Между мной и тобой

Развеяться по инерции? Это единственное, что Дан умел до сих пор. Он разучился писать песни и петь, радоваться жизни, соблазнять миловидных девиц, разучился понимать самого себя, а вот появляться на шумных вечеринках, полных незнакомых людей, делая вид, что веселится – всë ещë мог. Эта маска была единственным его якорем для выживания, единственным, во что он мог ещë верить, прожив четверть века в новом тысячелетии. В картинку, которую он сам же и создал когда-то. В образ человека, которым Дан не являлся. Здесь, в толпе таких же заносчивых богачей, с высокомерным видом попивая изысканный алкоголь за сотни евро, пока уши закладывало от гремящих басов сабуферов, Дан был легендарным певцом, продюсером, композитором и хрен ещë знает кем. Но только не самим собой – и слава богу. Ведь там, где заканчивалась маска, предназначенная посторонним взглядам и цветным софитам, от которых рябило в глазах, начиналась бездна боли, в которую превратился настоящий Дан Бэлан в начале двадцатых. Он вступал в новое десятилетие с новыми надеждами и желанием исправить все свои предыдущие ошибки, а пять лет спустя обнаружил себя иссохшимся, наркозависимым и одиноким, на задворках музыкальной жизни, в центре которой он привык находиться – так что даже музыкальные проекты перестали иметь хоть какое-то значение и приносить удовольствие, ведь не могли почесать его раздутого самомнения. А, может, потому, что песни больше некому было посвящать. Тот, кто был его вдохновением практически всю его сознательную жизнь, оставил его навсегда, и Дан не питал иллюзий на этот счëт. Впрочем, он старался с достоинством принять эту потерю, сохранив хотя бы фасад, оболочку, оставшуюся от некогда пышущего сексуальностью и фонтанирующего идеями мужчины. Хотя старость и стресс (и порошки, хмыкнул себе Дан) нанесли урон и «фасаду», это было единственное место, где Дан ещë хоть как-то мог продолжать существовать. На границе между этим тупым, постылым миром и собственным унынием, в которое он периодически проваливался. Он пришëл на какую-то вечеринку в Бухаресте, посвящëнную миру моды, ощущая совершеннейшее безразличие и глубочайшую пустоту – пришëл, просто чтобы снова показать самому себе свою «нормальность»: как белый, богатый, известный, гетеросексуальный мужчина средних лет должен проводить свою жизнь – легко, беззаботно и на широкую ногу. Улыбаясь незнакомцам и вступая в дурацкие смолл-токи. Позволяя себе неопрятный вид и презрительные улыбки, потому что он знал, что он – кумир, которому прощается всë. Был лишь один человек на свете, которому было позволено не прощать Дана – и лишь его Дан желал по-настоящему. Ладно, ладно, сказал себе Дан, вновь изгибая губы в саркастичной улыбке, когда какая-то изысканная дама присела рядом, поглаживая его по колену и недвусмысленно предлагая уединиться. Он не просто так пришëл на вечеринку, где тусовались гости из модельного бизнеса. Он видел имя одной знакомой модели в списках приглашëнных – и хотел бы встретиться с ней хотя бы глазами. Просто, чтобы ощутить призрачное присутствие того самого, единственного, кто выбрал модель Агнес Матоко в качестве официальной возлюбленной и матери своего так давно желанного ребëнка. Немного побередить и без того раненую душу. Хотя что Дану ещë оставалось? Он разучился чувствовать вкусы и запахи, погружаться в музыку, любоваться красотой окружающего мира. Даже равновесие подводило его. Порой он едва ли мог вспомнить, что чувствовал вчера. Единственный стимул, на который он ещë умел реагировать, была боль, так что увидеть Агнес, как бы странно это ни звучало – значило на короткое мгновение почувствовать себя живым. Арсение – вот кто делал его по-настоящему живым. Вот кто был реальнее всей реальности и больше всей вселенной. Вдохновением, счастьем и любовью. А Дан не был. Без него просто не существовал. И теперь между ним и Арсение было столько всего – но не было любви. Вместо чувств, что наполняли мир, даже когда они были порознь, теперь между ними гулял только ветер. И Дан старался не жалеть – ведь Арсение счастлив, и это главное. И ради этого Дан был готов пожертвовать своей никчемной душонкой, гордой и даже нарциссичной, которая, вопреки всему, умела любить вот так беззаветно и даже сентиментально. Дан фыркнул сам себе, когда соблазнявшая его дама, наконец, отправилась восвояси, не добившись от известного музыканта ничего, кроме парочки скабрезных комплиментов. Покачивая в руке бокал, он слушал, как еле слышно за громом ширпотребной музыки позвякивает лëд о стеклянные стенки, смотрел, как на поверхности коктейля отражаются разноцветные отблески диско-шара, и старался ни о чëм не думать и ничего не прогнозировать. Проще всего было жить по инерции, время от времени получая болезненные импульсы – как бьют током обезглавленную лягушку, чтобы она дрыгала лапками, имитируя жизнь. Однако среди гостей так и не появилось фигуры, которую Дан так ждал и так боялся увидеть. Он не собирался даже разговаривать с ней. Просто увидеть... Просто получить свой разряд да немного посветить обезображенным лицом в светском обществе – и этого будет достаточно. На какое-то время этого хватит, чтобы продолжать дрыгаться, а потом, если что, у него есть ещë запас стимуляторов. Дан снова поднял голову от бокала, щурясь. Он уже начал на постоянке носить очки с диоптриями – зрение и раньше у него было не идеальным, а в последнее время и вовсе стало подводить его. С усилием Дан сфокусировал взгляд на проплывающих мимо расплывчатых фигурах – и обомлел. В сопровождении двух шикарных моделей – коллег Агнес – Дан увидел широкоплечего, лохматого, явно подвыпившего мужчину, который гоготал, привычным движением запрокидывая голову, и его смех перекрывал даже рëв колонок. Про таких говорят – лужëная глотка, а Дан знал, что у него она была. Во всех смыслах. Нет, Дан определëнно не ожидал увидеть здесь Арсение. И не хотел бы видеться с ним. Впрочем, Дан сегодня даже не выходил ни разу на танцпол, предпочитая кожаный диван с искусственным фикусом в углу. Вероятность, что Арсение заметит его в полумраке, расчерченном лишь цветными всполохами, была очень мала, почти что равно нулю. Так что можно было просто посидеть ещë часик, а потом по-английски уйти в закат, точнее, в рассвет нового дня, где Дану по-прежнему не будет места. Он не думал, что ещë минут пятнадцать спустя, Арсение вдруг решит плюхнуться аккурат рядом с ним, после удалой пляски, которую он затеял на танцполе – и Дан бы соврал, если бы сказал, что не ловил взглядом жадно и нервно каждое его движение. Конечно, он любовался, пока мог, но, как только этот мужчина оказался так опасно близко, тут же отвернулся к фикусу, рассматривая его пластиковые листья. Как было бы хорошо сейчас тоже притвориться растением... Сидишь себе в горшке, фотосинтезируешь... Или, как этот фикус, делаешь вид. Дан ведь тоже уже давно стал манекеном, имитирующим жизнь – и внезапно осознал, насколько он желал бы быть настоящим. Хотя бы на ещë одну грëбаную секундочку стать живым... Поэтому, едва ли отдавая себе отчëт в том, что и, главное, зачем он делает, он медленно развернулся всем телом, глядя на своего бывшего коллегу. Арсение всë ещë тяжело дышал после танца, и капельки пота так соблазнительно мерцали в свете разноцветных прожекторов на шершавой от щетины коже его шеи, что Дан невольно залюбовался. Глаза Арсение были прикрыты, лицо раскраснелось, непонятно только – от алкоголя или от пляски, и это было так похоже на кое-что ещë, что Дан так любил наблюдать... Тяжело сглотнув, он сказал негромко: – Привет, – надеясь, что его севший и подхрипловатый голос даже не будет слышно за музыкой. Но Арсение подобрался, открыл глаза, повернул голову на звук – и удовлетворëнная улыбка медленно стекла с его лица. Дан тут же пожалел о том, что сделал. Повисла изломанная, неловкая пауза. Дан сглотнул и даже задержал дыхание, не имея сил пошевелиться, пока Арсение не откашлялся и не отозвался: – Привет. Дан ещë с секунду оставался на месте, просто наслаждаясь тем, что этот мужчина сидит рядом и смотрит на него, а потом встал и широким шагом направился к выходу, кляня себя последними словами. Хотел боли? Молодец, получи и распишись, только вот зачем надо было делать больно и ему? Вряд ли Арсение был таким же мазохистом, каким Дан стал в последнее время. Стал?.. Он был, был им всегда, ища любви и тепла Арсение каждый раз, когда тот ранил его. Октябрьская ночь была уже по-осеннему прохладной, и Дан обхватил себя за плечи, начиная подрагивать – от холода и от непривычно интенсивных эмоций, что наполняли его. Эта короткая встреча была куда более острой и болезненной, чем Дан ожидал, так что сейчас он с поистине мазохистским удовольствием прогонял через ноздри влажный осенний воздух с ароматом опавших листьев и – Дан горько усмехнулся – озона, упиваясь тем, как дыхание разрывает его лëгкие, словно до этого он и не дышал вовсе. На улице было тихо. Ветер свистел едва слышно да шуршали гравием редкие автомобили, было темно, и эта холодная тьма была куда приятнее и роднее, чем удушающе-праздничное разноцветие в клубе. Гулкие басы ещë слышались издалека, напоминая Дану о вечеринке, на которой сейчас находился лучший человек из всех... За спиной раздались торопливые шаги, и Дан уже точно знал, кому они принадлежат – их звук он выучил наизусть почти двадцать пять лет назад. – Шумновато там... – произнëс Арсение. Дан усмехнулся, не оборачиваясь. – Ага. Рад был повидаться, – стараясь звучать естественно, ответил он. – Честно? Я тоже очень рад, и... – Арсение шумно вздохнул. Звук его низкого, тембристого голоса пробуждал в груди Дана что-то забытое, почти что совершенно незнакомое... Что-то, что по ошибке можно было принять за живую искру души. – Слушай... Не сбегай, пожалуйста. Просто... Я соскучился. Поколебавшись ещë с мгновение, Дан всë-таки обернулся на говорящего, и губы его тронула слабая, беспомощная улыбка. Конечно, под «соскучился» Арсение не имел в виду ничего... Такого. Он по девочкам. Он помолвлен. Он уже даже отец. Он просто... По-дружески, из уважения к тому, что связывало их с Даном когда-то, только и всего. И всë же... Арсение улыбнулся в ответ, подходя ближе и протягивая Дану руку для рукопожатия. Дан осторожно коснулся тëплых пальцев, чуть их сжимая. И от соприкосновения их ладоней даже тишина стала какой-то уютной, словно осенний ветер принëс эхо былого счастья на своих крыльях. – Как ты сам?.. – спросил Дан, скорее из вежливости, потому что ему вовсе не разговоров хотелось. Слова вообще никогда не были его сильной стороной, разве что поэтические тексты, но ничего другого между просто бывшими коллегами и – максимум – хорошими приятелями не предполагалось, поэтому приходилось вести эти бессмысленные беседы, чтобы поддерживать нормальность происходящего. – Я бы рад поболтать, но... Как-то здесь прохладно. Да и... Увидеть нас могут. Дан хмыкнул, соглашаясь. – Как тогда, в две тысячи седьмом? – Ага. Почти двадцать лет назад, ты только вдумайся... Ладно. Как насчëт того, чтобы сбежать с этой унылой вечеринки и посидеть где-нибудь в другом месте?.. Дан старался отогнать навязчивое ощущение, что Арсение на что-то намекал. Потому что это дарило надежду, а надежда, как известно – глупое чувство, которое Дан давно похоронил за плинтусом, ну, или в шкафчике, где хранился ядовитый порошок, или в раковине, в которую он блевал после дозы... Надежде не должно было быть места в его пустой и бесмыссленной жизни. – Я уже устал сегодня от людей, – сказал Дан искренне. – Если хочешь, можем завтра... Сейчас я бы предпочëл просто оказаться дома. Арсение разглядывал его как-то слишком пристально. – Я могу немного обнаглеть и разбавить твоë домашнее одиночество, если, конечно... – Что? – Дан старался не смотреть на бывшего возлюбленного, засунув руки глубоко в карманы и ковыряя ботинком камешек в асфальте. – Если эта роль ещë никем не занята... – голос Арсение едва заметно дрогнул. Неужели ревнует? Нет, конечно. – Брось... Кому я нужен, – натужно хихикнул Дан, пытаясь замять неловкость. – Мне нужен! – пылко заверил его Арсение, снова мягко обхватывая Дана за локоть. – Нет, правда! – продолжал настаивать он, когда Дан покачал головой с неверящей улыбкой. – Пойдëм! Арсение потянул Дана к краю тротуара, и Дан подчинился, кляня себя за слабость. Он позволил возлюбленному заказать Болт*, и жëлто-зелëная машина уже через минуту вырулила к повороту, около которого они топтались. Дану оставалось лишь загрузить свою никчемную тушку в салон автомобиля, и спустя примерно десять минут они оказались в гостиной Дана, по адресу, который Арсение, судя по всему, до сих пор помнил наизусть, учитывая, как резво он вызвал такси. Здесь, в тишине, шипящей подобно молоку на плите, с которого пора снимать пенку, сидеть на одном диване рядом с Арсение было ещë сложнее. Слишком многое видел этот диван ещë в двадцатом, а теперь приходилось держать дистанцию и притворяться друзьями. – Вино? Коньяк? – предложил Дан гостю. – Что-нибудь безалкогольное, – буркнул Арсение стыдливо. – Я и так... Честно говоря... Немного усердствую... Короче, выпиваю чаще, чем надо бы. – Уж в этом ты никогда не отличался сдержанностью, – поддел Дан, и тут же прикусил язык: тень прошлого, со всеми их сложными отношениями, промелькнула между ними, начиная от первого поцелуя под лëгким градусом, придавшим им обоим смелости, от первого запоя Арсение, который случился, когда на горизонте начинало маячить их расставание – до двадцатого года, когда они спьяну наговорили друг другу множество нелестных слов... Но Арсение будто и не обиделся: горько улыбнувшись уголком рта, он пропустил отросшие на затылке пряди сквозь пальцы. – Даааа... Так что давай чаю, если уж на то пошло, – примирительно произнëс он. Они пили зелëный чай в тишине, каждый думая о своëм, и Дан, разглядывая плавающие в чашке чаинки, уже почти свыкся с неожиданным появлением Арсение в своей квартире, когда он снова заговорил: – Знаешь... Я так рад, что ты пришëл на эту чëртову вечеринку, – в его бархатистом голосе проскользнули тëплые, почти интимные, такие знакомые Дану нотки: так Арсение не разговаривал ни с кем, кроме него... И сердце от этого раздувалось, как воздушный шар наполняется гелием, отчего Дану казалось, что он вот-вот начнëт парить над поверхностью дивана, и от этого было так сладко, но одновременно очень больно, потому что Дан знал, что не имел права на эту теплоту и нежность. – Агнес... – голос Арсение странно дрогнул. – Не захотела идти, отдала мне свой пригласительный, и я не знал, что ты там будешь, но я правда – рад... Потому что я уже давно хотел поболтать... Но не решался. Наверное, это не моë дело, но, пойми... Ты не чужой мне человек. И... От тела Арсение исходило излучение. Запах, жар, почти-прикосновение твëрдого бедра, нерешительный взгляд рентгеновских глаз исподлобья... И даже сквозь новые морщины и общую неопрятность его облика Дан мог разглядеть того юношу, с которым они некогда сидели вот так же, пытаясь говорить о чëм-то правильном, подбирая слова, притворяясь друзьями, пока притяжение между ними не перевесило эти условности. Рука Арсение коснулась колена Дана, вырывая его из шальных воспоминаний. Пальцы почти незаметно, но очень ласково скользнули вверх-вниз, оглаживая остро выступающую коленную чашечку, явно указывающую на неестественную худобу Дана. – Мне кажется, ты болен... И я даже догадываюсь, почему, – закончил Арсение тихо и серьëзно. Его глаза искали в лице Дана что-то. – Потому что я старею, – попытался отшутиться Дан. – Потому что ты тоже скучаешь, – голос Арсение упал на октаву, и Дан едва ли смог расслышать эти слова. Они заходили на опасную территорию. Дан обещал себе, что не будет никак показывать Арсение свою любовь, пытаться вернуть его расположение и доверие, разрушать его правильную и устроенную жизнь, но Арсение сам просил его об откровенности. Дан стыдливо отвëл взгляд. – Я не виноват... Сердцу не прикажешь... – хрипло шепнул он. – Но... Это ни к чему тебя не обязывает. Всë... Всë в прошлом. Правда. Пальцы Арсение переместились с колена чуть выше, нашли ладонь Дана и сжали еë, словно прося Дана посмореть в глаза возлюбленному, но Дан не стал этого делать. Вместо этого он зажмурился и улыбнулся – сдержанно, но искренне, ощущая, как токи жизненной энергии наполняют его тело, расходясь по жилам от той точки, в которой соприкасались их тела. Он должен был быть благодарен судьбе и за такую малость. Снова воцарилась тишина. Где-то вдали тикали часы и гудел холодильник, и порывы ветра всë посвистывали за окном. – Зря я пришëл, да? – сказал Арсение. – Ты не хочешь меня видеть. Но... Я чувствую себя так, что не имею морального права уйти и оставить тебя одного. – Это почему это? – удивился Дан. – Ты дрожишь. Большой палец Арсение огладил тыльную сторону ладони Дана, и Дан только тогда заметил, что и вправду всë это время, с самой встречи в клубе, он мелко подрагивал, как очень замëрзший человек, которого привели в тепло. Может, это запоздалый отходняк?.. – Ерунда, – отмахнулся Дан. – Нет... Нет... – глубокий голос Арсение, этого невозможного человека, пробирался куда-то до самых глубин существа Дана. – Я ведь могу согреть тебя... Иди сюда... Арсение подсел ближе, обнимая Дана за плечи, прижимая к себе его голову – и Дан позволял управлять собой, как марионеткой, всë ещë блаженно жмурясь и улыбаясь, но глаза открылись сами собой, когда горячее дыхание коснулось его щеки. Арсение был так близко... Дан не мог сопротивляться себе, любуясь мужчиной напротив, пусть и не было в нëм ничего, что могло бы показаться в обыденном смысле красивым. Но для Дана эта опаляющая близость была самой прекрасной вещью на свете: тень от его ресниц на щеке, полопавшиеся под глазами капилляры, глубокие морщины на лбу, неаккуратная причëска, щетина, порядочно припорошëнная сединой... Пока Дан разглядывал его, Арсение переместил взгляд куда-то ниже, чуть прикрывая глаза, а его прекрасные розовые губы заманчиво разлепились с тихим чмоком, и мозолистая широкая ладонь осторожно, почти невесомо, огладила данов затылок, чуть надавливая на него... Арсение склонился к лицу Дана, и, когда между их лицами оставалось меньше сантиметра, Дан нервно отвернулся, утыкаясь лицом в его безразмерную футболку, что скрывала некогда подкачанную фигуру. Губы Арсение фантомно мазнули по небритой щеке Дана. Сердце колотилось в груди загнанной птицей, и Дану потребовалось с полминуты, чтобы хоть немного успокоиться... – Можешь не уходить, если не хочешь. Я не выгоняю, – пробубнил Дан, совладав с собой, куда-то в складки ткани. – Постелю тебе здесь. Арсение невнятно угукнул, и Дан выпутался из объятий, чтобы найти для Арсение постельное бельë и полотенце. *** Дан шëл по коридорам, как ему казалось, в свою студию, но они начинали странно петлять, превращаясь в какой-то лабиринт. Лестницы оказались перекрыты, номера на табличках дверей были все перепутаны, а то и вовсе написаны на неизвестном Дану языке, и единственным выходом из этого недружелюбного места был лифт, так что Дан зашëл в кабину и нажал на первый этаж. Лифт, однако, вопреки команде, поехал наверх, и, несмотря на то, что панель имела лишь четырнадцать кнопок – как этажей в здании – табло лифта словно сошло с ума, быстро перевалив за двадцать, затем за тридцать... Кабина ускорялась. У Дана заложило уши, и он стал долбить по кнопкам, желая выбраться. – Помогите!!! Помогите!!! – пытался вопить он, но звук не летел, словно воздух превратился в вату. Горло сдавило спазмом от ужаса. Дан с размаху навалился на двери лифта, и они распахнулись, так что он снова выбежал в коридор. Пол был покрыт странной, шипящей от каждого шага, противной слизью. – Нет!!! Помогите!!! – закричал он снова, оборачиваясь, но лифт пропал, и на его месте оказалось что-то вроде бледной толстенной змеи, свернувшейся кольцами – Дан видел, кажется, нечто подобное, в одном из фильмов, только у этой твари не было ни головы, ни хвоста; но Дан точно мог видеть, что оно живое и пульсирует. К горлу его подступила тошнота. – Да кто-нибудь, умоляю, помогите!!! Тулово змеи развернуло кольца и начало подползать к Дану со всех сторон. Что-то тяжëлое коснулось плеч – Дан поднял голову, увидел, что бесконечная тварь свисает и с потолка тоже, заорал что есть мочи и проснулся от собственного крика. Что-то и вправду сжимало его плечи, и Дан, ещë не открыв глаза, ещë даже не до конца преодолевший границу сна и яви, принялся брыкаться, желая сбросить с себя ощущение этой противной тварины, но услышал над ухом знакомый успокаивающий голос: – Тише, это я... Дана колотила крупная дрожь, но руки, обнимавшие его, крепко прижимали его к постели, так что он смог отдышаться и попытаться успокоиться. Кровь ревела в ушах, заглушая тишину ночи и шебуршание постели, и Дан цеплялся за единственный якорь, который сейчас удерживал его от того, чтобы вновь провалиться в этот кошмар – за родное, привычное, желанное тело Арсение. Конечно, это был он. Дан разбудил его своими криками. – П-п-прости, – пропыхтел он. – Всë ещë снятся кошмары? – спросил Арсение сонно. Его пухлые губы привычным движенем прижались к виску Дана, на котором от напряжения пульсировала жилка... О, Арсение, проведший в постели Дана больше времени за предыдущие двадцать пять лет, чем в своей собственной, как никто знал, что всемирно известного певца с невозмутимым и даже гордым видом постоянно мучают дурные сны. – Угум... – стыдливо отозвался Дан. Дыхание никак не хотело выравниваться, а образ той отвратительной змеи всë ещë стоял у него перед глазами. Пальцы Арсение привычным жестом прошлись по его щекам, заботливо вытирая слëзы ужаса, мускулистые руки притиснули его крепче к широкой груди, словно желая защитить Дана. Нежность и простодушие, с которыми Арсение вновь пришëл к нему в постель спасать его от страшных сновидений, отдавались болезненным набатом в груди Дана, где всë ещë заполошно колотилось сердце. Дан не имел права на эту нежность, но безумно в ней нуждался: годы, проведëнные наедине с кошмарами, истощили Дана не меньше, чем ковид или наркотики. – Не отпускай... – И не собирался, – глухо отозвался Арсение, и Дан снова провалился в сон, доверчиво расслабляясь в руках человека, которого любил больше жизни... Который был единственным спасением от всех его кошмаров – преследовавших Дана и во сне, и наяву. Даже сквозь сон Дан ощущал размеренное движение его грудины, ладонь на своей спине, лежавшую, словно щит, слышал тихое, умилительное сопение – и страхи ночи отступали сами, будто преклоняясь перед теплом и заботой, которую Арсение так легко и щедро дарил Дану. А Дан даже не был уверен, что имеет на это право, но, сонный, не имел сил сопротивляться этому. Остаток ночи он спал крепко и спокойно, уже даже забыв, что подобное блаженство вообще возможно – и впервые проснулся без отходняка и сопутствующих ему симптомов. Присутствие Арсение было целительным – они, как и пять лет назад, до своей последней ссоры, до пандемии, вновь спали в одной постели, и Арсение так и не выпустил Дана из своих медвежьих объятий, собственнически прижимая костлявую спину своего экс-лидера к своей груди и покровительственно дыша ему в затылок. С юных лет Дан мог только ему доверять вот так... И сам не знал, почему. Дан сонно заëрзал, думая незаметно выбраться из ласковых рук, но куда там: Арсение, словно почувствовав сквозь сон планирующийся побег, только крепче сжал Дана, обхватив его поперëк живота. И утренний стояк Арсение упирался ему куда-то в бедро, разгоняя раннее возбуждение и самого Дана... Дан попытался унять плотское желание, отвлекаясь на звуки улицы за окном – шум машин, пение птиц, какую-то отдалëнную музыку – но тело совершенно не желало подчиняться разуму. Распалëнное близостью Арсение, его родным, ни с чем не сравнимым теплом, оно игнорировало тот факт, что, вообще-то, теперь Арсение Дану – никто. Оно всë ещë жило по своим законам, в их некогда выстроенном идеальном мире, где прикосновение означало нежность, похоть тесно переплеталась с безграничной любовью, а руки умели говорить лучше дурацких слов. И, словно в довершение всего этого диссонанса, ладонь Арсение уверенно поползла по одеялу Дана вниз, нащупывая эпицентр его утреннего желания и мягко сминая его сквозь слой пуха и ткани. Дан задышал поверхностно и часто, распахнув глаза, окончательно пробуждаясь. В мозгу пульсировало: нельзя, нельзя... В паху в ритм отзывалось: можно, нужно... Требовательная ладонь сделала круговое движение, почти что лишая Дана остатков разума. Он чуть повернулся набок, только чтобы столкнуться взглядом с сиянием бирюзовых глаз. – Нам не стóит этого делать, – хриплым ото сна голосом воззвал Дан. Арсение смотрел на него серьëзно и даже печально, и в то же время – жадно, словно не мог насмотреться, хотя Дан знал, что объективно смотреть было не на что. Он был худым, как скелет, помятым, старым, заросшим наркоманом с потухшими глазами. – Знаешь, чего нам ещë не стóит делать? – произнëс Арсение негромко. Дан поднял брови. – Ссориться по пустякам, разрушая друг друга и самих себя. Всë это время... Все те разы, когда мы просто вели себя, как два идиота... Я больше так не хочу – понимаешь?.. Я так скучаю... Медленно, не до конца осознавая, что он делает, Дан повернулся к Арсение всем телом. Руки против воли скользнули, обнимая Арсение за талию, касаясь ладонями тонкой полоски кожи между футболкой и боксерами, и в этот момент в прозрачно-голубых глазах напротив вдруг мелькнуло сомнение, граничащее со страхом. Дан тихо болезненно выдохнул, но спустя мгновение пальцы Арсение погладили Дана по небритой щеке, нервно, касаясь сухих губ подушечками пальцев и добрались до края одеяла; осторожно его задев, Арсение снова вопросительно поглядел на Дана. – Я тоже очень скучаю, – сказал Дан истово, и Арсение, видимо, воспринял это, как разрешение: нерешительно потянул одеяло в сторону, обнажая тело Дана для своих голодных взглядов и ласковых прикосновений. Пальцы прошлись по торчащим рëбрам, словно пересчитывая их, и Арсение подавился вдохом, чуть прикусив губу. – Что ты с собой наделал... Что я с тобой сделал, мой Дан... – прошелестел он сочувственно, но Дан не хотел жалости. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы Арсение винил себя за его разбитое сердце, и, желая стереть эту му́ку с его лица, Дан скользнул вниз, прижимаясь щекой к животу, скрытому футболкой, и подцепляя трусы за резинку, чтобы стянуть их. Налитой от желания член качнулся перед носом Дана. Арсение тихо восхищëнно выдохнул, совершенно точно понимая, что Дан собирался с ним сделать. Для этого им не нужно было слов. Дан горько улыбнулся сам себе, надеясь, что Арсение не видит этого его выражения лица, а потом взял чувствительный орган в рот, сразу начиная упоительно раскачиваться и заставляя Арсение развратно постанывать в ритм его движений. – Стой, стой, стой... Погоди! – Арсение слишком скоро схватил его за волосы, отстраняя от себя, и в этот момент сердце Дана разбилось снова. Похоже, подумал Дан, тяжело сглатывая, Арсение осознал, что он находится на грани измены своей невесте, и теперь не позволит им продолжить. На одно хрупкое мгновение всë замерло, и Дан зажмурился, боясь смотреть в лицо Арсение... Боясь увидеть там неприятие после того, как Дан сам сломался под гнëтом собственных запретов и правил. Но секунду спустя Арсение лишь заëрзал и вскоре торопливо перевернулся так, чтобы его рот тоже оказался напротив члена Дана, и обхватил его бëдрами за плечи. И, когда его сладкие губы коснулись твëрдого ствола в ответ, Дана прошило разрядом электрического тока. Он был так возбуждëн и так любил своего невероятного Арсение, что был уже на грани даже от такого простого прикосновения. С тихим сдавленным стоном Дан обхватил ягодицы Арсение, снова принимаясь сосать, утыкаясь носом в яички. Его удовольствие нарастало с пугающей скоростью, заполняя его, подступая к горлу, которым Дан глубоко глотал член возлюбленного – и не собирался останавливаться, даже когда ласкавший его рот сбился с ритма, тело содрогнулось, а перед глазами потемнело от наслаждения. Арсение кончил буквально пару мгновений спустя с каким-то утробным, почти нечленораздельным рыком, от которого член Дана начинал вибрировать у него во рту. Они отражались друг в друге, как эхо... Дан зашипел сквозь зубы, прогибаясь в пояснице – и Арсение тут же отпустил его, но только чтобы вернуться лицом к лицу и захватить губы Дана в щемящий, полный признательности глубокий поцелуй. Это было умопомрачительно. Дан ощущал вкус собственной спермы на вторгшемся в его рот языке Арсение... Голова кружилась от такой близости, слишком интенсивной после столь долгой и особенно горькой разлуки. Дан снова пропадал в собственном безумии, не имея сил сопротивляться захлестнувшим его чувствам, купаясь в этой отравленной любви с каким-то особенным, болезненным удовольствием. Даже понимая, что это всë неправильно, что им придëтся разойтись, что Арсение может пожалеть о том, что они делали сейчас – и что это может ранить самого Дана ещë глубже – Дан упивался происходящим. Он нырял в Арсение безоглядно, не боясь захлебнуться – ведь на самом деле он уже давно утонул в нëм. В его глазах цвета океана. В его ласках, непохожих ни на чьи больше, одновременно нежных и грубых. В его страсти, которая всегда граничила с сумасшествием... И Дан не жалел ни о чëм. Поцелуй длился, глубокий, жадный, развратный, снова распаляя их. Дан поражался тому, откуда в его больном, опустошëнном теле вдруг появились силы возбудиться снова так быстро – ему давно не хотелось даже дрочить, не то, чтобы девочками заполнять пустоту в своей постели, а тут... Член наливался кровью второй раз за последние десять минут. Словно Арсение был универсальной батарейкой для его израненной души и его измученного тела. Дан опрокинул Арсение на спину, вцеловываясь ещë интенсивнее. Ещë вчера он был всего лишь маской, ходячей картонкой с лицом Дана Бэлана, суперзвезды и мачо, а сейчас, в этой постели, сминая в полузабытьи горячие губы, воспалëнные от обоюдных ласк, Дан ощущал себя невозможно живым. Он был другим, настоящим, тем Даном, которым его знало так мало людей – и Арсение был единственным, кто знал его и понимал настолько хорошо. И только ему Дан мог доверить своë сердце, даже зная, что оно будет разбито снова и снова. Арсение можно было всë, пусть это и было неправильно... Но так необходимо им обоим. Повинуясь внутреннему порыву, Дан навалился на Арсение всем телом, вжимая его в постель. Ладони Дана обхватили небритые щëки. Очень скоро ему стало не хватать воздуха – он начинал задыхаться от переполняющих его эмоций, и потому пришлось ненадолго оторваться от любимых губ, но Арсение воспользовался этой заминкой и, потянув руку Дана на себя, чуть повернул голову и захватил в горячий рот два пальца. Посасывая их и обильно смачивая слюной, Арсение явно недвусмысленно намекал на что-то, но Дан не мог поверить, что всë понял правильно, пока Арсение не выпустил пальцы изо рта и не переместил ладонь Дана ниже, к самому входу. Дан подавился вдохом, когда его пальцы коснулись колечка мышц и, повинуясь желанию Арсение, скользнули внутрь, раздвигая бархатные стенки. – Ты... Уверен?.. – просипел Дан загнанно. Губы Арсение тронула слабая улыбка. – Абсолютно. Дан облизнул вмиг пересохшие губы, чувствуя, что снова весь дрожит, и уже сам не понимая от чего – от возбуждения или тревоги за всë происходящее. – Давай тогда всë-таки... Воспользуемся... Нормальной смазкой, – предложил Дан. Улыбка Арсение стала шире – и он кивнул, глядя на Дана с такой любовью и столь безграничным обожанием, что сердце Дана пропустило удар. Медленно вынув пальцы, Дан потянулся к тумбочке, доставая тюбик смазки, выдавливая на ладонь густой гель и распределяя его по своему эрегированному члену. Арсение продолжал жадно наблюдать за каждым движением Дана, отчего в животе закручивалось спиралью дикое возбуждение, а в груди волнами поднималась горечь, странным образом усиливая все ощущения. – Готов?.. Арсение снова кивнул, прикрыл свои пронзительные глаза и чуть прогнулся в спине, приподнимая бëдра, давая Дану удобный доступ к своему самому интимному месту. Отчего-то сейчас, лежащий здесь в футболке, но с голой задницей, умоляющий о сексе, Арсение казался Дану верхом эротичности, выкручивая на максимум и любовь, и плотское желание, так что Дан больше не желал медлить, отказывая своему чудесному любовнику в слиянии. Придерживая приподнятые над постелью бëдра, Дан осторожно вошëл в податливое тело Арсение членом, широко раскрыв рот в немом крике. Судорожно дыша, Арсение с готовностью подался навстречу, сразу задавая активный темп их синхронным движениям, но Дан не хотел, чтобы снова всë закончилось так быстро. Позволяя обнять себя ногами за талию, Дан уложил Арсение на постель, находя нужный угол и принимаясь скользить медленно и плавно, желая прочувствовать каждую предоргазменную волну, что проходилась по его телу – и ещë замедляясь каждый раз, как только ощущал, что он уже на грани. – Ммм... Сумасшедший... Ахххх... Боже, Дан... – стонал Арсение, запрокидывая голову и пытаясь заставить его хоть немного ускориться. – Как же охренительно хорошо... Каждый раз, как Дан медленно толкался внутрь, Арсение начинал поскуливать, словно щенок, потому что член Дана задевал его простату, и Дан знал это ощущение, когда и вправду хорошо до звëзд перед глазами, а трение о стенки входа добавляет лëгкой перчинки к этому удовольствию. Очень приятно кончить от этих движений, от чувства наполненности и принадлежности кому-то – Дан и сам не раз пробовал это с Арсение, но сейчас ему хотелось максимально растянуть это сумасшествие, заставляя любимого надолго потерять от наслаждения всевозможные ориентиры. Заставляя Арсение забыть правильную жизнь, которую он предпочëл любви Дана – и забыться самому, смывая скорбь и пустоту последних пяти с лишним лет... Арсение зарылся пальцами в неопрятно отросшие волосы Дана, пристально глядя ему в глаза. – Я люблю тебя, – произнëс он вдруг – и этого было достаточно Дану, чтобы сломаться под натиском своих эмоций, что отражаясь в Арсение, усиливались и возвращались к нему с процентами. С тихим рыком он за пару секунд ускорился до предела и вылетел за грань реальности, падая в бездну крышесносного оргазма. Кровь закипала в жилах, воздух обжигал лëгкие изнутри, тело бесконтрольно содрогалось в сладкой агонии, а в ушах гулким набатом отдавались слова Арсение. Я люблю тебя. Люблю. Тебя. Люблю... – Я люблю тебя! – сорвалось с губ Дана вместе с рваными вздохами, пока он, почти не ощущая собственного тела, продолжал втрахивать Арсение в жалобно скрипящую кровать. Громкий стон и пульсация стенок входа, что на секунду почти до боли сжали орган Дана, сигнализировали, что Арсение тоже поймал свой пик наслаждения. Дан навалился на него всем своим весом, пытаясь проморгаться, и не отпускал ещë несколько долгих мгновений... Пока сладострастная дрожь не отпульсировала окончательно, и Дан с тяжëлым вздохом не покинул ванильное тело Арсение. Пряча глаза, Дан хотел ускользнуть в душ, чтобы пережить в одиночестве понимание произошедшего – Арсение всë равно после этого уйдëт к своей невесте и будет трахаться с ней много-много лет подряд, пока Дан не завянет здесь в одиночестве – но Арсение вновь притиснул его к себе, пресекая всяческое сопротивление. Его суматошное дыхание опалило даново ухо. – Пожалуйста... Прекрати сбегать от меня... – укоризненно сказал он Дану. Его руки продолжали оглаживать худющее тело безо всякого стеснения или отвращения, которое оно могло бы вызывать. – Я же вижу – я нужен тебе... А ты – нужен мне. – Арс... – Дан уткнулся лицом в его грудь, потираясь носом о ткань футболки. По правде говоря, Дан не знал, что сказать: поминать всуе невесту Арсение после такого страстного секса было бы глупо и некрасиво, но и делать вид, что произошедшее – не случайность, а норма, Дан тоже не мог. Он знал, что Арсение должен уйти. Что Дан должен его отпустить. Что вообще должен забыть о том, что когда-то был вправе наслаждаться их слиянием, потому что теперь у Арсение своя жизнь. – Я люблю тебя, – эхом повторил Арсение. – И очень скучаю, правда. Мы оба – просто клинические идиоты. Почему ты пытаешься продлить этот идиотизм, вместо того, чтобы дать мне вернуться к тебе? Вернуть... Нас. Дан зажмурился, вцепляясь в футболку возлюбленного до побеления костяшек, до боли в дрожащих пальцах. – Потому что... Это измена. Так нельзя, – хрипло прошептал он, сгорая от стыда. По телу ещë гуляли отголоски удовольствия, которое он получил с чужим женихом – и не пресëк его поползновений, а с головой окунулся в запретную страсть, и сердце разрывалось от безнадëги, от потери, которая теперь ощущалась только острее – потому что Дан вновь напомнил себе, что именно он терял. И дело было даже не в сексе, как таковом. Просто таким образом его тело выражало любовь к Арсение... Под щекой Дана билось сердце Арсение. Его дыхание касалось кожи. Его футболка пропахла пóтом от их неистового совокупления, его руки ласково оглаживали спину и бока Дана, его губы невесомо касались чувствительной впадинки под дановым ухом – а Дан разбивался вдребезги об эти райские ощущения от мысли, что не имел права на всë это. Что он сам виноват, и теперь судьба отняла у него это чудо по имени Арсение. В горле и глазах Дана противно защипало. – Всë гораздо хуже, – отозвался Арсение. – Ты думаешь, я изменил ей с тобой? Но на самом деле я изменял тебе с ней. С ними. Столько лет я снова маялся дурью, делая тебе больно, но ведь я точно знал, как гадко я поступаю. И оттого мне самому от себя противно. Я хочу положить этому конец... Арсение погладил пушистые волосы Дана. Его футболка под колючей щекой Дана стала подозрительно влажной. – Я знал, что поступаю мерзко, и теперь хочу вернуться к тебе. Пожалуйста... Мы оба наделали столько ошибок, но разве стали счастливее, отталкивая друг друга? – Я надеялся, что ты счастлив, – пробормотал Дан глухо. – А ты? Ты счастлив, Дан? – За меня не беспокойся. – Почему это я не должен за тебя беспокоиться? – возмутился Арсение негромко, крепче сжимая Дана в объятиях. – Разве я могу быть счастлив, если тебе плохо?.. И разве по моей пропитой роже не видно, насколько я «счастлив» без тебя? – И... Что ты предлагаешь?.. – Давай уедем и начнëм всë сначала. Съездим в Таиланд, отдохнëм – ты и я, ну с моим приятелем просто чтобы... Он будет снимать меня на сторизы, чтобы фанаты ничего не заподозрили. А ты полежишь на пляже, будешь отдыхать и отъедаться. И мы вернëмся уже совершенно другими людьми. И будем вместе. Неужели ты этого не хотел бы? Дан позорно всхлипнул, уже не в силах сдерживать поток слëз. Казалось, что весь яд, который он в себя впитывал на протяжении всего этого времени – и вещества, и уныние – выходили из него вместе с влагой, что пропитывала ткань одежды лежащего под ним Арсение. – Х-хотел... – прошептал он, давясь рыданиями. – Очень хотел... Арсение осторожно отстранил Дана, заставляя его приподняться и продемонстрировать ему своë заплаканное лицо. Мозолистые пальцы ласково вытерли щëки Дана, и лазурные глаза смотрели на него с любовью, ощутимой почти что физически. – Но что... Что мы будем делать потом? Что будет между мной и тобой?.. – шепнул Дан неверяще. – А ты как думаешь?.. – дëрнул уголком губ Арсение. И Дан улыбнулся сквозь слëзы.