Человеческий фактор

Я пролежал в своей ебучей кровати до самого обеда, пытаясь собрать себя из осколков вчерашнего вечера, и, сука, мой мозг просто выдавал ошибку за ошибкой, пытаясь переварить этот дикий коктейль из липкого ужаса и какого-то запредельного, мать его, триумфа. С одной стороны — я видел, как живого человека пригвоздили к столу, я слышал этот хруст и этот крик, от которого в жилах кровь стыла, и по идее я должен был блевать и дрожать под одеялом от одной только мысли о Лазареве… а с другой… Блять, с другой стороны внутри всё ещё гудело это странное ядовитое тепло от осознания, что этот страшный, всемогущий мужик устроил настоящий кровавый ад просто потому, что кто-то посмел меня коснуться.  Понял я в итоге только одно: я окончательно поехал кукухой на почве всей этой криминальной романтики. Уснул я уже на рассвете, запутавшись в собственных мыслях, и сейчас, спустя пару часов тяжелого забытья, я буквально выскребал себя из простыней. Кое-как нацепив свою самую огромную, выцветшую оверсайз-футболку, которая висела на мне как пододеяльник на швабре, я поплёлся на кухню. Почесывал живот, щурился от яркого июльского солнца и был на сто процентов, сука, уверен, что Лазарев давно съебался на свою официальную работу и я смогу спокойно попить кофе в компании одной только Эмилии. Но, как оказалось, мир — это место, созданное исключительно для того, чтобы умножать мой ахуй на бесконечность. Я заваливаюсь в кухонную арку, зевая так, что челюсть хрустит, и натыкаюсь взглядом на знакомую спину. Лазарев сидит за столом. Опять. И он не в костюме, а в какой-то простой серой олимпийке, полностью сосредоточенный на своём планшете. Я замираю на месте, моментально забывая, где у меня рука, где живот, и вообще как стоять ровно. Воздух в легких как будто кончился. Серёжа вскидывает на меня взгляд. И — вау, нихуя себе — происходит нечто невозможное: он не сканирует моё тело своим привычным рентгеном, не облизывается на мои ключицы или бёдра под футболкой, он просто вбивается глазами мне прямо в лицо. Так честно и прямо, что мне тут же хочется закрыться руками. — Привет, — его голос звучит низко, с какой-то новой хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику маршем пробегают слоны. — Ты как, нормально? Я зависаю, глядя на него, как дебил. В голове крутится целая лента из матерных прозвищ, от «идиота» до «мудоёба конченого», но… ни одно из них больше не прилипает. Я смотрю на его длинные пальцы на столе и вспоминаю, как они сжимали рукоять ножа ради меня вчера. И вся моя злость куда-то испаряется, оставляя только какую-то непутёвую растерянность. — Ээ… — выдавливаю я, и понимаю, что мой голос звучит по-дурацки высоко. — Да всё со мной в порядке, чё мне будет-то? Он ж меня даже не отпиздил… Так, чуть руку вывернул, а это хуйня вообще, мне батя в детстве и посильнее прописывал, там вообще полчаса потом искры из глаз летели, так что считай, я просто отделался лёгким испугом. Я выдаю это всё на одном дыхании, стараясь выглядеть как крутой похуист перед лицом опасности, но судя по тому, как у Лазарева в эту же секунду потемнел взгляд и как он сжал челюсть — шуточка про батю ему не зашла. Прям вот совсем не зашла. И я вдруг понимаю, что лучше бы я молчал, потому что тишина была куда безопаснее, чем поднимающаяся из глубин этого мужика новая порция ледяного гнева, направленного теперь уже на призраков моего прошлого. Я тут же вскидываю руки, как будто на меня снова ствол наставили, и начинаю лихорадочно бормотать, лишь бы замять эту ебаную тему, пока он окончательно не превратился в ту хищную хрень из вчерашнего вечера. — Эй, да всё нормально! Слышишь? Я в полном ажуре! Прям ваще норм! Честно тебе говорю! Ну было там пару раз в детстве и всё, а с кем, блять, не было в наших-то краях? Это ж жизнь, ну! Чисто бытовуха, хуйня вопрос, ты чё так завёлся-то?.. А Лазарев молчит. Просто, сука, молчит и смотрит на меня этим своим свинцовым взглядом, от которого мне хочется не в Штаты мои любимые улететь, а сразу на Плутон, чтобы он меня точно не достал. А потом он, медленно так, вальяжно, отлипает от своего стула и начинает сокращать между нами расстояние. Шаг, другой. Я вжимаюсь лопатками в край какой-то кухонной секции, чувствуя, как от него веет этим его привычным жаром, но он не доходит до черты. Останавливается совсем близко, но, сука, не касается. А потом он медленно поднимает руку прямо к моему лицу. Я замираю, блять, даже моргать перестаю, всё моё существо превращается в одну сплошную натянутую струну, которая вот-вот лопнет нахуй. Весь этот мой сраный фаервол, защищающий меня от чужих лап, стоит в полной боевой готовности, и я как заворожённый, с каким-то мазохистским интересом слежу за движением этих его аккуратных пальцев. И жду. Жду, что сейчас его ладонь огладит щёку, прижмет… но Лазарев не касается. Он просто проводит тыльной стороной ладони по воздуху. Чисто вот по контуру моего лица, замирая в каком-то несчастном сантиметре от кожи. Я физически чувствую это фантомное касание, это статическое электричество, от которого у меня волосы на затылке зашевелились. — Ты поэтому так боишься прикосновений? — его голос звучит ну совсем уже тихо, почти шёпотом, но пробирает так, что я аж вздрагиваю. — Ассоциируешь их с болью? Думаешь, что за касанием всегда следует удар? И я вдруг задумываюсь. Я ж, блять, реально никогда раньше эту херню не анализировал. Ну, ненавидел когда трогают и ненавидел, считал, что я просто брезгливое социопатичное дерьмо с кучей заёбов, а тут… этот… этот человек, сука, берёт и вываливает мне это за пять секунд прямо перед кружкой недопитого кофе. И самое паршивое — в его словах столько смысла, что мне хочется то ли выскочить из кухни через окно, то ли прижаться к его груди в поисках защиты. Но по итогу я лишь пожимаю плечами, стараясь выглядеть как можно более безразличным, и делаю рваный шаг в сторону, глядя на то, как Серёжа как-то разочарованно опускает свою ладонь. — Хз, не думал об этом никогда… — озвучиваю я наконец, стараясь, чтобы интонация не выдала мой внутренний шторм, и быстро-быстро отхожу к кофемашине, подальше в угол. Потому что как-то, блять, совсем не хочется начинать вот этот сеанс мафиозной психотерапии, честное слово. Тем более, когда я ещё даже не выпил свой первый за день кофе и не до конца понимаю, хочу ли я Лазарева прямо сейчас пристрелить или… ну, или еще что похуже. Пиздец, Ваня. Просто тотальный, сука, пиздец. В кнопки на кофемашине тычу с таким остервенением, будто это клавиши входа на правительственный сервер. Ну же, жмись же ты, сука, выдай мне мой горячий яд и дай выйти из этой комнаты живым! — Вань… — начинает этот психопат, и от одного звука моего имени, произнесенного с этой его бархатной интонацией, у меня внутри всё сжимается в узел. Я поднимаю на него взгляд и вижу в его карих глазах что-то… какое-то неопознанное дерьмо. Жалость? Сочувствие? Да иди ты нахуй, Серёж, только этого мне не хватало для полного счастья! — Не надо, не начинай, а? — резко перебиваю я его, наконец-то вырывая из-под адской машины кружку и делая спасительный глоток, чтобы хоть как-то смочить пересохшее от нервов горло. — Сам же говорил, что моя голова — это страшное место, вот и не лезь туда, ничё хорошего ты там не найдёшь. Там табличка «осторожно, злая собака с отбитой кукухой», тебе оно надо? Чувствую, как воздух между нами буквально гудит от напряжения. Не желая продолжать эту психотерапевтическую хуйню под прикрытием, я начинаю маниакально сканировать взглядом эту вылизанную кухню. Пытаюсь зацепиться хоть за спичечный коробок, лишь бы не пересекаться с его ебучими понимающими глазами! И тут мой взгляд падает на блестящую кастрюльку на плите. О, это прям то, что доктор прописал!  — Чё там у нас на завтрак сегодня? — я срываюсь с места так резко, будто в той кастрюле не еда, а как минимум ключи от всех дверей к моей свободе. Пулей подлетаю к плите, почти сбрасывая крышку, и с наигранным восторгом заглядываю внутрь. — О, овсянка, кайф! Тыщу лет её не ел, аж с детского сада, прикинь? Я осторожно оборачиваюсь и тут же понимаю, что лучше бы Стас всё-таки закопал меня в лесу. Потому что Лазарев просто молчит и смотрит на меня. И в этом долгом взгляде столько какой-то блядской немой боли, что меня аж передёргивает. Вот жеж сука... я опять ляпнул чёт не то, да? Ну да, наверное не стоило с таким восторгом вываливать этому маньяку тот факт, что мне банальные домашние завтраки никто не готовил лет эдак с шести, а питался я хрен пойми чем, если вообще питался. Пиздец. Я как ебучий слон в посудной лавке, только у меня вместо хобота — язык, который ломает всё, к чему прикасается. В итоге Лазарев только как-то неимоверно тяжело вздыхает и возводит глаза к потолку. Будто бы, блять, он сейчас там ищет инструкцию к тому, как общаться с травмированными долбоёбами, вроде меня. Как не задеть, как не спугнуть, и как, сука, заставить это дикое существо хоть раз ответить на прямой вопрос, не скалясь. — Ты сам расскажешь или мне собрать на тебя полную биографию? — наконец спрашивает он, опуская свои карие сканеры обратно на меня. А я чё? Я ничё. Я, блять, овсянку себе накладываю. Мне вообще похуй на твои вопросы, господин начальник, у меня тут стратегически важная миссия — не пролить эту жижу на пол. Я максимально демонстративно, всем видом показываю, что я охуеть какой занятой человек, отъебитесь, мужчина, у меня каша стынет! — Ваня, — припечатывает этот баритон так, что у меня мурашки по хребту маршируют. — Да чё Ваня-то?! — не выдерживаю я, с грохотом швыряя половник в раковину. Всё, блять, заебало! — Вот чё ты прикопался-то, а? Ты разве не всю мою историю нарыл?! Кстати! Раз уж у нас сеанс откровений, не расскажешь, как так получилось, что ты под меня копать начал, мм? Лазарев даже бровью не ведет на мой психоз и этот жалкий лязг половника о раковину. Он просто садится за барную стойку, складывает руки на груди, и пригвождает меня к месту своим пристальным взглядом. В его карих глазах нет ни капли издёвки — только расчётливая глубина аналитика, который прямо сейчас будет препарировать мою гордость. — Слухи в нашем мире ползут очень быстро, Вань, — начинает он своим спокойным, лекторским тоном, от которого мне сразу становится как-то не по себе. — Я заметил тенденцию: с радаров одна за другой начали пропадать мелкие сошки. Поднял информацию и узнал, что пропадают они потому, что их архивы, личные файлы и грязную бухгалтерию кто-то профессионально взламывает и сливает прямым конкурентам. Сопоставил факты. Понял, что у нас тут в сфере затесался какой-то ну очень способный вольный хакер, который все эти их хваленые серваки щёлкает как орешки. У меня внутри всё обрывается. Моё ЧСВ, которое я бережно взращивал все эти годы, прячась за масками и левыми IP-шниками, только что прошибло дно кухонного кафеля. А я-то думал, что я ёбаный невидимка! Цифровой призрак, мать твою! Я же затирал логи, я прокидывал шифрование через такие дебри, что сам иногда путался. А этот Шерлок Холмс недоделанный просто сидел, анализировал исчезновение каких-то мудаков с криминальной арены и складывал ебучий пазл у себя в голове. — Начал следить за новостями, — продолжает Лазарев, всё так же глядя мне прямо в глаза, и с каждым его словом я становлюсь всё меньше и ничтожнее. — И очень скоро пополз еще один слушок. Забавный такой. Что каждый из этих «пропавших с радаров» авторитетов незадолго до своего фееричного слива проводил время в компании с каким-то очаровательным мальчишкой. Сложил два и два — картина стала кристально ясной. Я стал отсылать своих людей на все возможные закрытые собрания, тусовки и приемы. И они очень быстро подтвердили, что да, пацан и правда существует. Вот он — ходит, глазами хлопает, ищет новую туповатую жертву. Охуеть. То есть пока я там как проститутка вилял задницей перед пузатыми авторитетами, строил из себя глупую куклу и думал, что я самый хитрый в комнате хищник — вокруг меня крутились шакалы Лазарева, записывали мои приметы в блокнотик и следили за судьбой тех толстосумов, на которых я вис?! Меня щёлкают по носу фактами, которые доказывают: ты, Ванечка, не хакер-гений, ты просто феерический долбоёб, которому несказанно везло! — Я собрал на тебя поверхностное досье, — добивает Серёжа контрольным в голову. — Чисто базовые вещи, просто чтобы понимать, что ты вообще за персонаж такой и стоит ли мне укреплять контур безопасности... А потом обнаружил тебя у себя на крыльце, и как-то сразу понял, что ты там забыл. Я стою у плиты, сжимая в руке эту несчастную тарелку с овсянкой, и чувствую себя так, будто меня только что раздели догола прямо на глазах у всей его охраны. Так вот как это было. Пока я строил из себя шпиона, меня просто… вычислили. По статистике, блять. По блядской закономерности! Лазарев не искал конкретного «хакера Ваню», он просто искал общее звено, и этим звеном, сука, оказался мой зад в обтягивающих шмотках. Я выдавливаю из себя кривую усмешку, старательно пряча дрожь в голосе за тонной привычного сарказма. — Ммм... это мне, получается, ещё повезло, да, что я заказ на такого добродушного тебя взял? Другой бы на твоём месте тупо вальнул меня на крыльце, не заморачиваясь, а ты вон... — я обвожу взглядом кухню, делая какой-то рваный жест рукой в воздухе, сам не понимая, что хочу этим обозначить: то ли его эту ебанутую заботу, то ли его странное мафиозное покровительство перед другими, то ли его откровенный интерес к моей отнюдь не модельной заднице. Останавливаюсь глазами на своей тарелке, потом на его спокойном лице, и зачем-то завершаю свою гениальную мысль вслух: — Ну… не вальнул. Почему-то. Пиздец, Вань, ты просто гений философской мысли и мастер риторики!  Я с тяжелым вздохом подхватываю свою тарелку и сажусь на барный стул, ровно напротив него. Принимаюсь лениво, почти с отвращением ковырять ложкой эту несчастную овсянку. Специально смотрю только в вязкую кашу, вообще не желая даже краем глаза пересекаться с его взглядом, чтобы он не увидел моей паники. Хотя вопросов сейчас в моей башке даже не миллион — их там миллиард и больше! И самый, сука, главный из них, который просто сворачивает мне мозг: почему он меня не вальнул? Ну реально! Зачем было тащить в свой дом потенциальную крысу, да ещё и защищать её ценой крови своих коллег? Тишина, повисшая в кухне, начинает давить, но Лазарев, видимо, обладает какой-то ебаной телепатией. Или понимает, что хоть я и сдал назад и не задал прямого вопроса, требующего немедленного ответа, но этот вопрос сжирает меня изнутри с потрохами. И он первый нарушает молчание. — Не вальнул потому, что ещё тогда, когда твоё досье с вводной информацией получил — я сразу понял, что мне нужен такой взломщик, — спокойно, без тени эмоций чеканит Серёжа. Да блять, вот он и подтвердил, что я для него просто инвестиция, как же это логично. Но следующая его фраза просто выбивает почву у меня из-под ног: — А вот уже потом, когда ты сказал, что ненавидишь прикосновения... мне стало дьявольски любопытно узнать о тебе больше, Вань, именно о тебе, как о личности. Я замираю с поднесенной ко рту ложкой каши. Личности? Личности, блять?! Когда меня вообще в этом мире хоть кто-то воспринимал так?! — Потому что, — Лазарев чуть склоняет голову набок, и его карие глаза прожигают меня насквозь, вытаскивая на свет всё то дерьмо, что я так усердно прятал. — Страдать гаптофобией... и в то же время выбирать себе для работы путь, где вхождение в доверие строится через секс — это крайне, мать его, нестандартный выбор. Я застываю так резко, что ложка безвольно выскальзывает из моих ослабевших пальцев и с мерзким шлепком падает обратно в тарелку, разбрызгивая по тёмной столешницы липкую массу. Нестандартный выбор?! Серьёзно, Серёж? Ты правда думаешь, что я однажды проснулся в своей комнате, почесал затылок и такой: «Хмм, а не стать ли мне элитным цифровым шлюшонком с прицепом в виде панических атак от каждого касания?». Какой, блять, выбор?! У меня его вообще никогда в жизни не было. У меня перед глазами была только одна охуительно простая развилка: либо тупо сдохнуть от голода на какой-нибудь теплотрассе, свернувшись в клубок рядом с облезлыми собаками, либо использовать единственный ресурс, на который бесперебойно клевали эти зажравшиеся уроды — мою смазливую мордашку. А то, что при этом меня выворачивало наизнанку от каждого их ёбаного касания, что кожа чесалась так, будто на неё кислоты плеснули — так это так, побочный эффект производства, издержки профессии, мать её, на которые всем было катастрофически похуй. Я судорожно тянусь к кружке с остывающим кофе и делаю огромный глоток, едва не захлебываясь, силясь хоть как-то переварить эту тонну информации, которую Лазарев на меня только что вывалил. В горле комом встаёт горечь и слова вырываются из моего рта быстрее, чем мой паникующий мозг успевает ударить по тормозам. — Я… не спал с ними, — голос звучит глухо, словно из-под толщи воды. Я вцепляюсь обеими руками в теплую керамику кружки, словно в спасательный круг. — Ни с кем. Никогда. И нахуя я это сказал? Что я хочу доказать этому мафиозному социопату? Что я не до конца морально деградировал на почве этой блядской игры? Что я не обычная дешёвая шлюха, какой он меня, скорее всего, считал всё это время? Да какая мне вообще, блять, разница что он там обо мне думает?! — Что? — переспрашивает Лазарев, и в его ровном баритоне проскальзывает абсолютно искреннее удивление. И тут у меня срывает кран окончательно. Защиты падают. Меня прорывает пулемётной очередью, я тараторю так, что половина слогов наплывает друг на друга, потому что если я сейчас остановлюсь — я просто сдохну от стыда. —  Я ни с кем из них не спал! — повторяю я уже тверже, почти с вызовом, вжимаясь животом в край столешницы. — Я никогда этого не делал. Я, блять, хакер, а не кукла для секса! Я просто подмешивал им снотворное, пока они пили свой сраный виски или вино... и пока эти уебаны дрыхли, пуская слюни в свои шёлковые подушки, я спокойненько взламывал их устройства и выкачивал всё дерьмо, до которого доставал! А потом… ну, потом я тупо раздевался до трусов сам и раздевал догола этих мразей, чтобы картинка была правдоподобной. И будил их, когда программа стояла на авто-стирании за собой. И пока они в этом невменозе от фармы хлопали шарами, нихуя не соображая, я уже одевался и вкидывал им какую-нибудь охуительную сказку о том, что они были просто потрясающие, что это был лучший секс в моей жалкой жизни и бог весть что ещё из репертуара дешёвого порно… и сваливал нахуй, пока они с тупыми ебалами пытались вспомнить, когда и как вообще кончили. А потом часами стоял под душем, смывая с себя ощущения от их ебучих прикосновений! Я замолкаю, тяжело дыша, и наконец-то нахожу в себе силы вскинуть слезящийся взгляд на Лазарева. Ну давай, посмотри на меня теперь. Как тебе такая «личность»? Достаточно, сука, нестандартно? Или теперь тебе кажется, что я ещё более жалок, раз превратил даже свою единственную защиту в этот ёбаный цирк с переодеваниями? Но Серёжа молчит. Он просто, блять, застывает и смотрит на меня такими абсолютно охуевшими глазами, словно я прямо сейчас расщепил перед ним атом на этой ёбаной столешнице. Видимо, его мозг со скрежетом пытается состыковать полученную информацию с тем развратным образом, который он там себе успел нарисовать. А может, он просто сидит и в ахуе думает о том, нахуя я вообще выблевал ему эту психологическую травму и что ему теперь со всем этим багажом делать? Да хуй его, блять, разберёт, что в его отбитой башке творится! А меня накрывает такой волной осознания, что дышать становится нечем. Пиздец. Я понимаю, что слёзы уже просто невыносимо жгут глаза, и если я сейчас моргну — они покатятся по щекам, окончательно уничтожив остатки моего вшивого достоинства. Одно дело — годами выживать на глухом автопилоте, засунув все эти эмоции в самую жопу подсознания, и воспринимать всю эту срань, как данность. Как правила игры. И совсем, сука, другое дело — вот так брать и вываливать всю свою гнилую историю мафиозному психу-убийце просто потому, что он проявил ко мне крошечную капельку человеческого участия! Больше не в силах выносить звенящую тишину и его пронизывающий насквозь взгляд, я с оглушительным грохотом отталкиваюсь от стола. Барный стул с мерзким скрежетом отлетает назад, едва не опрокидываясь, а я пулей срываюсь с места и улетаю вон из этой душной кухни. — Ваня, стой! — летит мне в спину его громкий и по-настоящему встревоженный окрик. Но хуй там плавал, Серёжа! Я взлетаю по ступеням, едва ли не спотыкаясь. Ему сейчас реально будет легче ебучий товарный поезд на всём ходу остановить голыми руками, чем заставить тормознуть меня, в панике убегающего от призраков своего злоебучего прошлого. Я влетаю в спальню, шарахаю дверью так, что едва не вылетает косяк, судорожно проворачиваю щеколду и, прислонившись спиной к холодному дереву, медленно сползаю на пол. Судорожно втягиваю носом воздух, зарываясь дрожащими пальцами в волосы. Вот и охуенно позавтракали. Вот и спасибо, блять, большое. Было просто невъебаться как вкусно. Весь остаток этого блядского дня я тупо изображаю бездыханный труп. Просто валяюсь поперёк огромной кровати, завернувшись в одеяло по самый нос, и изо всех сил стискиваю в объятиях Эмилию. Кошка, видимо, спинным мозгом чувствуя, что её ненормального двуногого кроет по-чёрному, даже не пытается вырваться. Лежит, греет мне грудь своим пузиком и тарахтит как заведенный трактор. Этот её равномерный гул — единственный звук в комнате, потому что я даже музыку включать не стал. В голове и без того шумит так, будто там товарняк сошёл с рельсов. Я методично, час за часом, перевариваю всю свою ебучую жизнь, к которой так привык. Всю эту грязь, всё это выживание, шпионские игры, скачанные терабайты чужого дерьма, снотворное в стаканах и горячий душ до красных пятен на коже по утрам. Пытаюсь вычислить тот самый ёбаный момент, ту микросекунду, когда я свернул не туда. Когда, блять?! На каком именно повороте мой спасительный инстинкт выживания дал трещину, через которую в меня просочилось это самоубийственное доверие? С чего я вообще взял, что вывалить всё своё сокровенное, психологическое дерьмо на мафиозника-психопата, который людей к столам приколачивает — это просто охуенная идея?! Я ищу ответ, копаюсь в этом лабиринте, но там только ебучая глухомань. Никакого ответа я не нахожу. Зато я нахожу страх. Лютый, блять, какой-то страх, который скручивает мне кишки. Я лежу и представляю, как Лазарев сейчас посидит там, на своей вылизанной до блеска кухне, раскинет мозгами и до него наконец-то дойдёт, насколько же фатально у меня в башке насрано. И всё, и пиздец. Загадки больше нет! Был типа крутой хакер под прикрытием элитной шлюхи, опасный карманный пиздюк. С изюминкой, сука. А кто по факту? Травмированный, зашуганный социопат с паничками от прикосновений, который как трус усыпляет клиентов, чтобы его, не дай бог, за жопу не тронули, и ссытся собственной тени. Брак. Поломанная игрушка. Кому, блять, нужен такой геморрой? Тем более человеку, у которого половина города в подчинении.  Да весь этот его хвалёный надуманный интерес к моей «личности» сейчас сдует ураганным ветром быстрее, чем я успею пискнуть своё жалкое «прости» из-за запертой двери! Он тупо поймёт, что связываться с этой клиникой — себе дороже. И всё кончится. Завтраки эти, посиделки наши с кофе, это его ебучее «котёнок», эти горячие руки, оберегающие от любых опасностей. Я жмурюсь до цветных кругов перед глазами, вжимаюсь лицом в мягкую кошачью шерсть и начинаю мотать головой. Нет. Нет, блять!  Потому что вот тут кроется самая мякотка моего персонального ада. Я могу матом крыть его хоть до посинения, могу убегать, хлопать дверьми и строить из себя неприступного уебана, но я больше не могу пиздеть хотя бы самому себе. Я не хочу. Пиздец как не хочу признаваться себе в том, что мне... что мне приятен этот его неадекватный интерес! Я не хочу признавать, что привязался к этому психопату! Что я... что я хочу, чтобы Лазарев остался на моей орбите. Что мне нужно, чтобы он ходил где-то внизу, жарил бекон и смотрел на меня этим своим раздевающим рентгеном. Потому что — господи, как же это жалко звучит — на всём этом прогнившем свете, в этом водовороте предательств и дерьма, этот ненормальный садист стал моей единственной, мать его, спокойной — ну, насколько это слово вообще применимо к боссу криминального мира — константой. Неприступной стеной, за которой можно закрыться от внешнего пиздеца. И если эта стена сейчас от меня отвернется — я просто рассыплюсь на пиксели. Пиздец, Ваня. Ты не просто сломался. Ты ёбнулся окончательно.

***

На ужин я спускаюсь, как на собственную казнь. Иду по ступеням, морально готовясь к тому, что сейчас этот мозгоправ-любитель снова начнет вскрывать мне черепную коробку и проводить вивисекцию моих детских травм прямо над тарелками с горячим. Мой внутренний ёжик уже выпустил все свои ядовитые колючки и готов огрызаться до последнего. Но я захожу на кухню и… нихрена не происходит. Лазарев вальяжно сидит на своём месте, ест и ведёт себя так, будто этого утреннего эмоционального взрыва и не было вовсе — не поднимает тему моей истерики, не задаёт своих этих дежурных «лечебных» вопросов и вообще, сука, в голову больше не лезет, из-за чего я чувствую себя одновременно и дегенератом, и самым везучим нытиком на свете.  Я сел на свой стул, чувствуя, как с плеч сваливается бетонная плита, и только-только успел выдохнуть, как по столешнице в мою сторону со звонким пластиковым стуком скользнула флешка. — Это для твоего анонимного заказчика, — прервал тишину Лазарев, спокойно орудуя ножом и вилкой. — Там подробные, красиво зашифрованные сводки по одному нашему транзитному коридору на таможне. Информация подлинная, реальная теневая логистика. Правда, буквально два часа назад я этот маршрут навсегда перекрыл и обрубил концы, так что твой работодатель потратит кучу бабок и времени на перехват пустышки. Но для поддержания твоей легенды в его глазах — сойдёт. Я молча кивнул, накрыв флешку ладонью и сгребая её в карман домашних штанов. Идеально. Работает этот псих красиво, ничего не скажешь — и волки сыты, и овцы, судя по всему, всё ещё будут водить меня в рестораны. И я уже собирался было уныло уткнуться в свой ужин, как Лазарев вдруг отложил приборы, сплёл пальцы в замок и огорошил меня так, что у меня кусок тефтели поперек горла встал. — И ещё кое-что… я больше не буду брать тебя с собой на все эти светские тусовки, Вань, — он смотрит на меня прямо, и в его взгляде больше нет того голодного блеска или издёвки, только какая-то твёрдая уверенность. Я застыл, таращась на него во все глаза. Властелин мира, блять, отменяет свои решения. — Как-то у нас с тобой с ними не складывается… вечно там кто-то… калечится. Он сделал эту крошечную паузу перед словом «калечится», и у меня перед глазами тут же вспыхнула картинка пригвождённой к столу окровавленной руки. Меня аж передёрнуло. А Серёжа тем временем преспокойно продолжил своей деловой интонацией: — Так что придумаем, как ещё ты сможешь доставать мне нужную информацию, если потребуется. Удалённо или через другие лазейки. Но. Это не значит, что ты можешь радостно выдохнуть и навсегда забаррикадироваться в своей спальне в обнимку с кошкой. Мой план по твоей социализации всё ещё в силе, начнем на следующей неделе. Мой мозг начал судорожно искрить и дымиться. Я честно, блять, изо всех своих ёбаных сил старался не думать о том, что он решил снять с меня роль своей ручной «куколки» исключительно ради того, чтобы не провоцировать мою травму. Я старался не думать, что мой утренний срыв заставил его прогнуть собственные криминальные схемы, лишить себя шикарного козыря-шпиона в стане врагов, только бы мне не приходилось снова проигрывать мерзкий спектакль из моего прошлого перед всей этой сворой гиен. Но я всё равно, сука, думал об этом! Внутри меня будто торнадо с цепи сорвалось. Одна половина истерично орала: вцепись ему в глотку! Скажи этому самоуверенному придурку, что ты не слабый кусок дерьма! Что ты блять профессионал, который годами выживал на этом дне, и тебе не нужны его эти снисхождения и мафиозная жалость! Но вторая половина… вторая, самая затравленная и честная половина просто скулила. Она отчаянно хотела подорваться с этого стула, вжаться носом в эту широченную грудь, вцепиться в него мертвой хваткой и благодарить. Искренне, блять, благодарить за то, что он услышал. За то, что он понял и избавил меня от этого кошмара. Меня разрывало надвое с такой силой, что, казалось, сейчас рёбра треснут по швам. Ничего из этого я, конечно же, не сделал. Я же конченый трус, когда дело доходит до прямых эмоций. Я тупо уставился в свою тарелку, сглотнул вязкую слюну, парализовавшую горло, и выдавил из себя хриплое и жалкое: — Ладно. И механически, почти не жуя, продолжил закидывать в себя этот ужин, сжимая в кармане спасительную флешку до боли в пальцах. А как только тарелка опустела — просто встал, развернулся и ушёл к себе в комнату. Спасаться от этого пронзительного, всепонимающего взгляда, укрывающего меня в броню, о которой я никого не просил, но которую так отчаянно ждал всю свою ёбаную жизнь.