много, но не сломались. Он подошёл к нам и посмотрел на меня. Сверху вниз, но не свысока. — Встать можешь? — спросил он. Как-то по-доброму, будто спрашивал, не нужно ли мне помочь. Я посмотрел на него, на его глаза, на его спокойное лицо. И понял, что он не враг. — Могу, — сказал я. Я поднялся на ноги, чувствуя, как мир качается, как ноги дрожат, как ноют рёбра. Но я стоял. Он посмотрел на меня, на моё разбитое лицо, на кровь на губе, на синяки. — Неплохо тебя отделали, — сказал он. И отвернувшись, крикнул кому-то в темноту: — Медика сюда! Мужчина подошёл к Гранину. Он был уверен и статен, но при этом не излучал никакого пафоса. Просто спокойная сила человека, который привык, что его слушаются. Что не скажешь о Гранине. Тот пытался сохранять вид спокойствия, но всё выдавало в нём нервозность — дрожащие пальцы, напряжённые плечи, слишком прямой взгляд. — Доброе утро, Владимир Ильич, — сказал мужчина. — Доброе, Фёдор Иванович, — ответил Гранин, и голос его дрожал, хотя он старался говорить ровно. — Чем я могу быть любезен вашему раннему и не прошенному визиту? — Так это, Владимир, выяснилось, что вы тут нехорошими делами занимаетесь, — Фёдор Иванович говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Незаконные эксперименты, похищения людей. А самое главное — растрата государственных средств. Беспокоюсь я о судье, которому придётся перечитывать столько томов уголовного дела. — У вас на меня ничего нет, — сквозь зубы сказал Гранин. — О, уверяю вас, более чем достаточно, — Фёдор Иванович усмехнулся. — Кстати, приношу вам мои соболезнования. Я слышал, у вас сегодня с утра что-то сломалось. То, над чем вы долго работали. Полагаю, это тяжело — терять дело всей жизни. — Фёдор, — голос Гранина стал тихим, злым, — ты идиот. Придя сюда, ты вырыл себе могилу собственными руками. Ты прекрасно знаешь, чьё это на самом деле. Фёдор Иванович улыбнулся. Не той улыбкой, которой прикрывают страх, а настоящей — спокойной, почти мечтательной. — Знаю, дорогой, знаю, — сказал он. — А ещё я знаю, что ты этим не хотел делиться. А ещё — что этого больше нет. И денег тоже больше нет. Он как бы мечтательно посмотрел на небо, на вертолёт, который всё ещё кружил над санаторием. — А отвечать за это перед ними придётся вам. Гранин молчал. В его глазах читался неподдельный ужас. Такой же, какой я видел, когда он стучался в автобус. А, наверное, даже хуже. Кто бы ни были эти «они», похоже, они были намного страшнее. Да и кто они, знать я не хотел. — Это не правда, — тихо произнёс он. Сам себе не веря. Фёдор Иванович улыбнулся. — Вы очень, очень любите рассказывать о том, что играете на несколько шагов вперёд, — сказал он. — За мои долгие годы я научился играть так же. А ещё... я не держу все яйца в одной корзинке. И не мне одному не нравилось, чем вы тут занимаетесь. Гранин смотрел на него, и я видел, как его лицо бледнеет, как руки дрожат, как он пытается что-то сказать, но не может. — Лицо Фёдора Ивановича стало серьёзным и строгим. Он обернулся к своим бойцам. — Давайте туда, быстро. Не дайте им ничего уничтожить. И срочно найдите Феоктистову! Ко мне её! Бойцы кивнули и вошли в здание — быстро, слаженно, без лишних звуков. Фёдор Иванович повернулся ко мне. Посмотрел долгим взглядом. — Тяжёлая ночка выдалась у вас, — сказал он. — А, молодой человек? Я хотел сказать что-то в ответ, но закашлялся — глухо, надрывно — и плюнул кровью на плитку. Как по мне, весьма показательно. Вдалеке я видел бойца. Балаклава, бронежилет, автомат — но небольшой рост и формы выдавали в ней девушку. В руках она несла что-то вроде походной аптечки. Она двигалась быстро, но не бежала — шла уверенно, будто делала это сотни раз. — Ну всё, — сказал я себе. — Это закончилось. Я смотрел на санаторий, на колонны, на вывеску «Заря», на вертолёт в небе. Скоро буду дома. Главное, чтобы нашли Славю. Чтобы с ней было всё хорошо. То, что случилось дальше, случилось внезапно. — Гад! Гад! Ты за всё ответишь! Я узнал этот голос. Гранин. Дальше всё было как в замедленной съёмке. Каждый миг растянулся в бесконечность. Гранин достал из-под плаща пистолет. Тот самый, который он всегда носил с собой. Который он мне вежливо одолжил в «Совёнке». Чёрный, тяжёлый, с глушителем. Дуло смотрело мне в грудь. Время застыло. Я смотрел на дуло и понимал. В этот раз всё. Никто на помощь не придёт. Я один. И это конец. Прозвучал выстрел. Я не почувствовал боли. Вернее, почувствовал, но как-то очень слабо. И такую резкую, внезапную, будто кто-то ткнул меня раскалённой иглой. Я стоял на ногах — ещё стоял — но сознание мутнело, мир плыл, и я видел перед собой только его лицо. Безумное, торжествующее, искажённое ненавистью. — Твою мать! — услышал я голос. Фёдора Ивановича. Или кого-то из бойцов. Я не понял. Я смотрел в глаза Гранину. А он — в мои. Прозвучал второй выстрел. И всё погасло. Я открыл глаза. И оказался в странном помещении. А может, и не в помещении вовсе. Вокруг — приятный белый свет. Он лился отовсюду, без источника, без тени, и я не мог понять, где начинаются стены и где заканчивается пол. Ничего, кроме этого мягкого, ровного сияния. Все тревоги и переживания, которые ещё минуту назад сжимали грудь, разом покинули меня. Как будто их и не было. Боль от ударов прошла — я не чувствовал ни ноющих рёбер, ни разбитой губы, ни саднящих ссадин. Тело было лёгким, почти невесомым, будто я парил. Я посмотрел на свою одежду. Куртка — та самая, любимая, уже видавшая виды, с потёртыми рукавами и выцветшей молнией. Но сейчас она выглядела как новая. Даже сидела лучше, будто кто-то подогнал её точно по фигуре. Я достал из кармана телефон. Экран засветился, но привычных значков не было. Сообщений — нет. Вызовов — нет. Время и дата не отображались, связь не ловила. Я пожал плечами и положил его обратно. Я положил телефон обратно в карман и осмотрелся. Вокруг — ничего. Ни души, никого. Только белый свет, ровный, спокойный, без начала и без конца. Я ещё с минуту стоял на месте, пытаясь вспомнить, как тут оказался. Увольнение. Развод. Запой. Подкинутая работёнка. Лагерь. Девочки. Пионер. Славя. Гранин. Выстрел. Воспоминания проносились в голове, как кадры старой киноплёнки. И вместе с ними пришло смирение. Я не знаю, где я. Но уже точно не на этом свете. Как только эта мысль появилась в голове, передо мной из ниоткуда возникла дверь. Чёрная, железная, без таблички, без намёка на то, что за ней. Ведущая в неизвестность. Я подошёл к ней. Остановился у порога. . Она не манила, не пугала. Просто была. — И что мне с тобой делать? — спросил я. Дверь молчала. Я протянул руку, но не коснулся. Замер в сантиметре от холодной поверхности. — А я точно готов? — задал я себе вопрос. Я ухмыльнулся. Убрал руку. — Давай подведём итоги, — сказал я в пустоту. Белый свет молчал. Я стоял перед чёрной железной дверью и подводил итоги. Сам с собой. В последний раз. — Михаил, тридцать лет, — начал я. — Образование высшее, воспитание среднее. Родители старались, как могли. Спасибо им. Я помолчал. — Детей нет. А так хотелось. Голос дрогнул, но я не стал его сдерживать. — Влюблялся раза три. В школе — в одноклассницу. Потом — в бывшую жену. И... кажется, ещё раз. В летнем лагере. В возрасте, когда в таких местах уже стыдно находиться. Потом замолчал. Подумал. Свиданий? Больше сотни. Отказов…я задумался…очень много. Поцелуев не сосчитать…подсечён тоже… — Так... друзья, — продолжил я. — Лет десять назад каждый был друг, который готов был с тобой поделиться выпивкой или ты с ним. Но к тридцати их осталось не так много. Я перевёл дыхание. — Бывший напарник, Денис. Классный парень, на него всегда можно положиться. Но вечно занятой, никак встретиться не могли последнее время. Да понятно, у него служба, жена, дети. — Сашка, одноклассник. Хороший мужик, предприимчивый парень. Свой бизнес. Может, надо было с ним тогда пойти, он меня звал. Но не мог я, не хватало мне оперской романтики, понимаете ли. Бывает, видимся. Но опять же, работа, командировки. Я помолчал. — Ну и, наверное, Екатерина. Моя начальница, как я её называю с иронией, несмотря на то что это я её в органах стажировал. Один Бог знает, как она меня терпит, все мои закидоны, выходки. Полагаю, что я ей дорог. Я сделал паузу. — Ну и... пожалуй, Алиса. Девочка из чудесного сна. Она вроде как есть, а вроде как и не существует. Но она классная. Смекалистая и безумно храбрая. — Спасибо за таких друзей, — сказал я в пустоту.  Так... учёба... карьера, — продолжил я. — Десять лет в школе... тройка для меня была положительной оценкой. Как меня терпели учителя — не знаю. Но дотащили до самого конца. Я усмехнулся. — Правда, в старших классах я взялся за голову. Уж очень хотел в академию МВД. Труд оценили, где-то даже подтянули. И вполне искренне плакали на выпускном. Может, и не очень... но сойдёт. Я перевёл дыхание. — Академия МВД. Вот тут было весело. Учёба давалась легко и без напряга. Преподаватели хвалили. Диплом в целом хороший. Но чуть не заработал язву от бесконечных попоек с однокурсниками и тысяч съеденных дошираков. — Так... служба, — продолжил я. — Работа мечты. МУР. Именно сюда я так стремился попасть. Именно сюда меня и распределили. Я помолчал, вспоминая. — Врать не буду. Романтические мечты во многом разбились о суровую реальность. Вместо стремительных погонь — бесконечные отчёты. Вместо побед над грозными преступниками — бессонные ночи в дежурной части. Я усмехнулся. — Но мне нравилось. И дел хороших у меня тоже получилось сделать много. Нашли похищенную девочку... а как мы ловко задержали ту банду грабителей ювелирки, которая всю область терроризировала. Я перевёл дыхание. — Да, есть что вспомнить. — Да, есть что вспомнить, — сказал я, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке. — Служил честно, взяток не брал. Ни разу, никогда.. Я замолчал на секунду, перебирая воспоминания. — Бывало, кто-то коньячок занесёт. Коммерсы иногда дарили бумагу и оргтехнику — ведь в Главке же не было на это денег. Один как-то мне ноутбук притащил. Хотелось очень, но не взял — уж больно дорогой подарок. Я усмехнулся. — А одна пожилая женщина притащила заготовок в банках наверно на целый год. За то, что мы нашли того, кто её ограбил на улице, сумку отнял. Заготовки нам вроде и не нужны были, но и отказываться было как-то неудобно. Я помолчал. — Впрочем, мы ошибались. Заготовки эти нам оказались очень полезны. Я поднял голову. — 11 ноября.  помолчал, собираясь с мыслями. — Так... увольнение... Ну что тут скажешь. Ушёл я сам. По собственному. Жалел?.. Да, жалел, наверное. Но верни меня назад — я поступил бы так же. Ну и смысл мне тогда жалеть? Я перевёл дыхание. — Так... материальные средства. Квартира от бабушки, большое ей спасибо. И старый, но горячо мною любимый «Хёндай Сантафе». Уже видавший всякое и пострадавший от действий спецслужб... если бы получилось эту белобрысую на ремонт развести, я бы ещё за её счёт моторчик печки поменял, аккумулятор, а может, ещё и лобовое... а потом в пустоту... Я усмехнулся. — Да шучу я, шучу. Вообще, может, и хорошо, что у меня нет наследников... оставлять им особо нечего. Я замолчал. Белый свет обволакивал, успокаивал. Внезапно свет моргнул. Буквально на полсекунды — всё стало чёрным на мгновение. Или это я моргнул? Показалось. — Кстати, насчёт белобрысой, — сказал я в пустоту. — Вот по кому, по кому, а по ней я буду скучать сильно. Она, конечно, и стерва, и манипуляторша... но задница у неё... Я усмехнулся. — Ладно, шучу я опять, — сказал я. — Снова. Я помолчал. — Но... она всё равно прекрасная. Главное, чтобы у неё было всё хорошо. — Главное, чтобы у неё было всё хорошо, — сказал я в пустоту. Я помолчал, собираясь с мыслями. — Итого: преступлений раскрыто много. Не раскрыто, к сожалению, тоже немало. Но зато помог в разоблачении государственного заговора. И помог спасти сограждан от массовой прошивки сознания. Им и так достаточно. Я перевёл дыхание. — Родителей жалко... останутся одни. Некому будет о них позаботиться. Я единственный у них сын. Примут это очень тяжело. Простите меня, что не вернулся. Я замолчал на секунду. — Катю жалко... она будет сильно переживать. Но это уже не в моих силах. Внезапно свет вокруг снова погас. Уже отчётливо и прилично надолго. — Точно не моргнул, — сказал я себе. — Вы хоть электрика вызовите, — сказал я в пустоту. Тишина. — Ну что ж... вроде всё, — сказал я. — Пора, Печорин. Я положил ладонь на холодный металл чёрной двери. И толкнул свет снова погас — а дверь не поддалась. Я толкнул сильнее, но она не открывалась. А свет, как сумасшедший, стал мерцать. Светло — темно, светло — темно. — Ты чего? — спросил я у двери. Дверь молчала. Я упёрся плечом, нажал всем телом — ноль. Металл был холодным, неподатливым, чужим. — Да что ж такое, — выдохнул я. Свет мигал всё быстрее. Белый, чёрный, белый, чёрный. Голова закружилась, и я на секунду закрыл глаза, чтобы не тошнило. — Эй! — крикнул я в пустоту Свет продолжал мигать, как сумасшедший. Белый, чёрный, белый, чёрный — ритм сбивался, ускорялся, будто кто-то играл на нервах, как на барабане. А потом я услышал голоса. Много голосов. Наверное, человека три. Два точно мне не знакомых, а вот один... один я узнал бы из тысячи. Даже сквозь этот дурацкий мерцающий свет, сквозь тьму и боль, сквозь всё. Голоса звучали откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. — Давление падает! Сто двадцать на семьдесят... девяносто на шестьдесят... семьдесят на сорок! — Кровь не останавливается! Зажим быстрее! — Пульс нитевидный... Есть! Нет... снова пропал... — Чёрт, он не выдержит! Елена Владимировна, он не выдержит! Голос, который я узнал. Женский. Твёрдый. С металлическими нотками. — Выдержит. Коли я сказала — выдержит. Тащите дефибриллятор! — Заряд двести... Триста! Сердце не реагирует... — Ещё раз! Четыреста! — Нет... асистолия... — Не теряем! Зажим сюда, быстрее! Скальпель! Я чувствовал, как свет вокруг меня пульсирует в такт этим голосам. — Теряем его! Елена Владимировна, мы теряем его! — Не теряем! — рявкнул тот самый голос. — Щас найдём! Дефибриллятор! Заряд двести! — Готово! — Бей! Разряд. Я почувствовал, как тело выгибается дугой, как где-то там, в мире, который я уже почти покинул, что-то щёлкает, заводится, бьётся. — Есть! Пульс! Синусовый! Сто двадцать... — Не останавливайтесь! Зашивайте! Кровь идёт, быстрее! Свет перестал мигать. Стал ровным, белым. А потом — темнота. И голос — близко, прямо над ухом, такой реальный, что я почти почувствовал дыхание. — Я тебя с того света достану, слышишь меня?! А ну не смей, живи! Живи я сказала! После этих слов свет погас. Совсем. Навсегда. Или на мгновение — я не понял. Тело стало лёгким и воздушным. Я не чувствовал ни рук, ни ног, ни тяжести, которая давила на грудь все эти дни. Я парил — или мне казалось, что парю. Вокруг не было ничего. Ни белого света, ни чёрной тьмы, ни двери, которую я так и не смог открыть. Я почувствовал невесомость, и не понимал куда парю. Я открыл глаза. Яркий свет бил прямо в лицо, и я зажмурился, отворачиваясь. — Ну ещё пять минут, — сказал я себе, пытаясь устроиться поудобнее. С минуту я дремал, не осознавая, где я, что со мной, что было до. А потом резко открыл глаза. Свет шёл от солнца. Через окно. Автобуса. Я сидел в «Икарусе». Том самом, в котором приехал в «Совёнок». В том самом, в котором из него сбежал. Я узнал бы его из тысячи. Салон был обычным — не старым потрёпанным, не новым с конвейера. Просто туристическим автобусом, который видел виды, но за которым следили. Кресла — синие, бархатные, с мягкими подголовниками, без дыр, но с лёгкими потёртостями на подлокотниках. Пол — резиновый, в мелкую клетку, чистый, но с едва заметными следами от обуви. Окна — широкие, тонированные, без трещин, но с мелкими царапинами на внешней стороне. Я узнал этот салон. Узнал расположение кресел — справа два, слева одно. Узнал табличку «Не прислоняться» над дверью. Узнал запах — не резкий, не химический, а тот самый, с которым я ехал сюда в первый раз. Запах дороги, кожи и чего-то ещё, неуловимого. Я провёл рукой по спинке кресла. Бархат был тёплым — солнце нагрело его за время пути. — Это он, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, но я услышал. Я выбежал из автобуса. Двери были открыты, водителя на месте не было. Я спрыгнул на землю и замер. Передо мной — ворота в лагерь. Те самые, которые я снёс автобусом. Те самые, которые должны были быть разбиты вдребезги. Они стояли целыми. По бокам — те же статуи пионеров. Девочка с галстуком, мальчик с горном. Знакомые, до боли. Я узнал бы их из тысячи. Они смотрели на меня пустыми глазами, и в их каменных лицах не было ни намёка на то, что здесь творилось каких-то несколько часов — или дней — назад. Ворота были приоткрыты. Поблизости — никого. Ни наёмников, ни зомби, ни пионеров, ни вожатых. Только тишина. И солнце. На небе ярко светило солнце. Не то серое, осеннее, которое я запомнил, когда мы уезжали. А настоящее, летнее, жаркое. Воздух был полон ароматов — травы, хвои, цветов. Такое ощущение, что здесь ничего не изменилось. Не было никакого апокалипсиса, никакой системы безопасности, никакого Пионера, никакого Гранина. Будто всё, что я пережил, — просто сон. — Нет, — сказал я себе. — Нет... Я сделал шаг вперёд, к воротам. — Мы же его уничтожили, — прошептал я. — Мы же... опять. Я начал метаться в догадках. Как это возможно? Я умер и это чистилище... возможно. Гранин нас взял и опять поместил в симуляцию? Но как? Зачем? Мы же всё уничтожили. Система рухнула. «Совёнок» исчез в белом свете. Я стоял посреди площади, сжимая кулаки, и не мог найти ответ. — Привет, — раздался голос за спиной. До боли знакомый. Такой, от которого сердце чуть не разорвалось. — Ты, должно быть, новенький? Я обернулся. Из ворот выглядывала Славя. Та самая. Она стояла передо мной — живая, целая, в пионерской форме. И ласково смотрела на меня. Воздух покинул мои лёгкие. Я не мог вымолвить ни слова. Только смотрел на неё, на её улыбку, на её глаза, в которых не было ни боли, ни страха, ни той усталости, что я видел в автобусе. — Пойдём, — сказала она. — Ольга Дмитриевна тебя с утра ждёт. Она сделала шаг ко мне. — Меня, кстати, Славяна зовут. Но друзья зовут меня Славя. А тебя? Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Миша, — только и смог ответить я. Она улыбнулась. Той самой улыбкой — светлой, тёплой, без тени насмешки. — Очень приятно, Миша. Пойдём, я покажу тебе лагерь. Я хотел обнять её. Я очень хотел спросить, помнит ли она меня. Но всё указывало на обратное. Она шла по дорожке лагеря как ни в чём не бывало, как будто впервые видит меня в жизни. «Совёнок» обрёл все свои цвета. Он цвёл и пах, как будто тут никогда не было никаких трагедий, драм и разрушений. Кусты сирени, зелёная трава, голубое небо — всё было на своих местах, и ничто не напоминало о том аде, который мы пережили. Славя спокойно напевала что-то себе под нос — мелодию, которую я не узнавал, но от которой на душе становилось тепло. Мы остановились у здания кружков. — Это наши кружки, — сказала она, показывая рукой. — Тут ребята мастерят. Любишь мастерить? Я не успел ответить. У входа стояла Лена. Живая Лена. С косичками, в пионерской форме, с книгой в руках. Она с удивлением и кроткостью смотрела на меня, а я — на неё. Не может быть. Жива и здорова. Я так хотел подойти, я так много ей хотел сказать. Спасибо за то, что бросилась на Пионера. За то, что верила. За то, что была рядом. Но слова застряли в горле. Из ниоткуда выпрыгнула Ульяна. Она что-то показала Лене — маленькую, зелёную, прыгающую. Лена испуганно отшатнулась, прижала книгу к груди, а из рук Ульяны выпрыгнул кузнечик. Девочка рассмеялась, довольная своей шуткой. Я смотрел на эту сцену и не мог оторваться. Ульяна посмотрела на меня. Хитрым взглядом — тем самым, который я помнил. В нём было что-то… будто она знала. Или нет? Она подмигнула и была такова, скрывшись за углом. — Лена, Ульяна, — сказал я вслух. Славя удивлённо посмотрела на меня. — Вы знакомы? — Да, — ответил я, чувствуя, как голос дрожит. — То есть… нет. То есть… мы встречались. В другой жизни. Она наклонила голову. — Странный ты, Миша, — сказала она. — Но мне нравится. Мы пошли дальше. Славя шла впереди, я — чуть позади, смотрел на её лёгкую походку, на то, как солнечные лучи путаются в её волосах, и не мог поверить, что это реально. — Ну как, ты тут в первый раз? — спросила она, не оборачиваясь. — Нравится у нас? — Мне приходилось бывать тут раньше, — ответил я. Она обернулась, удивлённо посмотрела на меня. — Правда? В каком отряде? — В старшем, — сказал я. — Давно. Она пожала плечами и снова пошла вперёд. — Жалко, что ты опоздал на начало смены. Но уверена, тебе у нас понравится. Кстати... скоро обед, и я тебе советую… — Эй, тебе не холодно? Я повернулся. За мной стояла Алиса. Чёрт меня подери. Алиса. Живая, здоровая, опрятная — и дерзкая в своей манере. Ни растрёпанных волос, ни синяков под глазами, ни разодранных коленок. Только её фирменная, дерзкая улыбка. Я ощущал что-то не понятное. То ли счастье от встречи, то ли горе от осознания того, что она меня, как и остальные, не узнает. — Ты чего улыбаешься как придурок и молчишь? — спросила она, прищурившись. — Понравилась? Ты это, слюни не пускай. — Алиса, отстань от него, — сказала Славя. — Он только приехал. — А чего одет как на Северный полюс?! — Алиса указала на мою куртку. — Видимо с Севера приехал, — усмехнулась Славя. — А он что, немой? На вопросы самостоятельно отвечать не в состоянии? Я смотрел на неё. На её рыжие волосы, на её вздёрнутый нос, на её руки, сжатые в бока. На живую, настоящую Алису, которая стояла передо мной и понятия не имела, что мы с ней пили водку, грабили столовую, бежали от зомби и прощались в белом свете. — Алиса, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Чего? — она нахмурилась. — Ничего, — я покачал головой. — Просто... Она удивлённо посмотрела на меня, потом на Славю. — Он что, того? — спросила она, покрутив пальцем у виска. — Алиса, а ну перестань поясничать! — раздался строгий голос откуда-то со стороны. — Как ты с новоприбывшими пионерами обращаешься! Алиса закатила глаза, но спорить не стала. — Ладно, ладно... молчу, молчу... — она подняла руки в примирительном жесте. — Я вообще за гитарой шла. Она сделала шаг, потом другой. — До встречи, Миша, — сказала она, глядя на меня с лёгкой усмешкой. — До встречи, Славя. Она развернулась и пошла прочь, но через несколько шагов, не оборачиваясь, добавила тихо, но так, чтобы мы услышали: — Вот кретинов понабирают в пионеротряды... Я грустно улыбнулся. Славя, как ни в чём не бывало, пожала плечами. — Ты не обращай на неё внимание, — сказала она. — Она так со всеми. Она на самом деле неплохая девочка. Очень талантливая. Я грустно — наверное, вслух, но очень тихо — сказал: — Знаю... знаю... Мы вышли на площадь. Я осмотрелся. Всё было как раньше. Много пионеров — кто-то сидел на скамейках, кто-то стоял небольшими группками, о чём-то оживлённо беседуя. Откуда-то доносились детские весёлые крики — с футбольного поля, наверное. Где-то вдалеке слышался ритмичный стук — то ли мяч, то ли ракетка. Лагерь жил своей привычной, беззаботной жизнью. На постаменте стоял Генда. Всё так же строго смотрел на лагерь, поправляя очки. Никаких следов Гранина, никакой бронзы, никакого самолюбования. Просто смешной памятник, который я когда-то видел на рисунках. Солнце светило ярко, трава была зелёной, небо — голубым. Всё дышало покоем и теплом. — Так, — сказала Славя, задумчиво глядя на меня. — Тебе бы до домика переодеться, но... Тут заиграл горн, зовя всех на обед. Славя замялась. — Я всё же советую сначала покушать, — сказала она. — Тебе, конечно, жарко, но рискуешь остаться без котлет. Я без эмоционально обвёл взглядом это тёплое, уютное место. Пионеры, смех, солнце, Генда, запах сирени... А куда мне ещё идти? — подумал я про себя. — Да, пожалуй, — сказал я вслух. — Котлета... почему бы и нет. Славя улыбнулась. — Тогда пошли, — сказала она. — Я покажу тебе, где тут что Мы пошли в сторону столовой. И правда — пионеры разных возрастов стягивались в ту же сторону. Голод я не чувствовал, есть не хотелось. Хотя не ел я, наверное, целую вечность. Да какой тут аппетит? Я раздумывал, что мне делать, но ничего не приходило в голову. Даже утопиться показалось плохой идеей — просто перейду на новый цикл. А может, я тут уже давно, и это мой сотый цикл, а я об этом не помню. Мы выстроились около столовой. В толпе я разглядел Ольгу Дмитриевну, отчитывающую за что-то младшие отряды. Она подошла ко мне: — А ты чего не в форме? Хотя ладно, сначала покушай с дороги, но потом не забудь переодеться. Я в ответ молча кивнул. В толпе я разглядел всех. Лену с её прекрасными хвостиками. Красную макушку Ульяны. Славю кто-то позвал в толпе, она вежливо сказала, что отойдёт на минутку. Столовая открылась, и дети с шумом стали в неё заходить. — Дай пройти! — услышал я знакомый голос. Меня кто-то сильно пнул в бок. — Ты чего клювом щёлкаешь, Северный? Это была Алиса. Ну конечно, Алиса. Кто ж ещё? — Чего опять молчишь? Чего кислый такой? Я так хотел много сказать, но ни слова не вышло из моего рта. Они застряли где-то в горле — все эти «я тебя помню», «мы с тобой пили водку и грабили столовую», «ты спасла мне жизнь». Алиса пожала плечами, что-то высказала про кретина — достаточно громко, чтобы услышали все, но слова до меня не долетели. Я был погружён в себя. Постепенно я вместе со всеми детьми зашёл в столовую, взял поднос и встал в очередь. Куриный суп, пюре, котлета, компот. Ничего не изменилось. Наполнив поднос, я стал осматриваться, куда бы сесть. Рядом с Алисой было свободное место. Как и в прошлый раз. Я сел молча, не спрашивая. — Ты чего так дерзко? — возмутилась она. — Тут может быть занято! — Может, — ответил я меланхолично. — Но не занято. — Да ты какой-то совсем офигевший. Вы там все с Севера такие отмороженные? Я не ответил. Просто грустно улыбнулся и на автомате начал есть суп, вкуса которого совсем не чувствовал. По правую руку от меня присела Ульяна. Она хитро смотрела на меня — конечно, замышляя гадость. Кто бы сомневался. — Ульяна, знакомься, — сказала Алиса. — Это новый парень. С Севера приехал. Полный отморозок. — И как тебя зовут? — обратилась ко мне Ульяна. — Михаил, — ответил я. — Усы побрил. Так же меланхолично. И испортил девочке шутку. Ульяна удивилась. Видимо, свою поэзию она готовила заранее, а я испортил — по её мнению — её гениальное выступление. — Михаил, — сказала она с укоризной. — Всегда тупил. Показала мне язык и отвернулась. При этом её глаза не по-доброму сверкнули. — Ну как тебе в лагере? — спросила Алиса. — Нормально, — ответил я. — Ничего не изменилось. Она прищурилась, отложила вилку. — А ты тут был раньше? Что-то я тебя не припомню. — Ну, можно и так сказать, — я пожал плечами. — Видимо, не пересекались. — Со мной? — она усмехнулась. — Не пересекались? Никогда не поверю. Ответить мне было нечего. Я просто так же медленно ел, стараясь не встречаться с ней взглядом. Она смотрела на меня с любопытством — тем самым, от которого в прошлый раз мне становилось не по себе. А сейчас — почему-то тепло. — Какой-то ты не голодный, — заметила она. — Хорошо в поезде кормили, что ли? В ответ я улыбнулся и потянулся за вторым. Котлета, под которой меня сейчас будет ждать Ульянина сколопендра. Мы уже это проходили. Я долго не решался проткнуть котлету. Смотрел на неё, на вилку в своей руке, и думал о том, что этот раз — всё повторяется. Или не повторяется? Я уже не знал. — Ну, — сказала Алиса, вставая из-за стола. — Приятного аппетита тебе, Молчун. Она уже сделала шаг, но вдруг обернулась и крикнула через весь зал: — Эй, Славь! А какого числа у нас поход? — Так, седьмого, — ответила Славя откуда-то из очереди за компотом. — Во вторник. А что? Сначала я пропустил это мимо ушей. Наверное, с минуту я просто сидел, пережевывая безвкусный суп, и не придал значения её словам. А потом до меня дошло. Что? Число? День недели? Как? Они же... Они же не знают. Не помнят. Я медленно, почти машинально, проткнул котлету вилкой и поднял её. Под ней не было никакой сколопендры. Пусто. Только белая тарелка, только жирный след от котлеты, только моё отражение в глазурованной поверхности — растерянное, чужое. Я замер. В голове билась одна мысль: «Этого не может быть. А потом я почувствовал прохладу. Сначала — лёгкое дуновение, будто ветерок пробежал по спине. Потом — капли. Мелкие, редкие, они падали на макушку, на плечи, на руки, которые всё ещё держали вилку с котлетой. А потом — поток. Целое ведро воды обрушилось на меня сверху, холодное, чистое, неожиданное. Я замер на мгновение, не веря своим ощущениям. Вода стекала по лицу, по шее, за воротник куртки. Волосы прилипли ко лбу, куртка промокла насквозь, и я чувствовал, как капли срываются с подбородка и падают на стол, на тарелку, на так и не съеденную котлету. Вокруг послышался смех. Женский, звонкий, счастливый. Я осмотрел столовую. Сзади меня стояла Алиса, которая смеялась в голос — громко, заливисто, запрокинув голову. Рядом с ней Ульяна — с широкой улыбкой во весь рот, довольная, как кошка, которая только что стащила сметану. Спереди стояла Славя, мило улыбаясь, чуть склонив голову набок. А рядом с ней — Лена. В своей скромной манере она не знала, можно ли смеяться, но её глаза сверкали, и я видел, как уголки её губ подрагивают. Все остальные пионеры стояли в недоумении — видимо, так у них было не очень принято. Но им было весело. Кто-то перешёптывался, кто-то улыбался, глядя на нас. — Я же говорила, что купится! — сквозь смех сказала Алиса. — Купился на сто процентов! Вы его грустную рожу видели? Я уж боялась, сейчас пойдёт повесится. Ульяна ткнула меня в бок. — Так, девчонки, — провозгласила Алиса, взяв себя в руки. — Сыграли великолепно! Лучшая постановка, которую мы могли устроить! Она повернулась к Славе. — Славя, ты прекрасна! Славя всё ещё улыбалась и трепала свою косу. Ей было немного неловко, но она явно гордилась своей ролью. Я стоял счастливый и недоуменный. Смотрел на них всех — счастливых, живых, здоровых, улыбающихся. Алиса стукнула меня по плечу. — Что, дерзкий, испугался? Думал, мы тебя забыли? «Ты бы себя видел!» —сказала она и дружески потрепала меня по щеке. — Знаешь, сколько мы это репетировали? — Алиса, Славя, Ульяна, Лена... — выдавил я. — Но как? — А чёрт его знает, — ответила Алиса, махнув рукой. — Там много умных слов, которые я не запоминаю. Вон, спроси у него. Дверь в столовую распахнулась, и в неё зашёл Ротман. Даже на его лице — нарисованном, как будто ребёнком, с кривыми очертаниями и наивной улыбкой — сияло что-то тёплое, живое. — Михаил, — сказал он. — Я очень рад вас видеть. Все девочки обступили меня. Алиса стояла справа, хитрая Ульяна — слева, на столе сидела Славя, а рядом с ней — Лена. Вперёд вышел Ротман. — Полагаю, Михаил, у вас много вопросов, — сказал он. — Боюсь, у меня не на все найдутся ответы. Видите ли, я был уверен, что код последнего цикла должен уничтожить «Совёнок». Так моими коллегами и было задумано. Но, боюсь, мы создали то, чью суть так и не смогли распознать сами. «Совёнок» оказался намного больше, чем просто контролируемой визуализацией сна. — То есть... — я недоумённо посмотрел на него. — Это как? — Последний цикл отделил «Совёнок» от ядра и закрыл в него путь снаружи. Но, как видите, уничтожиться он не стал. Он преобразовался. Трансформировался. И продолжил своё существование в квантовом поле. Вне времени, вне пространства. Независимо ни от кого и ни от чего. Ротман сделал паузу, обводя взглядом девочек. — Да, у нас тут было не всё так просто, — продолжил он. — Нас буквально расщепило. Но девочки... моя гордость... они сумели найти друг друга и этот лагерь. Не смотрите на меня так удивлённо, мне это трудно объяснить, а научными терминами вы вряд ли поймёте. Я перевёл взгляд на Алису. Она пожала плечами. — Лебедь теперь под нашим контролем, — сказал Ротман. — Я могу настраивать систему, как посчитаю нужным. Мы отменили циклы — они нам тут ни к чему. Теперь у всех девочек есть воспоминания. Они, конечно, только набираются, но ничего... впереди у нас бесконечное лето. — Бесконечное лето, — повторил я. — Звучит красиво, правда? — усмехнулась Алиса. — Прям как название для прекрасного романа или новеллы, — подтвердил я. — А я-то как тут оказался? — Мы тебя нашли, — ответила Алиса. — Это было не сложно. Мы много кого найти можем. Не скажу как, но мы теперь можем... назовём это... ходить в гости. — У нас тут столько наёмников осталось, — подхватила Ульяна. — Ты представить себе не можешь. Мы их тут по лагерю долго гоняли. — Не надо было так с ними, — заметила Славя. — Да поделом им! — отрезала Алиса. — Пускай знают, куда лезть. Мы их уже всех отпустили. Так, попугали немного. Им точно понадобится... как это... психиатрическая помощь. — А Пионер? — спросил я. — Пионер тут не остался? — Нет, — покачал головой Анатолий. — Он был удалён ещё сотрудниками Гранина. И вряд ли тут появится. А если и появится — мы встретим его достойно. То, с чем вам пришлось столкнуться в автобусе, не более чем его фантом. Полагаю, вы их видели много. — Да тут такая чертовщина творилась, — сказал я, — что мне придётся много выпить, чтобы это забыть. — Откажитесь от алкоголя, — посоветовал Ротман. — Он вам, полагаю, больше ни к чему. — Так и чем же вы тут планируете заниматься? — с улыбкой спросил я. Девочки переглянулись. — У нас много тут планов, — сказала Славя. — И дел по горло. Дискотеки, ягоды собирать, концерты устраивать, спортивные соревнования... — она сделала паузу. — Но это всё не главное. — А что главное? — спросил я. Ротман шагнул вперёд. — Я всё же позволю, с вашего разрешения, исполнить мечту моего создателя. — О «Эре милосердия»? — переспросил я. — О, мой друг, — он покачал головой. — Места «Эре милосердия» в прошлом. Но... полагаю, мы можем немного похулиганить, правда? Он обвёл взглядом девочек. Те закивали. — В мире много несчастных людей, — продолжил Ротман. — Людей потерянных. Одиноких, нуждающихся в тепле, заботе и поддержке. Людей, которым не реализовать свой потенциал. Людей, закрытых от мира. Что, если мы станем для них проводниками? Что, если мы будем теми, кто будет приходить к ним и давать им надежду? — Опять ты за старое, старик? — спросил я. — Нет, Михаил, нет, — он покачал головой. — Вы не так поняли. Мы просто хотим дарить тепло. Как вам удалось подарить его нам. Я посмотрел на него, потом на девочек. Алиса улыбнулась, Славя кивнула, Ульяна подмигнула, Лена смущённо опустила глаза  Дарить тепло, дарить надежду... — сказал я. — Звучит неплохо. Только если в меру. Лично я вас всех очень люблю, но вы мне подарили посттравматический синдром. Девочки прыснули. — Михаил, не переживайте, — сказал Ротман. — Мы выучили все уроки. Мы будем делать это по чуть-чуть. Нам торопиться некуда. У нас бесконечность. Я покивал и показал пальцем на Ульяну и Алису. — Только за этими двумя внимательно следите. От них можно дождаться бесконечного ужаса. Девочки засмеялись. - Миш- ласково сказала Алиса…не переживай мы будем аккуратно. Теперь мы видим смысл в этом. Разве нет лучше смысла чем помогать другим? – Помни Алис что благими намереньями порой устроена дорога туда куда мы все попасть не хотим. Давайте аккуратно. – Она улыбнулась…очень аккуратно. Чуть. Монстров вообще наверно выпускать не будем…- Я покачал головой, рыжая бестия не исправима. - Так, а что с Гранином спросила Ульяна. Ты ему надрал задницу? Я улыбнулся и ответил загадочно. Не хотел расстраивать девочек тем, чем закончилась наша с ним последняя встреча. – Он понесет наказание за содеянное спокойно сказал я. Алиса и Ульяна показались мне очень довольными. - Так ему! — Я рад встрече, Михаил, — сказал Ротман. — Но не хотелось бы вас задерживать надолго. — В следующий раз тащи сюда побольше игрушек, — сказала Ульяна. Ко мне подошла Лена. Она скромно посмотрела на меня. — Миш... ты мне кое-что должен... ты обещал... помнишь? — Конечно, дорогая, — ответил я. — Я сдержу обещание. — Я приду за обещанным, — сказала она и отошла. Ко мне подошла Славя. — Миша, я тебя очень прошу. Береги и заботься о ней. Не обращай внимания на то, какой она сильной и независимой хочет казаться. Она очень нуждается в любви. — Хорошо, — кивнул я. — Ну что, дружище, — Алиса хлопнула меня по плечу. — Мы классно с тобой провели время. Провели бы побольше, но тебе пора, а мы не смеем задерживать. Спасибо, что здорово нас повеселил, но обещаю, что в следующий раз мы придумаем что-то покруче ведра с водой. Я встал и осмотрел девочек. Все они по-своему смотрели на меня. У них всё хорошо. А это главное. — Девочки, дорогие мои, — сказал я. — Я безумно рад вас видеть. Рад видеть ваши сияющие и счастливые лица. Я очень рад, что смог познакомиться с вами. Вы храбрые, сильные и человечнее кого бы то ни было. И как никто другой заслуживаете этого лагеря и этого тёплого дома. Я буду скучать. Но вы правы, мне пора домой. - Тогда просыпайся сказала Алиса. Надо померить температуру. - Что удивился я? – Надо померить температуру повторила Алиса. Ее образ и образ остальных девочек стал расплываться. Я снова, уже в десятый раз проваливался в темноту.

Эпилог.

- Надо померить температуру. Я открыл глаза. Сначала я не понял, что происходит. Тело болело — в районе груди особенно, тупой, ноющей болью, которая отдавала в плечо и шею. Сознание было мутным, липким, будто я продирался сквозь густую, вязкую воду. В горле пересохло — так хотелось пить, что язык, казалось, прилип к нёбу. Я осмотрелся. Больничная палата. Светло-бежевые стены, на одной из них — телевизор, выключенный, с тускло блестящим экраном. За моей спиной — окно, через которое пробивался солнечный свет, освещая палату тёплым, золотистым сиянием. Больничная койка, на которой я лежал, была жёсткой, но не чужой. Сзади, кажется, стояла тумбочка, но мне было трудно повернуться — каждое движение отдавалось болью в груди. В углу комнаты лежали вещи. Какие-то пакеты с продуктами — фрукты, соки.. И моя походная сумка. Та самая, которую я оставил в «Заре». Она стояла в углу, потрёпанная, с выцветшими лямками, но целая. На вешалке висели мои вещи. Джинсы, рубашка. Всё, кроме куртки. Я осмотрелся. Слева от меня стояла медсестра, держа в руке градусник. Я удивленно на нее посмотрел, она та же удивлено смотрела на меня. — Вы очнулись! — с улыбкой сказала она. — Долго же вы спали. — Извините, что потревожил, — сказал я слабым голосом. — Но не могу — умираю от жажды. — Конечно, конечно, — она достала из пакета бутылку воды и стакан, налила и протянула мне. Я взял стакан слабыми руками и стал жадно пить. — Ещё? — ласково спросила она. Я кивнул — говорить было не очень легко. Двух стаканов мне хватило. — Скажите, давно я тут? — спросил я. — Три дня, Михаил Игоревич. Три дня вы были без сознания. — А что со мной случилось? Вы расскажете? — Давайте я лучше позову врача, — сказала она. — Она будет очень рада с вами поговорить. Я снова кивнул. Девушка вышла из палаты и побежала — наверное, в ординаторскую. Через несколько минут в коридоре послышались звуки каблуков. Громкие и чёткие. Сомнений не было — идут ко мне. Дверь открылась, и в палату зашла женщина. На вид моя ровесница, плюс-минус год. Строгий взгляд, серьёзный вид, волосы необычного цвета, но до боли знакомые глаза. В руках она держала планшет с листком и ручку. — Михаил Игоревич, — сказала она. — Рада видеть, что вы наконец-то пришли в себя. Как ваше самочувствие? — Как самосвалом переехали, — ответил я чуть бодрее, чем, наверное, мог. — Хорошо, так и должно быть, — сказала она с лёгкой улыбкой на лице. — Если что мы сейчас в Москве, в НМИЦ хирургии имени Вишневского. Вас доставили сюда на вертолете. Вы прошли через очень серьёзную операцию и сильно заставили нас поволноваться. Два огнестрельных ранения. Первая пуля, к счастью, прошла на вылет, не задев жизненно важных органов. Она сделала паузу, перелистнула страницу в планшете. «А вот вторая застряла в перикарде», —сказала она, и голос её стал чуть тише. — В сантиметре от сердца. Осколки задели сердечную сумку, началось внутреннее кровотечение. Вас везли в операционную, и прямо на каталке сердце остановилось. Она сделала паузу, посмотрела на меня. — Два раза, Михаил Игоревич. Два раза ваше сердце останавливалось. Первый раз — на сорок секунд. Второй — почти на две минуты. Мы уже думали... — она запнулась. — Но нам удалось вас стабилизировать. — Операция длилась почти пять часов, — сказала она. — Мы ушили перикард, остановили кровотечение. Сердце не повреждено, но ему нужно время, чтобы восстановиться. Сейчас ваше состояние стабильное, но первые две недели — полный покой. Никаких нагрузок. Потом — лёгкая реабилитация. И никакого алкоголя хотя бы полгода — Совсем никакого, доктор? — выдохнул я. — Может, обратно меня убьёте? Это же целая вечность. Врач улыбнулась. — По своему опыту скажу, что вам очень повезло. Вы буквально родились в нашей реанимации заново. И сегодня можете отмечать свой второй день рождения. — Толку-то... если пить нельзя, — проворчал я. — Рада, что у вас хорошее настроение, — сказала она. — Это определённо говорит о том, что вы скоро пойдёте на поправку. Она кивнула в сторону угла, где стояли пакеты. — Да, вас навещали. К сожалению, не подскажу кто — вы были в реанимации, и к вам никого не пускали. Но я смотрю, вам тут принесли много вкусностей. По еде ограничений у вас нет. Я посмотрел на пакеты. Фрукты, соки, какие-то коробки. И моя походная сумка. — Доктор, — спросил я, — какие ещё для меня есть плохие новости? — Ну... — она задумалась, перелистнула страницу в планшете. — Вам несколько месяцев будут запрещены тяжёлые физические нагрузки. – Плакало мое обещание себе начать заниматься в спортзале - Так же вы стали потерпевшим по серьёзному уголовному делу. Телевизоры об этом не замолкают, а следователи чуть ли не спали около реанимации. Я вздохнул. — Не волнуйтесь, — сказала она. — Мы не дадим вас в обиду и скажем, что к вам ещё нельзя. А так... — она задумалась, — вам покой и только покой. Ну и ежедневная клизма по утрам. К сожалению, в вашем случае по-другому никак. — Доктор... — с ужасом сказал я. — Шучу, — она улыбнулась. — Как видите, у врачей есть чувство юмора. Я внимательно всмотрелся в неё. Она казалась мне до безумия знакомой. Эти же черты лица, та же улыбка... а эти глаза... — Скажите, а мы с вами раньше никогда не встречались? — спросил я. Она улыбнулась. — Ну возможно. В каком-то смысле. Она сделала шаг к двери, потом остановилась. — Михаил, — сказала она. — Судьба подарила вам удивительный шанс. Прошу вас, исполните своё обещание — живите. Она посмотрела на меня долгим взглядом. — И про второе обещание вам забывать тоже не стоит. Я хотел спросить, о каком втором обещании идёт речь, но она уже взялась за дверную ручку и вышла в коридор. Я задумался. О каком обещании она говорила? Первое — жить. А второе? Через минуту в палату зашла та самая медсестра и привезла на каталке обед. Суп и второе — вроде похоже на плов. Поставила поднос на тумбочку, помогла мне приподняться, подложила подушку повыше. — Извините, — аккуратно поинтересовался я. — А вы не подскажете? Я просто забыл спросить. Как зовут моего лечащего врача? Медсестра улыбнулась. — Вас лично курирует заведующая вторым хирургическим отделением. Она вас и оперировала лично. У неё золотые руки — она людей буквально с того света спасает. Девушка вздохнула — то ли от зависти, то ли от восхищения. — Лучший, вот буквально лучший хирург Москвы. Павлова Елена Владимировна. Она вышла. Я остался в палате один. Проговаривал про себя: — Павлова Елена Владимировна... Павлова Елена Владимировна... Я закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояла она. Те же глаза, та же улыбка. Только форма другая. И имя. — Леночка, — прошептал я. Я лежал в палате, откинувшись на подушку, и смотрел телевизор. Голова ещё гудела, тело ломило, но сознание было ясным — насколько это возможно после всего. — ...Узнаются новые подробности громкого уголовного дела, — вещал диктор с экрана. — Правоохранительные органы выявили факты крупных финансовых хищений государственных средств, выделяемых из федерального бюджета на разработку нового медицинского оборудования и фармакологических средств. Подозреваемый в преступной деятельности — глава научно-исследовательского института «Заря» Гранин Владимир Ильич — свою вину отрицает. Из источников в правоохранительных органах стало известно, что во время задержания произошла стрельба, один человек ранен. Однако официальных подтверждений этих данных нет... — Один? — усмехнулся я. — кто же интересно этот счастливчик. — ...Достоверно известно о наличии двух свидетелей, которые готовы дать показания в суде против своего работодателя. Подозреваемый, а также его сообщники находятся в СИЗО. Также планируется возбудить уголовное дело об организации незаконного вооружённого формирования. Слухи о незаконных экспериментах над людьми, а также о том, что во время обыска в учреждении были найдены граждане, ранее числившиеся без вести пропавшими, официально не подтверждаются... Я вздохнул и переключил канал. — ...В социальных сетях активно распространяются слухи о незаконных экспериментах в сфере нейробиологии в научно-исследовательском институте «Заря». Согласно им, в ходе обысков в здании было найдено порядка двадцати человек, над которыми проводились опыты. Данная информация официально не подтверждена ни одним официальным источником. Однако наш канал получил согласие на анонимное интервью с одним из свидетелей событий, который, как утверждается, сам стал жертвой незаконной деятельности «Зари». По нашей информации, все подопытные сейчас находятся в безопасности, их жизням ничего не угрожает... Я переключил на музыкальный канал. Давай хоть посмотрю, что там нового в трендах. — По всем каналам одно и то же, — сказал я в пустоту. — И никто не может — или не хочет — говорить правду. Я пожал плечами. — Логично. Сильные мира сего сделают всё, чтобы эти события не стали достоянием общественности. Кто были этими свидетелями, догадаться было несложно. Шурик и Виола... хотя сомневаюсь, что это их настоящие имена. Похоже, всё-таки сдержали свои обещания. Надеюсь, мне ещё предстоит с ними увидеться, но сейчас им определённо не до меня. Я откинулся на подушку и посмотрел в потолок. Интересно... То, что я снова увидел «Совёнок» после операции, — это было правдой? Или просто игрой моего воспалённого сознания, которое цеплялось за знакомые образы, чтобы не провалиться в темноту? Я перебирал в голове детали. Вкус супа — обычный, столовский. Вода из ведра — холодная, настоящая. Смех Алисы, улыбка Слави, хитрый взгляд Ульяны. Лена, стоящая у стола со смущённым лицом. Ротман с его нарисованной улыбкой. Я помнил это всё так отчётливо, так ярко, будто это случилось наяву. Будто я и правда сидел в той столовой, пил тот компот, смотрел на них и не мог поверить своему счастью. Но ведь это невозможно. «Совёнок» — в прошлом. В лучшем случае — в другом измерении, куда нет пути. В худшем — в моей голове, которая просто не хотела отпускать то, что стало для неё родным. Может, это был отходняк после наркоза. Галлюцинация. Сон, в котором я увидел то, что хотел увидеть больше всего на свете. Живых, здоровых, счастливых — без боли, без страха, без того ада, через который мы прошли. Мозг просто подарил мне этот сон, чтобы я не сдался. Чтобы боролся. Чтобы вернулся. А может, нет. Может, они и правда там. В своём отдельном мире, который теперь существует сам по себе, вне времени и пространства. Где нет циклов, нет Гранина, нет наёмников. Где есть только лето, солнце и они — живые, настоящие, счастливые. Я не знал. И уже не узнаю никогда. Но вот что я понял точно: мне не нужны были доказательства. Не нужны были ответы. Потому что вера в то, что у Алисы, Слави, Ульяны и Лены всё хорошо, — эта вера грела меня сильнее, чем любая правда. Она давала мне силы вставать по утрам, есть этот безвкусный суп, терпеть уколы и бесконечные осмотры. Ко мне зашла медсестра. — Михаил Игоревич, к вам посетители. — Я удивился. А можно узнать, кто? — Екатерина Иванова. - Я выключил звук на телевизоре. Я выдохнул. Главное — не следователи. — Будьте добры, впустите её. Через несколько минут в палату вошла моя начальница. Её взгляд был полон удивления, облегчения, сочувствия — ну и куда же без этого — осуждения. — Миша, блин... — она выдохнула, прижимая руку к груди. — Я все морги уже переискала, я уже все больницы обзвонила, все связи подняла, какие есть. Что с тобой случилось? Как так вышло? Как себя чувствуешь? — Начну с самочувствия, — сказал я. — Оно заметно портится, когда ты смотришь на меня с таким укором. — Опять ты со своими шутками, — она покачала головой, но я заметил, как уголки её губ дрогнули. — Только не говори, что ты тот самый единственный раненый при обысках в этом странном научно-исследовательском институте? — Не говорить? — я сделал вид, что задумался. — Тогда буду молчать, чтобы у тебя не было лишних плохих новостей. Катя вздохнула. Села на стул рядом с кроватью, положила сумку на колени. — Ну как, Печорин... — она посмотрела на меня. — Ну как ты там оказался? Ну как ты умудряешься-то? Что с тобой делать, ну скажи? Я пожал плечами. — Вечно ты мной не довольна, — сказал я. — Но уж в этот раз моей вины нет. Это ты меня в этот блудняк втянула. Так что больничный выплатишь в полном объёме. Я помолчал. — А если серьёзно... это очень долгая и сложная история. И если я сейчас начну тебе её рассказывать, ты подумаешь, что я либо пьян, либо не отошёл от наркоза. Катя посмотрела на меня с чувством вины. — Чтобы там ни было... извини, — сказала она. — Это, похоже, правда моя вина. Я плохо навела справки. Никакой Оксаны Леонтьевой... — Никакой Оксаны Леонтьевой не существовало, — перебил я. — Да знаю я, Катюш. Чёрт с ним. Давай не об этом. — Ты много знаешь, — с некоторой обидой в голосе сказала она. — А говорить не хочешь. Она помолчала. — Кстати, насчёт твоего больничного. Может, хотя бы на это ты ответишь? Она протянула мне бумажку с какими-то цифрами. — А это что? — спросил я. — Это... — она сделала паузу, — сумма перевода на расчётный счёт нашего агентства, Миш. Ты сумму посмотри повнимательней. Я присвистнул. — Мой процент, как договаривались? — спросил я. — Как договаривались, — улыбнулась Катя. — Да тут... — я посмотрел на цифры, — и на больничный хватит, и на несколько лет реабилитации в санатории. Я поморщился. — Хотя хватит с меня санаториев. Пожалуй, лучше отель в Таиланде. — Миш... — Катя посмотрела на меня серьёзно. — Это огромные деньги. Даже с учётом твоего процента тут с лихвой хватает, чтобы и долги закрыть, и долго себе ни в чём не отказывать. Ты можешь мне хотя бы объяснить их происхождение? — Определённо от моих фанатов, — сказал я, усмехаясь. — Ну а если серьёзно, ты у нас профессионал. Неужели ты не установила счета? Я бы, конечно, с радостью тебе помог, да вот, видишь — у меня лапки. Я показал ей свои руки, лежащие поверх одеяла. Катя вздохнула. — Установила, — сказала она.— И вот тут самое интересное. Переводы были с двух счетов. С одним всё сложно — он уходит в офшоры, мне придётся немало времени, чтобы разобраться. А вот со вторым... он пришёл от юридического лица, учредителем которого числится Двачевская. Она посмотрела на меня так, будто я знаю, о ком идёт речь. — Дваче? — переспросил я. — Что? — Ну... Алиса Двачевская, — сказала она. — Певица знаменитая. Её сейчас, где только не крутят, где только не снимается и не играет. Ты совсем из мира выпал, да? Она махнула рукой в сторону телевизора. — Да вот же она! По телевизору показывают! Я повернул голову к экрану. На сцене, под светом софитов, стояла девушка. Рыжие волосы, гитара в руках, знакомая до боли улыбка. Она пела — громко, страстно, зал аплодировал, кто-то свистел, кто-то подпевал. — ...а знаешь, там, где лето бесконечно, нас ждут те, кто верит в нас... Я смотрел и не мог отвести взгляд. — Алиса, — прошептал я. Я не мог отвести взгляд от телевизора. Это была она. Точно она. Только старше — лет двадцать восемь, наверное, причёска другая, макияж, одежда — но это была она. Я узнал бы её из тысячи. Я потянулся к пульту, нашарил его на тумбочке, включил звук. И услышал голос. Её голос. Один в один. Тот самый, который я помнил по ночным разговорам у сцены, по пьяным песням под гитару, по крику. Только теперь он звучал иначе — взрослее, увереннее, но тембр, интонации, эта лёгкая хрипотца... это была она. Я смотрел как заворожённый. Не мог поверить своим глазам, но и отвести взгляд не мог. На экране Алиса стояла посреди сцены — рыжая, яркая, в кожанке и с гитарой наперевес. За её спиной играла группа, в зале кричали тысячи людей, но я слышал только её. Слова песни — про свободу, про страх, про то, как важно не сдаваться — они били прямо в сердце. Катя вывела меня из ступора. — Миш, с тобой всё в порядке? — спросила она. — Что, так прямо понравилось? Я думала, попса — это не твоё. Я с трудом отвёл глаза от телевизора. Глаза немного намокли — я быстро моргнул, чтобы она не заметила. — Всё ясно, — сказал я. — Не переживай, деньги чистые. — Откуда такая уверенность? — спросила она. — Назовём это интуицией, — ответил я. Катя встала, поправила сумку на плече, и вдруг её взгляд упал куда-то за мою спину. — Надо же, — удивилась она. — Что? — переспросил я. Она подошла к тумбочке, которая стояла за моей спиной — туда, куда мне было трудно повернуться из-за боли. Нагнулась, подняла что-то и поднесла ко мне. — Тебе кто-то поставил орхидею, — сказала она. Я смотрел на цветок. Белый, с нежными, чуть розоватыми лепестками, он стоял в небольшом прозрачном горшке. Никакой записки. Только цветок. Только эти нежные, чуть заметные прожилки на лепестках. — Какой я идиот... — выдохнул я. — Всё это время она стояла у меня за спиной, а я не видел. Трудно было повернуться. — От кого? — спросила Катя, протягивая горшок. Я взял его в руки. Белый башмачок. Венерин башмачок. Орхидея, которую мы нашли с ней в лесу. Ту самую, которую она называла своей любимой. Знаешь, что это? — спросил я. — Это венерин башмачок. Орхидея. Очень редкая, занесена в Красную книгу. Катя удивлённо подняла бровь. — Мне рассказывали одну легенду, — продолжил я. — Будто богиня Венера гуляла по лесу и потеряла свой башмачок. Он упал на землю и превратился в цветок. Символ хрупкости, редкости, красоты. Говорят, если найти его — удача будет сопутствовать в любви. Катя смотрела на меня удивлённым взглядом. — Печорин, — сказала она, — с каких это пор ты стал увлекаться ботаникой? До этого тебя растения интересовали только если они находятся в высушенном виде и готовятся к незаконному сбыту. Я усмехнулся. — Вот такой я, полон сюрпризов. Катя ухмыльнулась. — Похоже, одна пуля попала тебе в мозг... хотя... у тебя его никогда не было. Она помолчала, потом добавила уже серьёзнее: — Знаешь, ты, конечно, странный стал какой-то... но изменился. Кажется, тебе намного лучше. — Намного лучше, Катюш, — ответил я. — Намного. Месяц спустя Я сидел в том самом кресле. Ну да, в том самом. Дорогое, кожанное, удобное — таким креслам положено стоять в кабинетах начальников и больших людей. Или у психологов, которые хотят казаться большими людьми. Обивка, конечно, страшненькая — бордовый цвет, который кто-то когда-то посчитал солидным. Но сидеть удобно. Я уже знал. Кабинет — всё тот же. Окидываю быстрым взглядом: диван, рабочий стол с компьютером, большие панорамные окна, вид на Москву. На книжной полке — книги по психологии и клинической психиатрии. Корешки аккуратные, новые — видно, что никто не читал. Портрет Фрейда на стене. Бедный Зигмунд, сколько же кабинетов ты украшаешь своим задумчивым взглядом, и сколько из них тебя хоть раз открывали? На рабочем столе — пустые бланки для лекарственных рецептов. Всё как в прошлый раз. Ничего не изменилось. Всё тот же мужчина в белом халате встал из-за стола, подошёл к панорамному окну. Аккуратен, гладко выбрит. Среднего телосложения — не худ, не полон. Только в этот раз я внимательно разглядел его глаза. Они были спокойными. Бездонными. Такими, в которых можно утонуть, если долго смотреть. Но в них не было ничего — ни страха, ни радости, ни любопытства. Только усталость. И какая-то древняя, выветренная мудрость. Я видел такие глаза раньше — у людей, которые слишком много знают, но молчат. — Могу я поинтересоваться вашим самочувствием? — спросил он. — Благодарю, в целом неплохо, — ответил я. — Было бы лучше, если бы мой врач-мегера не запретил мне пить алкоголь. Сегодня как-никак новый год. Но он у меня, похоже, будет трезвым, — с натянутой иронией сказал я. — Сочувствую вашему горю, — ответил психолог. — Но уверен, что вы преодолеете это без посторонней помощи. Я, впрочем, и без ваших комментариев могу отметить, что душевное здоровье у вас в полном порядке. — Да как вам сказать, — я откинулся на спинку кресла. — Экзистенциальный кризис сменился посттравматическим синдромом. Но, как по мне, бегать от монстров в ночных кошмарах гораздо лучше, чем днями лежать без дела на диване. Впрочем, может, кто-то со мной и поспорит. Я снова усмехнулся. — Интересная у вас защитная реакция, — заметил он. — От боли вы скрываетесь за юмором и иронией. Но это определённо признак того, что пациент пошёл на поправку. — Расскажите, как у вас прошёл последний месяц? — спросил он. — Да как вам сказать, доктор, — я сделал паузу. — Неожиданно для себя выиграл бесплатную путевку в пионерский лагерь. Смена была отпад. Я бы сказал — крышесносная. Но вам не советую. — У вас есть мысли, кто подарил вам эту путевку? — спросил он. — Конечно есть, — ответил я. — Но это не так важно. Я помолчал. — Меня больше интересует, за что я её заслужил. — А у вас, детектив, есть мысли по этому поводу? — спросил психолог. Я пожал плечами. — Не знаю. Может, я выглядел настолько жалко, что мне решили сделать такой подарок. Может, кто-то решил, что если я уеду отдыхать, то никто этого не заметит. Психолог повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд яркий и пронзительный. Я его прекрасно узнал.. Только теперь они смотрели на меня из-под очков, из-под белого халата, из этого стерильного кабинета. — Знаете, Михаил, — сказал он, — когда-то, будучи подростком, лет, наверное, мне было четырнадцать, меня тоже родители отправили в пионерский лагерь. Это был конец девяностых, вы, наверное, помните, какие там были лагеря. Условия, так сказать, так себе. Кормили неважно, вожатым было не до нас, мероприятий — с гулькин нос. Он сделал паузу, будто собирался с мыслями. — И знаете что? Наш отряд разделился на две части. Первая с нетерпением ждала конца смены, вечно звонила родителям и просила их забрать, постоянно ныла и плакала, как им тут плохо и как хочется домой. А вот вторая... сдружилась и прекрасно проводила время. В тех же условиях, с теми же вожатыми, в тех же холодных домиках. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Признаюсь, я сначала был в первой... но потом присоединился ко второй. И смена для меня преобразилась. Оставила самые тёплые воспоминания, и даже первую любовь. Тогда это для меня послужило уроком. Не важно, где, не важно как, главное — с кем. Я молчал. Смотрел на него, на его глаза, на его спокойное лицо, и думал о том, что, наверное, он прав. Не важно, где ты. Важно, кто рядом. — Не важно, где ты. Важно, кто рядом, — повторил я. Психолог кивнул, откинулся на спинку кресла, сложил руки на коленях. — Жизнь, Михаил, очень сложная штука, — сказал он. — Мы строим планы, надеемся на лучшее, стараемся. Но не всегда складывается всё так, как мы хотим. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Знаете, почему вам было так больно после развода с женой? Дело даже не в ней, хотя вы, безусловно, питали к ней самые тёплые чувства. Дело в том, что вы расставались с жизнью. Той жизнью, которую вы придумали себе наперёд. С планами и надеждами связанными с ней. Я слушал. Молча. Потому что он был прав. — В голове у вас было много планов, — продолжал он. — Вы их строили, визуализировали, поверили в них. Ваши нейронные связи их закрепили. И в один день всё это рушится. Это больно. Он посмотрел на меня. В его глазах не было жалости. Только понимание. — Но всю жизнь не запланировать. И не поймите меня неправильно: планы строить необходимо. Но всегда лучше иметь запасной и быть готовым ко всему. Психолог подошёл к окну и посмотрел на Москву. Огни, машины, люди, спешащие по своим делам. Город жил своей жизнью, не зная ни о наших разговорах, ни о моих планах, ни о бесконечном лете, которое осталось где-то там, за гранью реальности. — И знаете, — сказал он, не оборачиваясь, — когда вы строите эти планы, всегда хорошо иметь рядом человека, который готов вас поддержать. Который умеет отличать добро от зла. Человека с сильным моральным стержнем. И который не останется в стороне от чужого горя. Он повернулся и снова посмотрел на меня. В его глазах — не вопрос, не ожидание, а что-то тёплое, почти родное. — А потом на часы, — добавил он. — Так, у нас осталось не так много времени. Но я успею вас угостить очень вкусным кофе. Он подошёл к столу, нажал на кнопку селектора. — Будь добра, принеси нам две чашечки. — Пфф, ладно, — услышал я из динамика знакомый, дерзкий голос. Я замер. Сердце пропустило удар. — Прошу меня извинить, — сказал психолог с лёгкой улыбкой. — Мой ассистент ещё с тем характером. — Ничего, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так, Михаил, — продолжил он, — вы уже создали новый план? Он у вас есть? Я помолчал. Потом полез в карман куртки — той самой, которую мне всё-таки вернули, почищенной, зашитой, но всё ещё моей. Нащупал два яблока. Красных, налитых, пахнущих осенью и почему-то лесом. Одно я кинул психологу. Он поймал — ловко, без лишней суеты. — План? — сказал я, откусывая от второго яблока. Хруст разнёсся по кабинету, звонкий, сочный, настоящий. — Есть. Жить. Я прожевал. — Попробуйте яблоко, доктор. Оно может и не вкусное... но точно классно хрустит. Психолог посмотрел на яблоко в своей руке, потом на меня. Улыбнулся. И откусил. Хруст. В этот момент дверь кабинета открылась. Вошла молодая девушка. На вид лет двадцать пять. Красные волосы, собранные в небрежный хвост, хитрый взгляд с прищуром, на губах — лёгкая, едва заметная усмешка. Я узнал бы её из тысячи. Она поставила поднос на стол, разлила кофе по чашкам. И только потом подняла глаза. Мы встретились взглядами, и я не смог сдержать улыбку. Глупую, широкую, как у ребёнка, которому подарили то, о чём он даже не мечтал. Я поднял чашку с кофе и размешал его ложечкой, старательно, с особым вниманием, убеждаясь, что на дне нет сколопендры. Девушка с улыбкой наблюдала за этим процессом — прищурилась, склонила голову набок. — Не сегодня, — сказала она, покачивая головой. — Не сегодня. Я залпом выпил кофе. Обжёгся, но не подал виду. Поставил чашку на стол. — Что ж, доктор, — я поднялся, — не смею вас больше задерживать. Спасибо за разговор, спасибо за кофе. Доктор проводил меня добрым взглядом — тёплым, понимающим, почти отеческим. А девушка — хитрым, добрым, но с прищуром, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Я вышел из кабинета. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком. — Семен, А ты ему сказал? . Врач покачал головой. — Нет, Ульян, — ответил он. — Пускай это будет для него сюрпризом. Я спускался на лифте многоэтажного небоскрёба, вид из которого открывался почти на всю Москву. Город внизу жил своей предновогодней жизнью — суетливой, шумной, но какой-то по-особенному тёплой, несмотря на мороз. Огни растянулись на километры, переливаясь гирляндами, витрины сверкали, как драгоценности, а где-то там, внизу, люди спешили, обгоняли друг друга, смеялись, ссорились, мирились, выбирали подарки, пили кофе, стояли в пробках и, наверное, тоже смотрели на небо, как я. Сегодня был прекрасный праздничный день. На улице морозно, но солнце светит ярко, отражаясь от снега, заставляя щуриться, но при этом дарить какое-то детское, почти забытое чувство чуда. Люди бегают в предновогодней суете, выбирая подарки, и кажется, что даже незнакомцы стали ближе — улыбаются друг другу, пропускают в очереди, желают счастливого пути. В магазинах из всех динамиков льётся новогодняя музыка, создавая уют. Даже в лифте, в котором я ехал, играла всеми любимая — а может, и всем уже доставшая — «Jingle Bells». Но сегодня она не раздражала. Наоборот, я поймал себя на том, что напеваю её в такт, и мне было хорошо. Москва в эти дни преображалась. Даже серые, вечно спешащие улицы становились уютными, как старая добрая сказка. Люди несли ёлки в руках, пакеты с подарками, и в воздухе пахло мандаринами, хвоей и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, что заставляет верить в чудеса. Я вышел из лифта, думая про себя, кому я ещё не успел купить подарки, и одновременно посматривая на симпатичных девушек, которые стояли на ресепшене. Они смеялись, обсуждали планы на вечер, и в их голосах было столько жизни, столько надежды, столько этого самого предновогоднего волшебства, что я невольно улыбнулся. — С наступающим! — сказала одна из них. — И вас, — ответил я. Я вышел из бизнес-центра, глубоко вдохнул морозный воздух, и направился к стоянке. Там, в ряду блестящих иномарок, скромно притулился мой старенький «Хёндай Сантафе». Потрёпанный годами, с царапинами на дверях и следами былых приключений, он выглядел чужим среди этих сверкающих машин. Но мне он был дороже любых новинок. Я сел за руль, потянулся, привычно положил руки на руль. В салоне пахло морозом и старой кожей. — Ну, давай, родная, — сказал я, поворачивая ключ зажигания. Двигатель чихнул раз, другой — и замолчал. Я повторил попытку. Тишина. — Чтобы тебя, — выдохнул я. Я откинулся на спинку сиденья, посмотрел в потолок. Потом полез в бардачок. Нашарил там пачку сигарет — «на крайний случай», как я их называл. Вытащил одну, вышел из машины. Мороз тут же обжёг лицо, но мне было не привыкать. Я прикурил, затянулся, выпустил облако дыма в морозный воздух. Сигарета горчила, но это было даже приятно — ощущение, что ты жив, что чувствуешь холод, вкус, боль. Я прислонился к машине, смотрел на прохожих, на их счастливые лица, на пакеты с подарками, на детей, которые визжали от восторга. И улыбался. Я стоял, прислонившись к капоту, и уже собирался лезть обратно в машину, как вдруг услышал знакомый звук. Ровный, уверенный, чуть приглушённый морозным воздухом. Мотор хорошей, дорогой машины. К моему «Хёндаю» подъехала чёрная «Ауди». Остановилась прямо напротив, блестя свежим лаком на солнце. Тонированные стёкла, низкий профиль, хищный, но элегантный силуэт. Водительское стекло бесшумно опустилось. За рулём сидела Славя. Светлые, почти белые волосы до плеч, небрежно перекинутые через одно плечо. На щеках — лёгкий румянец от мороза. Чёрное пальто, строгое, но с какой-то особенной, женственной посадкой. А также была улыбка. Хитрая, тёплая, та самая, которую я помнил по бесконечному лету. И глаза — спокойные, с лёгкой искоркой, в которых я когда-то утонул и, кажется, тонул снова. Сигарета выпала из моего рта. Упала в снег, зашипела, погасла. — Эй, красавчик, — сказала Славя, и в её голосе слышалась та самая знакомая усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Тебя подвезти?  Я кивнул. Слова были не нужны. Славя улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Тёплой, немного хитрой, обещающей что-то хорошее. Я открыл дверь и скользнул на пассажирское сиденье. Кожа приняла меня мягко, уютно, будто ждала. В салоне пахло кофе, морозом и её духами — лёгкими, цветочными, с ноткой, от которой я снова почувствовал себя молодым. Славя посмотрела на меня. Долго. Внимательно. Будто проверяла — не исчезну ли я, не растаю ли, как утренний снег на асфальте. Убедилась, что я здесь, что я рядом, что я никуда не денусь. Потом перевела взгляд на дорогу. Руки на руль. Дыхание ровное. Улыбка на губах. И резко нажала на газ. Меня вдавило в сиденье. «Ауди» взревела, выстрелила вперёд, и город за окном превратился в размытое пятно огней. Витрины, ёлки, лица прохожих — всё смешалось в единый, сверкающий поток. А в салоне было тепло. И тихо. И спокойно. Как не было, наверное, никогда. Я смотрел на неё. На её профиль, на светлые волосы, падающие на плечи, на руки, сжимающие руль. И не мог налюбоваться. Она чувствовала мой взгляд. Улыбалась чуть шире. И жала на газ. Мы летели по заснеженной Москве. Прочь от прошлого. Прочь от ошибок. Прочь от всего, что когда-то делало больно. Впереди был только свет. Только утро. Только она. «Ауди» рванула вперёд, унося нас в новую жизнь. Туда, где начиналось бесконечное лето. Которое, наконец, обрело свой дом. Здесь. Сейчас. В этой машине, в этом городе, в этих людях, которые стали друг для друга всем. — Ну что, Печорин, — сказала она, не глядя на меня. — Что? — спросил я. — Держись, — ответила она. Я улыбнулся. И вжался в сиденье. Потому что знал — это только начало. Бесконечное лето продолжается. Здесь. Сейчас. С нами.