Человеческий фактор

На следующий день жизнь вроде как снова налаживается и возвращается в привычную серую колею. Я сижу за столом в своей комнате, с маниакальным упорством рублюсь на ноуте в свежескачанную RPG-шку, нацепив на голову огромные шумоподавляющие наушники, чтобы басы лупили прям по барабанным перепонкам. Прямо под рукой, растянувшись леопардовой колбаской, на тёплом столе возле кулера, дрыхнет Эмилия. Идиллия, бля. Жизнь потрясающе прекрасна, если не выползать из бункера. И тут на моё расслабленное плечо ложится тяжелая лапяра. Я издаю такой панический и абсолютно не мужественный вопль, что в аду черти, наверное, перекрестились. От неожиданности я буквально подлетаю на месте, гравитация тут же шлет меня нахуй, и я пиздохаюсь на паркет прям вместе со своим рабочим стулом! Наушники с мясом выдираются из разъема и со свистом отлетают куда-то в сторону стены, разбуженная этим ультразвуковым воплем Эми мигом телепортируется прям под кровать в какую-то мышиную щель, а я барахтаюсь на полу, пытаясь отбиться ногами от маньяка. Но это не маньяк. Это Стас. Охуевший до невозможности Стас. Слава всем богам хакинга — это просто блядский начальник охраны! — Эм... шкет, прости, — виновато и как-то совсем не по-пацански бормочет этот двухметровый шкаф, растерянно смотря на то, как я судорожно пытаюсь распутаться в собственных ногах. — Не думал, что ты так испугаешься... Но я тебя звал-звал от дверей, а ты вообще не реагировал в своих лопухах, решил вот подойти, привлечь внимание... Он делает шаг ближе и любезно протягивает мне руку, чтобы помочь встать. Я машинально тянусь в ответ, как нормальный человек, но мозг вдруг резко подкидывает картинку чужого жара на моей коже. К горлу моментально подкатывает привычный ком удушливой тошноты. Я сглатываю эту липкую слизь, резко отдергиваю свои пальцы и, проигнорировав его помощь, быстро вскакиваю на ноги сам. Стасик на секунду зависает, но, видимо, решает не лезть в чужие заёбы и просто пожимает плечами. — Я чего пришел-то. Собирайся, шкет. Со мной поедешь, приказ Босса. Всё. Мой процессор перегорает с густым чёрным дымом. Внутри в одну секунду вспыхивает и взрывается животная, сука, паника! Довыёбывался, блять. Переиграл в дерзкую и свободную личность. Однозначно этот гандон обиделся на вчерашнее, не вынес, что декоративная псина кусает руку, которая её не пиздит, и решил проблему кардинально: меня сейчас повезут в лес. Закапывать! В безымянной блядской могиле на болоте! Но что добивает меня окончательно, до тупой и до абсурда жгучей обиды — это то, что Лазарев, этот чистоплюй херов, даже свои гребаные идеальные пальцы об меня марать не захотел! Он просто отдал приказ охране убрать мусор и пошел дальше кофе пить. И меня прорывает. Я просто падаю в словесное пике. — Не убивай меня, ну пожалуйста, ну Стас! — я отчаянно чуть ли не кидаюсь ему на грудь, но во время притормаживаю и просто комкаю в руках подол своей толстовки, завывая как приговоренный. — Ну ты же хороший мужик! Я не хочу умирать, Стас! Давай я просто в Штаты сбегу, а?! Или скажи ему... скажи Лазареву, что я больше не буду взламывать ваши ебаные скрытые камеры и подсматривать за ним в душе, мамкой клянусь!!! Только не увози меня в лес, Стасик, ну Христом богом молю! Я, конечно, нагло пизжу. Ну, почти. В душе у этого уёбка камер нет, я проверял, но они есть в его спальне, и, блять, по какой-то неведомой мне причине этот мафиозный гандон далеко не всегда выходит из своей ванной в одежде, позволяя мне вдоволь облизать взглядом каждый сантиметр его обнажённого тела. Но вот после моей фразы повисает тишина. Апокалиптическая, блять, тишина. Я прямо слышу, как у двухметрового терминатора с грохотом крошатся шестерёнки в мозгу. Стас моргает раз, другой. Смотрит на меня так, будто я ебанулся в край. Он явно с огромным трудом переваривает этот нескончаемый истеричный понос, но его профессиональный мозг цепляется за самое главное. — Взламывать… что?! — сипло выдавливает он, и его глаза буквально вываливаются из орбит. Блять! Сука! Дегенерат конченый! Пиздец, Ваня, это просто пиздец. Поздравляю, ты виртуоз. Просто мастер самопалева восьмидесятого лэвэла! — Что? — я мгновенно, не моргнув, врубаю режим отбитого дурачка. Невинно хлопаю длинными ресницами, наклоняя голову. Ничё не знаю, тебе послышалось, дядя! Стас сверлит меня взглядом еще секунду, видимо, прикидывая масштабы пиздеца с видеонаблюдением, и мученически трет лицо ладонью. — Я сделаю вид, что я этого не слышал, — роняет он загробным голосом, явно поняв, что если расскажет Боссу про подглядывания за его голой жопой через сервер — пиздец придет всем сотрудникам службы безопасности. — Дуй собираться, шкет. Мы не в лес. Мы просто едем в город. Оденься так, чтоб тебе комфортно было — тоже личная просьба Босса. Даю десять минут, жду внизу. И он выходит, прикрывая за собой дверь. А я остаюсь стоять посреди комнаты в каком-то тотальном ахуе, пытаясь осознать: меня только что не прирезали, не наказали, а разрешили надеть комфортные шмотки и везут «в город»? Бля, Лазарев... что ж ты, сука такая, задумал? Убедившись, что шаги Стаса затихли где-то на первом этаже, я выдыхаю и бросаю тоскливый взгляд в окно. На улице бушует июль. Солнце жарит так, что даже сквозь ебучую тонировку стекол видно, как плавится асфальт за забором. Значит, выёбываться с многослойностью точно не стоит. Сказали одеться комфортно? Окей, блять, будет вам комфортно. Изначально рука сама, на инстинктах, тянется к привычной безопасной броне: выуживаю с полки джинсовые широкие шорты ниже колена и самую огромную оверсайз-футболку, в которой можно спрятаться от всех проблем вместе с Эмилией. Но на полпути к переодеванию я вдруг торможу и замираю с тряпками в руках. Мой суицидальный мозг начинает шевелиться. Если меня всё же не везут в лес и не собираются кормить мной диких волков — хотя хуй его знает, стоит ли вообще доверять этому парню, Стас свою работу делает без лишних сантиментов — то это значит, что впереди встреча с Боссом. А раз так... то почему бы немного не подёргать кота, в лице многоуважаемого Сергея Вячеславовича, за его колючие усы? Так, чисто в научных целях, чтобы проверить, насколько далеко этот мужик готов зайти в своём педантичном игноре. Подчиняясь этому деструктивному порыву, я зашвыриваю оверсайз обратно в шкаф. Решительно натягиваю чёрные широкие джинсы-трубы на бедра, а наверх нацепляю черную, откровенно обтягивающую базовую футболку, которая льнет к телу, как вторая кожа. Никаких мешков. Исключительно линии моего тела, которые Лазарев так любил разглядывать, пока я не начал прятаться в глухом оверсайзе. Подхожу к ростовому зеркалу, чтобы оценить свой дерзкий прикид, и... тут же разочарованно кривлю губы. Пиздец. Я критично оглядываю свое отражение и понимаю, что план соблазнения мафиози трещит по швам. Я, конечно, никогда амбалом не был, но сейчас чёт реально жёстко похудел. На фоне постоянного стресса, этих эмоциональных качелей и сбитого режима еды я осунулся так, что ключицы выпирают, как у голодающего оборванца. Тощий, пиздец. Кожа да кости, мышц нихуя не осталось, руки-плети — ну реально срань какая-то, а не сексуальная угроза для криминального авторитета. Смотреть жалко. Надо будет хоть у Лазарева узнать, где в этом стерильном замке запрятан спортзал и начать нормально заниматься железом, возвращая форму. А то, если этот мудила реально решит меня закопать, охране даже потеть не придется — меня тупо ветром сдует в могилу. Я цепляю кроссовки, мысленно прощаюсь со спящей Эмилией на случай, если всё-таки лес, и с колотящимся где-то в районе гланд сердцем спускаюсь вниз. К Стасу и неизвестности.

***

Майбах плывет по разогретому асфальту абсолютно бесшумно. Я сначала сижу на заднем сидении, как паинька, вперившись взглядом в окно. Смотрю, как за тонированным стеклом проплывает опостылевший элитный поселок с его бесконечными заборами, и жду, когда мы наконец-то свернем на проселочную дорогу, к соснам и лопатам. Но мы почему-то едем по ровному шоссе прямо в сторону центра. Первые минут десять я молчу как партизан, вцепившись пальцами в кожаное сиденье и гипнотизируя глазами затылок Стаса. Но чем дальше мы отъезжаем от этого блядского замка, тем сильнее иррациональная паника начинает душить. Я буквально чувствую, как густая тишина огромного салона давит на уши, сгущаясь в предчувствие неотвратимого пиздеца. Паранойя побеждает. — Эй, Стас… — начинаю я, стараясь говорить как можно более буднично, но голос предательски дрожит. — А мы точно не в лес? Скала за рулём даже не шевелится, только короткий, сдержанный вздох выдает, что он меня вообще услышал. — Точно не в лес, Вань. — Прям обещаешь? — я нервно ёрзаю на мягкой коже заднего сиденья, вцепляясь пальцами себе в колени. — Прям обещаю, — монотонное эхо. Это нихуя не успокаивает. — Не верю, — бормочу я, и тут в мою светлую голову приходит гениальная, просто охуенная идея. — Клянись Серёжей! Отчаянно выдаю я свой самый козырный и непробиваемый аргумент, потому что всем известно, что для этих охранников их Босс — это буквально грёбаное божество. Машину едва заметно дёргает — видимо, Стас на секунду передавил газ от такого святотатства. Он смотрит на меня через зеркало заднего вида таким долгим, страдальческим взглядом, в котором прямо читается вопрос: «За что мне это наказание?» — Блять, Ваня, — рычит он, окончательно растеряв свою профессиональную невозмутимость, спасовавшую перед моим наглухо отбитым идиотизмом. — Что за детский сад? Никто тебя не убивает! С чего бы Боссу вообще в голову пришло тебя в лес вывозить, ты мне можешь объяснить?! — Ага! Не поклялся! Значит, сто процентов лес! — меня несёт так, что остановить этот словесный понос я уже не в силах. — Боже, я надеюсь, этот садист не бросит Эмилию… Стас! Стасик, пообещай, умоляю тебя, пообещай, что ты заберешь ее к себе, когда вы меня закопаете! Тебе понравится, она к лотку приучена, мурчит громко… Боже, какой пиздец… обо мне ведь даже никто не вспомнит! У меня ж ни семьи, ни друзей! Я сдохну в какой-то канаве и мир даже не поперхнется! Я ничтожество, блять, да лучше б меня батя в детстве… — Дмитриенко, блять! Кончай истерить! — резкий рык Стаса и одновременный, плавный клевок машины при торможении заставляют меня заткнуться прямо на середине очередной драматичной фразы. — Мы приехали! Я вырываюсь из мутных пучин своей прощальной речи и наконец-то фокусирую взгляд за окном. Охуеть. Мы стоим. И не на лесной опушке, заросшей бурьяном и свежевырытыми могилами, а посреди, сука, города! Майбах припарковался прямо у входа в какой-то явно хитровыебанный ресторан. Сверкающий фасад, швейцар в ливрее, который уже спешит открыть нам дверь, и огромная неоновая вывеска с таким названием, что даже я его слышал — самое дорогущее и закрытое заведение в городе. Я снова тупо пялюсь в окно, хлопая глазами, как олигофрен, который первый раз увидел электрическую лампочку. Меня переполняет такой дичайший когнитивный диссонанс, что в голове просто образуется вакуум. Блять. Лес, значит, всё-таки отменяется? Но тогда… Что это, блять, за хуйня? И какого хера я вообще здесь забыл? Стас, видимо, окончательно убедившись, что я больше не собираюсь биться в истерическом припадке на кожаном диване его тачки, просто выходит, открывает мою дверь и едва ли не за шкирку выпроваживает меня на этот ебучий тротуар. — Вали уже, страдалец. И не позорь Босса, лицо попроще сделай, — бросает он на прощание и запрыгивает обратно за руль. Я стою, обтекая на жаре в чёрных джинсах, и провожаю взглядом его уносящийся задний бампер. Охуенный ты друг, Стас! Бросил меня в центре города без единой инструкции перед входом в заведение, где один салат стоит как мой старый ноут! Официально лишаю тебя звания моего самого любимого человека в нашем ебучем замке! Не заслужил! Но хули делать-то? Я ж не могу стоять тут перед этим блядско-пафосным рестораном до конца дней моих, как бы мне того не хотелось. Так что, Ваня, вдох-выдох, расправил плечики и вперёд! Внутри меня тут же окутывает благословенная прохлада кондиционеров и запах… запах денег, сука. Одеколон за сто штук, белые скатерти, свечи и тихая скрипка. Прямо на входе меня тормозит хостес — такая типичная кукла с губами на пол-лица и взглядом, в котором сквозит столько высокомерия, что мне резко хочется вытереть об её юбку свои ебучие кроссы. Она окидывает мой прикид классическим взглядом «чо приперся, нищеброд» и со скучающим видом тянет сквозь зубы: — Добрый день. На чьё имя у вас бронирование? — Сергей Лазарев, — бурчу я, мечтая, чтобы она прямо сейчас подавилась собственным филлером. И тут случается магия, блять. Лицо этой сучки трансформируется просто за наносекунду. Её ебучее высокомерие смывает, как дешевую тушь под дождём. Она натягивает такую приторно-дружелюбную улыбку, что мне аж тошно становится. — О, конечно! Сергей Вячеславович вас уже ждёт! Идёмте, я вас провожу, — щебечет она и, виляя задницей, несётся вперед. Мы идём через этот невъебаться какой пафосный зал. Я иду за ней, кручу башкой по сторонам и чувствую себя ебучим грязным пятном на белоснежной скатерти этого рестика. На нас пялятся официанты, на нас косятся чеканутые тётки в бриллиантах, а я всё гадаю: нахуя, блять?! Нахуя этот ублюдок притащил меня именно сюда? Чтобы в очередной раз показать, как я не вписываюсь в его мир?! Я это и так прекрасно, сука, знаю и понимаю! Да я даже и не претендую на его пафосный мир, вот нахуй он мне никуда не упёрся, честное слово. В итоге эта кукла останавливается перед дубовой дверью в отдельную, сука, VIP-комнату. Распахивает её и жестом приглашает меня внутрь. Я захожу, и сердце снова решает отправиться в пятки. В комнате полумрак и тишина, от кондея тянет холодом, а за массивным столом уже восседает этот ебучий ИИдеальный мужик. Он в своих неизменных чёрных брюках и рубашке с закатанными до локтей рукавами, обнажающими его блядские предплечья с этими его блядскими венами! Пиздец, ну разве это вообще законно быть таким… таким?! Правда, когда я выплываю из своих восторженных мыслей, то невольно отмечаю, что мы с ним сегодня прям в фэмили луке — оба в тотальном черном. И на секунду в моей дырявой башке мелькает мысль, что смотримся мы вместе… ну, пиздец, как эстетично, если честно, даже не смотря на то, что я сейчас больше похож на Смерть в отпуске. Взгляд Лазарева тут же цепляется за меня. Его тяжёлый сканер проходит своим привычным, в рот его ебать, маршрутом: кроссовки, бёдра, впалый живот под обтягивающей тканью… Он замирает на моих торчащих ключицах, и я вижу, как этот треклятый фетишист облизывается. Реально, сука, облизывается! Как хищник перед сочным стейком. У меня внутри всё переворачивается. Жар приливает к щекам, а в паху начинает как-то неправильно пульсировать. Ебануться, а что за стрёмная реакция на то, что меня, кажется, хотят сожрать вместо десерта?! Лазарев приподнимает подбородок и коротким кивком указывает на стул ровно напротив себя. А сам, уёба такая статусная, продолжает по-царски восседать на диване, раскинув свои ублюдские руки на его спинке, наглядно демонстрируя, кто тут на вершине пищевой цепочки, а кто — милашная закуска. Я молча прохожу, молясь на то, чтобы он не увидел, как меня мелко потрясывает, и сажусь. — Зачем я здесь? — бросаю я, стараясь вернуть себе хотя бы остатки наглости, хотя под его раздевающим взглядом хочется просто свернуться клубочком и спрятаться под стол. — Ты решил, что кормить зверушку интереснее в официальной обстановке? В ответ на мою язвительную реплику Лазарев просто, блять, тяжело закатывает глаза. Как уставший батя, который вынужден слушать истерику трудного подростка. — Я всю ночь думал над нашим вчерашним разговором… — начинает эта паскуда своим спокойным баритоном, и тут у меня сердце делает предсмертное ебоньк. Блять, ну всё. Приплыли. Точно довыёбывался. Сейчас этот уебан ровным голосом озвучит, что ты, Ванечка, пиздец какой проблемный малый, твои истерики меня заебали, кошка твоя за сутки уже меня заебала, так что собирай-ка ты свои манатки и катись-ка ты нахуй обратно в свои трущобы. Отработал — свободен. — …и понял, что меня крайне волнует вопрос твоей социализации, — а вот этого поворота я не ожидал, и моё падение в пропасть отчаяния внезапно ставится на паузу. — Ты же совершенно… Он вдруг запинается. На секунду. Я прям кожей чувствую, что на языке у него крутилось ёмкое и честное «дикий», но, видимо, его хвалёное воспитание не позволяет так выражаться в этом пафосном аду. — …не приспособлен к нормальному взаимодействию с людьми, — всё же находит нужные слова этот благородный пидрила. — Поэтому с сегодняшнего дня мы с тобой начинаем твою интеграцию в общество. Не хочешь выходить из дома сам — значит, будешь выходить со мной. Начнём с этого ресторана. Сегодня пока закрытый зал, чтобы тебя резко не перегрузить обстановкой, а дальше будут более… людные места. Я опять наглухо подвисаю, тупо моргая, потому что происходит, очевидно, какая-то тотальная хуеверть, которую мой процессор просто не догоняет. Вот нахуя ему это надо?! Я ему чё, кислород в замке перекрываю тем, что сижу сутками в своей норе и в ноут втыкаю?! Что, блять, за Мать Тереза в нём проснулась?! И главное — где опять спрятан этот ебучий смертельный подвох? Ну не может же этот прожженный глава мафии просто так, абсолютно ни с хуя захотеть приручать свою ручную собачку к социальным выгулам без поводка! Люди его калибра ничего не делают «просто так»! — Моё мнение вообще учитывается? — всё же выдавливаю я глупейший вопрос, хотя ответ и так пульсирует в мозгу красной лампочкой: да кого в этой комнате вообще ебёт твоё мнение, Вань? — Учитывается. Но в определённых границах, — абсолютно невозмутимо, даже глазом не моргнув, отвечает эта живая скала. — Я буду давать тебе выбор из двух вариантов, куда мы пойдём на неделе. Я смотрю на его серьёзное ебало и принимаю явно самоубийственное решение: я подарю ему, сука, толковый словарь! Прямо на первый же праздник! Вот прям загуглю календарь тупых праздников и подарю! И самым жирным красным маркером обведу в нём блядское слово «ВЫБОР»! А то эта хуила властная явно даже примерно не в курсе истинного значения этого слова! — Зачем тебе это надо? — я выдавливаю эти слова через силу, упрямо впиваясь глазами в его глаза. Уж не знаю, чего я хочу этим добиться, потому что эта паскуда от моего взгляда даже не тушуется. — Ты реально так со всеми своими «сотрудниками» ебёшься? Интеграция, блять, социализация... Может, мне ещё в кружок макраме записаться для полного счастья? Лазарев замирает. Какое-то время он просто молчит, тупо сверля меня своими невозможными глазами, как будто реально пытается выжечь мне в черепе дыру и посмотреть, что там у меня за опилки каждый раз эту детонацию вызывают. А потом тяжело, с каким-то поразительным смирением вздыхает и как-то сверх-драматично прикрывает глаза ладонью, упираясь локтем в стол. То ли это у него такой гипертрофированный фейсплалм, то ли он просто физически больше не в силах созерцать уровень моей беспросветной дикости. — Не со всеми, — всё же решает ответить этот каменный гандон, медленно убирая руку от лица и впиваясь в меня таким взглядом, от которого волоски на руках встают дыбом. — И я бы с радостью ебался с тобой иначе, но, увы, другого варианта ты мне пока не оставил. Я снова висну. Натурально, сука, висну намертво. Я буквально вижу, как где-то на задворках моей парализованной черепной коробки мигает огромная пиксельная табличка Error 404: Logic not found. Мой мозг просто отказывается обрабатывать поступивший пакет данных. Потому что… что, блять?! Он сейчас серьёзно?! Он только что прямым текстом сказал, что… Да ну нахуй. Бред какой-то. Мой мозг наотрез отказывается выстраивать эту блядскую логическую цепочку. Ну не может этот вылизанный Аполлон криминального мира в человеческом теле реально хотеть такого, как я! С моим впалым животом, ключицами висельника, отбитой наглухо башкой и тотальной непереносимостью к прикосновениям! Нахуя ему вот это, блять, надо, если по одному его вздоху перед ним на колени упадет полгорода элитных эскортниц и смазливых сопляков вроде того, из прихожей?! Или моделями и податливыми мальчиками он уже пресытился и теперь его на диковинку потянуло?! Типа сегодня он захотел ущербного хакера, завтра карлика, а послезавтра что?! Робота себе купит и его трахнет?! — Пиздец, — нервно сглатываю вязкую слюну, пытаясь склеить поплывшую реальность. — Ты на досуге, между пытками и убийствами, хоть КВН посматривай, что ли… а то шутки у тебя совсем никудышные и не смешные нихуя. Я бормочу эту хуйню и тут же в животном ужасе прикусываю себе язык. Блять! Я серьёзно это вслух сказал?! Взял, блять, и высказал профессиональному убийце, что у него шутки тупые?! Сука, ну мне надо-то было всего лишь просто неловко поржать, кивнуть и всё! Где этот ёбаный инстинкт самосохранения, когда он так нужен?! По закону жанра сейчас Лазарев должен просто щёлкнуть пальцами, чтобы Стас зашел и пристрелил меня за дерзость. Но он не щёлкает. Продолжает сидеть и буравить меня своим внимательным взглядом, паскуда такая. Чтобы хоть как-то заполнить повисшую, удушающую паузу и спрятать своё пунцовое от смущения и шока лицо, я судорожно тянусь к стеклянному стакану с водой и делаю огромный, спасительный глоток. — А я и не шутил, — так тихо и снисходительно усмехается этот мудозвон, что я практически чувствую эту вибрацию костями. Я давлюсь этой ебучей водой мгновенно. Жидкость летит не в то горло, я захлёбываюсь, скрючиваюсь пополам прямо над этой дорогущей скатертью и кашляю до тёмных кругов перед глазами, бью себя кулаком в грудь и кое-как, с хрипом, втягиваю в лёгкие спасительный воздух. Слёзы текут по щекам, и сквозь эту размытую пелену я вижу, что Лазарев, сука такая, даже не шевелится! Руку помощи, блять, не протянет. Сидит, вальяжно откинувшись на спинку дивана, и с легкой, блять, полуулыбкой наблюдает за моей агонией. — Расслабься, Вань, — его голос понижается, становится мягким, как бархат, и от этого контраста со смыслом слов мне становится еще ебанее. — Я же не требую от тебя раздеваться и ложиться на этот стол прямо сейчас. Наш уговор остаётся в силе — я тебя не трону... пока ты сам не попросишь меня об обратном. Последнюю фразу он выделяет с такими предвкушающими нотками, что у меня внутри всё переворачивается. — А я не попрошу... никогда, блять, в жизни я об этом не попрошу! — выдавливаю сипло я сквозь кашель, зло вытирая слёзы с глаз тыльной стороной ладони. — Так что всё, смирись и забей хрен! Лучше и дальше своих писклявых пиздюков трахай, которым громкость не подкрутили! Блять. И зачем я это ляпнул?! Лазарев вопросительно приподнимает бровь вверх. В его глазах мгновенно вспыхивает какое-то очень неприятное, насмешливое понимание. Он смотрит на меня долгую секунду, а потом вдруг... тихо смеётся и качает головой, прикрывая глаза. — Всё-таки ревнуешь... — тянет он сквозь смех. — Ну что за милашка? Я вспыхиваю так, будто меня в кипяток лицом макнули. — Я не... Да пошёл ты! — только и успеваю вякнуть я. — Ладно-ладно, закрыли тему, — миролюбиво, но всё с той же раздражающей снисходительностью прекращает спор Лазарев и берет в руки меню. Я отворачиваюсь, сверля взглядом скатерть и мысленно благодаря всех известных мне богов, что эта садистская пытка остановлена. И нихуя я не ревную, блять! Заруби себе это на своём красивом лбу, уёба! Слишком много чести для такого конченого, чтобы я из-за него ночами волосы рвал. Ревновать я могу только к потере своего комфорта. Всё. Точка. Какое-то время мы реально молча едим всё то непомерно дорогое дерьмо, которое он нам заказал, и я даже начинаю выдыхать. Как вдруг эта машина подкидывает мне новую порцию адреналина. — Я тут встречался со своими партнёрами, — Лазарев отодвигает тарелку и вытирает углы своих идеальных губ льняной салфеткой. — Люди интересуются, куда запропастился мой «очаровательный мальчик» после нашего эпичного ухода с того вечера. Тебя хотят видеть в обществе. Я застываю с куском какого-то, блять, элитного баклажана во рту. — Так что вечером мы с тобой едем на приём к одному уважаемому человеку, — буднично констатирует этот конченый. — Ничего вскрывать и скачивать с серверов сегодня не надо. Надень что-нибудь... располагающее из своего гардероба, и просто будь рядом. Задавать вопросов тебе, скорее всего, не будут, так что и отвечать не придётся. Будешь просто молчаливой, красивой декорацией, не более. Я медленно проглатываю этот ебучий баклажан и сжимаюсь на стуле в комок. Пиздец. И куда только делась вся моя напускная бравада? Мой мозг лихорадочно рисует картинку того, как я буду вынужден сегодня весь вечер послушно сидеть на бёдрах этого ненормального ублюдка, прижиматься к его плечу и мурлыкать ему в ухо. И это после того, как он открыто заявил мне о своих планах на моё тело! Как, блять, я теперь должен играть эту роль, когда понимаю, что именно он видит под маской игры?! Моё тело будет дрожать, подыхать от отвращения и тошноты, а он будет думать, что я сам его хочу. Охуеть перспективы. Но хули делать-то? Мои опции выбора давно вышли в форточку вместе с моей независимостью. Назвался груздем — полезай в грёбаный кузов, Ванечка. Я и так слишком хорошо жил все последние дни, пора отрабатывать. Я мрачно киваю, пряча глаза за отросшей челкой, и вижу, как Лазарев удовлетворённо усмехается. Паскуда, блять. Ненавижу.

***

К вечеру я перерыл весь свой необъятный шкаф, выстраивая в голове психологический портрет своего персонажа. По легенде прошло уже достаточно времени с моего первого триумфального выхода в свет. Ручной «сладкий мальчик» Лазарева должен был обжиться, осознать свою абсолютную неприкосновенность под покровительством Папочки и в край обнаглеть. Поэтому шмотки должны балансировать на тонкой грани между ангельской невинностью и откровенной дерзостью. Мой выбор падает на белоснежную шёлковую рубашку-оверсайз. Ткань — чистейший, сука, люкс, струящаяся и настолько тонкая, что приглушенный свет спальни бесстыдно просвечивает бледную кожу. Я натягиваю узкие чёрные брюки, которые обхватывают мои тощие бёдра как тиски, а рубашку небрежно заправляю только спереди, расстегивая на непозволительно глубокие три пуговицы вниз — чтобы острые ключицы были как на витрине. Я стою перед ростовым зеркалом, переминаясь с ноги на ногу, теребя край летящего шелка и нервно покусывая губу. Блять. Пиздец. А не переборщил ли я? Выглядит так, словно я сам себя подарочной ленточкой обмотал и на блюдечко лёг. Может заколоть этот блядский вырез булавкой? Короткий стук разрезает тишину комнаты, и не успеваю я даже пикнуть, как ручка плавно опускается вниз. На пороге возникает Лазарев. Уже собранный, закованный в свой идеальный, мрачный костюм-тройку, от которого веет властью за километр. Он делает шаг в комнату и замирает, как вкопанный. Его карие глаза мгновенно ловят мое отражение в зеркале и темнеют так стремительно, что мне становится физически жутко. Этот его фирменный рентген с убийственной дотошностью скользит по моим бёдрам, задерживается на небрежно заправленном шёлке, ползёт по открытой груди. И в этом взгляде читается такой неприкрытый голод, что мне резко хочется с диким визгом спрятаться в шкаф, запереться там изнутри и больше никогда не вылезать! После его обеденных признаний этот мой «дерзкий» прикид вдруг кажется мне самой фатальной суицидальной ошибкой в жизни. Да он же меня сейчас прямо тут сожрет и не подавится! Этот ублюдок тяжело сглатывает. — Выходим, — хрипло, заметно сдавленным голосом рубит он. И, резко развернувшись на каблуках, выходит в коридор, так и не сказав больше ни слова. А я остаюсь стоять у зеркала с колотящимся в горле сердцем, судорожно пытаясь восстановить сбитое нахуй дыхание.