Человеческий фактор

После той злополучной ночи кровищи и наших абсолютно ёбнутых кухонных обнимашек не сказать что наши отношения как-то кардинально трансформировались. Мы не начали вдруг лихорадочно тискаться по тёмным углам этого огромного склепа и уж тем более не стали спать в одной необъятной кровати, взявшись за ручки на фоне лунного света. Нет, блять, ещё чего не хватало! До такого уровня мазохизма я ещё не дошёл, да и Серёжа свои рамки держал так же железобетонно, как охранял мои. Просто на следующий день, пока Лазарев откисал под какими-то лютыми лошадиными дозами обезбола, я, как привязанный преданный пёс, намертво застрял на стуле возле его кровати. Я сидел, тупо пялился на то, как равномерно поднимается его грудная клетка под бинтами, и методично ковырялся в своём собственном воспалённом мозгу, пытаясь подвергнуть жесткому анализу всю эту произошедшую накануне хуйню. Где, блять, меня замкнуло? Как так вышло, что чужие руки не вызвали желание содрать с себя кожу в горячем душе? Почему запах его тяжелого пота и запёкшейся крови сработал на меня как самое лучшее в мире успокоительное? Ответ в итоге нашёлся где-то на самом дне моего выпотрошенного подсознания: каким-то немыслимым образом моя наглухо отбитая психика просто взяла и заботливо переместила Лазарева из категории «смертельная угроза» в папочку «безопасно». В белый список, блять. Единственного человека на планете. Пиздец. Мои философские блуждания прервались, когда этот спящий красавец вдруг резко распахнул глаза. Медленно сфокусировался на мне, сначала явно на долю секунды вообще не одупляя в химическом мареве, где он находится и кто посмел вторгнуться на его территорию, а потом так искренне удивился, обнаружив мою скорченную тушку рядом со своей постелью. — Ты… ты чего тут сидишь? — раскатисто каркнул он пересохшим горлом, поморщившись от пульсации в плече при неловкой попытке пошевелиться. — Слежу, чтоб ты во сне не откинулся, — буркнул я себе под нос и сунул ему в здоровую руку стакан с водой, который резво подхватил с тумбочки. Сам же поспешно скрестил руки на груди, делая максимально непринуждённый вид, мол, мне вообще похуй, я просто мимокрокодил и ваще тупо присел отдохнуть. Ага, на пять часов кряду. Лазарев послушно сделал пару глотков. Я уже приготовился к тому, что он сейчас тяжело вздохнёт на мою хамскую реплику или как обычно саркастично выгнет эту свою ебаную идеальную бровь, но, сука, нет. Он молча пялился на меня своим ебучим сканером секунд десять. А потом этот железный человек, блять, выдал такое, от чего я словил тотальный системный сбой: — Прости, — тяжело выдыхает он, смотря мне прямо в глаза с такой убийственной, обезоруживающей серьёзностью, что меня к спинке стула припечатывает. — Прости, что я тебя вчера обнял. Ещё и без твоего согласия… Я же обещал вообще тебя не трогать. Блять. Я в очередной раз за нашу недолгую совместную историю впадаю в тотальный, беспросветный ахуй. Мне даже начинает казаться, что за те два с половиной месяца, что я живу с этим психом, я нахожусь в перманентном ахуе слишком часто. Настолько, сука, часто, что Ошибка 404 у меня уже просто на лбу вытатуирована! В смысле прости?! В смысле без согласия?! Да если бы ты меня не обнял, упёртый ты гандон, я бы там от паники дуба дал быстрее, чем ты от кровопотери своей! Во имя всего святого, Серёжа, ты из какого века вообще сбежал со своим этим рыцарством на крови?! — Да я первый в тебя вцепился, забей вообще, — отмахиваюсь я, забирая у него стакан и чувствуя, как уши начинают позорно полыхать огнем. Прячу взгляд куда-то в сторону его здорового плеча и для уверенности едко добавляю: — И тебе вообще нельзя так извиняться, понял? А то репутация маньяка-потрошителя серьёзно пострадает. Дальше потянулись серые будни реабилитации. Доктор с сундучком инквизитора катался к нам каждый божий день. Рану не зашивали целых четыре дня — тут даже мне пришлось доебаться до этого мясника в галстуке с вопросами, и он, вздыхая, объяснил, что такое мясо шьют только тогда, когда весь мусор, сгустки и воспаление выйдут через этот отвратительный резиновый дренаж, иначе начнется сепсис и тогда хоть гроб заказывай. На пятые сутки эту поганую трубку из него наконец вытащили и аккуратно ушили края свежайшими косметическими швами. Я всё это время маячил за спиной врача как молчаливое, но крайне настырное привидение. Мешал ему работать, висел над душой и сверлил его руки и приборы тяжёлым взглядом. А потом меня снова укусил какой-то бешеный альтруизм. Ну, или какое-то ебаное бесстрашие. Хуй его, короче, знает, какая муха меня за жопу укусила. Я просто подошёл к доку перед самым его уходом и в лоб попросил научить меня делать перевязки. Ну типа, реально, нахуя гонять взрослого специалиста каждый божий вечер через половину миллионника тупо для того, чтобы сменить зассаный кусок стерильной марли и залить плечо хлоргексидином?! Я же вроде не критичный рукожоп, со снотворным справлялся, так почему с пластырем не справлюсь? Доктор хмыкнул, перевёл вопросительный взгляд на нашего Босса, а тот лишь глубоко затянулся воздухом, сдавлено усмехнулся и едва заметно кивнул. Медперсонал оставил мне все инструкции, целую гору бинтов и удалился в закат. И я начал делать это сам. Каждый грёбаный вечер я заходил в его комнату, вооружённый ватными дисками, каким-то мазями и прочей хуетой. Лазарев покорно раздевался до пояса, обнажая эту сводящую меня с ума гору мышц, со смуглой и раскаленной, как батарея, кожей. А я подходил к нему вплотную. Обеззараживал свои вечно подрагивающие пальцы, аккуратно отдирал старый пластырь, стараясь не причинить ему боль. Я обрабатывал стянутые края раны. И самое дикое — я касался его. Постоянно. Мои дрожащие пальцы скользили прямо по его напряжённым мышцам вокруг шва, я чувствовал каждый удар его пульса под своими руками… и этот контакт был таким живым, таким заземляющим, что на те жалкие пять минут перевязки весь остальной ебучий мир просто переставал существовать. И Лазарев ни разу, сука, даже не дёрнулся, позволяя касаться себя столько, сколько нужно было мне. И теперь прикосновения к нему не просто не вызывали тошноту. Они вызывали грёбаное привыкание, но я старался об этом не думать, чтобы не отъехать крышей окончательно. А ещё я реально откопал в нашем ебучем замке тренажёрку. Охуел тогда, конечно, знатно — потому что выглядело это место как какой-то, блять, супер-элитный фитнес-зал в какой-нибудь Москва-Сити, я такие раньше только на картинках да в кино видел. Впрочем, в моей жизни теперь в целом было дохуя всего из категории «видел раньше только на экранах», и я пока не мог разобраться в том, что я, сука, вообще чувствую по этому поводу. Хотя, блять, раненого и истекающего кровью терминатора я бы предпочёл оставить исключительно в формате кинематографа. Я начал понемногу заниматься. Сначала тупо бродил меж этих сверкающих хромом ебучих тренажёров, совершенно не зная, с какой стороны к ним вообще подступиться, чтобы не сломать себе шею. А потом я просто прижал к стене Стасика — не в прямом, конечно, смысле, Стаса я всё ещё панически ссался трогать — и буквально заставил его со мной позаниматься. Стал его личным кошмаром на два часа в день. — Вань? А ты что… делаешь? — раздался внезапно тихий голос Лазарева от стеклянных дверей в один из дней. Ему уже было заметно лучше, швы стянулись, и теперь этот лишённый привычного контроля мафиозный начальник уныло бродил по дому неприкаянным призраком. Поскольку ни в офис, ни на свои криминальные разборки его временно не пускали мы со Стасиком, установив над ним домашний тоталитарный режим до полного выздоровления, Лазареву было откровенно нехрен делать. Я в этот момент как раз лежал на скамье под штангой, выжимая какие-то свои жалкие тридцать килограммов. Моё лицо уже приобрело благородный оттенок спелого помидора, руки позорно дрожали под весом грифа, а Стас стоял над душой, готовый в любую секунду перехватить штангу, чтобы меня не придавило к чертям собачьим. — Учусь взламывать Пентагон, незаметно? — сквозь зубы отозвался я, делая очередное натужное усилие и возвращая штангу на стойки со звонким металлическим лязгом. Что ж, кажется, наши крайне содержательные интеллектуальные диалоги продолжаются в прежнем режиме. Этот гений застыл в проходе, привалившись здоровым плечом к косяку, и тупо уставился на меня своими невозможными глазами. Стас молча, с каменным лицом, отошёл в сторону, давая нам пространство, а я, сев на скамье и тяжело дыша, потянул наверх подол футболки, чтобы вытереть пот со лба. Но, глядя на его искренне недоумевающее лицо, я всё же решил снизойти до нормальных объяснений: — Тренируюсь, чтоб в случае чего я твою здоровенную тушу мог хоть с места сдвинуть, а не истерить как девка на выданье. Реакция этого терминатора… это был отдельный, сука, вид искусства. Лазарев замирает. На его лице на секунду проступает такое искреннее замешательство, будто я только что выдал ему базу данных ФСБ в открытом доступе. Его карие глаза медленно, с какой-то запредельной теплотой сканируют мою взъерошенную фигуру, задерживаясь на раскрасневшемся лице и тяжело вздымающейся груди. А затем уголки его губ лениво ползут вверх, формируя его ублюдскую, невыносимо довольную полуулыбку. — Чтобы сдвинуть меня с места, Вань, — тихо, с какой-то вибрирующей в груди хрипотцой произносит он, делая шаг в зал и останавливаясь у соседнего тренажёра. — Тебе для начала придётся съедать за завтраком на три ложки каши больше. А то тебя самого ветром сдует, и никакая штанга не спасёт. Я закатываю глаза так сильно, что едва не вижу собственный мозг. — Иди в жопу, Лазарев, — бурчу я, отворачиваясь к Стасу, который в этот момент старательно делает вид, что он — деталь интерьера и вообще оглох ещё в прошлом веке. — Стас, накинь ещё пятёрку. Я должен быть готов к эвакуации этого капризного мешка с костями. Лазарев раскатисто смеётся за моей спиной, и этот звук тёплой волной бьёт мне прямо в затылок. Пиздец. Ну почему мне так нравится, когда он так делает? Но и более ощутимые сдвиги в наших отношениях тоже были. Они, правда, нарисовались не по мановению какой-то там пидорской волшебной палочки, а шли медленно и со скрипом. К тому моменту я самостоятельно вязал плечо этого психа уже недели полторы, и, если быть до конца честным перед самим собой, мне этого чертовски не хватало. Этого короткого ежевечернего ритуала, когда я кончиками пальцев касался его горячей кожи, меняя бинты, внезапно стало катастрофически, сука, мало. Мой наглухо сломанный, годами голодавший по нормальному человеческому теплу организм, однажды распробовав безопасность Серёжиных рук, теперь натурально требовал добавки. Кожа буквально зудела от этого ебучего тактильного голода. Я отчаянно искал любого повода коснуться его снова: задеть пальцами при передаче кружки, мазнуть по здоровому плечу проходя мимо. Меня штырило от его обжигающего тепла, мне хотелось большего, и одновременно с этим меня пиздец как бесило, что я сам теперь постоянно ищу этого ебучего контакта. Именно поэтому я окончательно перестал баррикадироваться в своей спальне, изображая из себя независимого узника Азкабана. Решил, что тупо сычевать у себя за ноутом, когда у меня прямо под носом в неограниченном доступе все блага мафиозной цивилизации — затея откровенно глупая и трусливая. В конце концов, хуй знает, в какой момент этому терминатору надоест моя наглая морда и меня пнут под жопу старым веником? Нужно брать от жизни всё, пока не закопали. Так что теперь я каждый вечер полноправно проводил в гостиной, раскинув ноги на дорогущем диване. Я смотрел на огромной плазме всё: от какого-то третьесортного дерьма со вспоротыми кишками и до сопливых мелодрам. И, сука, делать это в охуительной гостиной было в разы удобнее, чем скрючившись в три погибели над своим ноутом. И, разумеется, ко мне очень быстро присоединился Серёжа. Первые пару дней мы вели себя как два честных пионера на школьной дискотеке — тусовались строго по разным, сука, полюсам его необъятного кожаного дивана. Между нами можно было ещё одного убитого амбала спокойно положить, и место бы ещё осталось. А потом, блять, я начал целенаправленно сокращать дистанцию. Понятия не имею, откуда во мне взялось столько наглости, просто однажды я наделал целую миску попкорна в микроволновке и банально подвинулся ближе, с грохотом поставив её ровно между нами. Типа, делим братскую пайку. Потом попкорн исчез. Сожрали и забыли. Но дистанция, внезапно, назад не откатилась — теперь мы увлечённо пялились в экран, и я чувствовал, как мы почти невесомо касаемся друг друга коленями. И в месте этого микроскопического соприкосновения у меня кожа горела так, будто туда приложили раскалённое клеймо, а в голове билась только одна мысль: ближе, блять, сделай ещё один шаг, мне мало. А потом в один из вечеров я понял, что мой внутренний тормоз сгорел нахуй. В пизду. Я устал бороться с самим собой. Решив тупо сдаться своим сомнительным желаниям, я с каким-то обречённым вздохом сполз чуть ниже и просто уронил свою отбитую башку прямо на здоровое плечо Лазарева, уткнувшись носом в плотный трикотаж его домашней футболки, вдыхая этот ставший уже родным запах табака и дерева. — Только попробуй пикнуть — я тебе кадык зубами вырву, — отчаянно краснея и чувствуя, как полыхают даже уши, сдавленно пробормотал я. Зачем-то, чисто на рефлексах, я продолжал отыгрывать уличного агрессора и строить из себя сильного и независимого, хотя сам буквально растёкся по его напряжённому боку позорной лужицей. Пикать Лазарев, конечно же, не стал, так что реально кусаться не пришлось. Он тогда лишь наградил меня своим этим специфическим низким смехом, вибрации от которого отдались прямо мне в щёку. А потом его тяжелая рука поднялась, плавно приобняла меня за плечи и собственнически стиснула, молча позволяя поудобнее устроиться у него под боком. И в этот момент меня наконец-то отпустило. Мой внутренний реактор тревоги просто выключился, залитый этим сытым спокойствием. Это было так… охуенно, что хотелось выть. На следующий киносеанс мы заняли эту позу сразу и по умолчанию. Я просто завалился на диван, а Серёжа уже поднимал руку, приглашая меня в своё безопасное пространство. Мы нихуя не обсуждали то, что между нами происходит. Вообще. Ни единого слова. Я упорно молчал, потому что сам в душе не ебал, что за дичь творится со мной и где моя хвалёная гаптофобия, а Серёжа… этот хладнокровный терминатор тоже, сука, хрен его знает, что в своей гениальной мафиозной башке крутил. И я не горел ни малейшей инициативой лезть в этот тёмный лес. Работает — и слава богу. Мне просто было тепло. Вот так мы и провели целый блядский месяц в этом нашем странном тактильном перемирии. Серёжа умудрялся виртуозно разгребать все свои дела — как сугубо легального толка, так и не очень — тупо на удалёнке. А я… да хуй его знает, я вообще перестал понимать, кто я, зачем я и какова моя функция в этой вселенной. Я продолжал исправно кодить какую-то хуйню, от нехуй делать перебрал по винтикам полностью всю блядскую систему безопасности нашего дома, укрепив контур так, чтоб ни одна залётная сука не пролезла. Ну и, само собой, я исправно таскал своему заказчику то порционное дерьмо, которое мне изредка милостиво выдавал мой чёртов псих. И всё, казалось бы, просто заебись. Жизнь, сука, удалась! Ешь, спи, кодь, да обнимай свою личную мафию на диване под кинчик! Если бы в один прекрасный день этот чёртов мафиозник вдруг не спустился на кухню с моей любимой ассасинкой, вальяжно развалившейся на его здоровом плече. — Собирайся, Вань, мы едем в ветеринарку, — пиздец каким будничным голосом произнёс он, ласково почёсывая Эми за пятнистым ушком. А эта малолетняя мохнатая предательница царственно разлеглась на его плече, свесив лапы и сотрясая кухню своим дизельным мурчанием. Спелись, блять, два хищных леопарда на мою больную голову! Я в душе не ебал, как он вообще смог эту дикарку к себе приручить, но она его обожала не меньше моего. — Нахуя? — абсолютно резонно, как мне казалось, отозвался я, отрывая взгляд от ноута. — Осмотр, плановые прививки, ну и запись на стерилизацию… ты же не хочешь, чтобы она страдала от своих инстинктов? — Серёжа смотрел на меня так, словно констатировал таблицу умножения четырёхлетке. А я, блять, естественно не хотел, чтобы моя девочка страдала! Но я и не думал об этом, если честно. Разве коты не только в марте орут дурниной, а всё остальное время являют собой просто пушистые, ленивые батоны для обнимашек? Эми была моим первым домашним питомцем, первым живым существом за которое я нёс юридическую и моральную типа ответственность, и я вот вообще в душе не ебал о том, что для них существуют какие-то обязательные кошачьи техосмотры, графики вакцинаций и хирургические вмешательства в личную жизнь! — Пусть Стас свозит, — наконец-то выдавил я, с мольбой посмотрев на Лазарева и инстинктивно вжавшись в барный стул. Выползать из нашего безопасного склепа наружу пиздец как не хотелось. А позориться перед опытным ветеринаром своей беспросветной тупостью в вопросах ухода за живым существом — не хотелось ещё сильнее. Я ж даже не знаю, чем её кормить правильно, сыплю этот элитный сухой корм, да какие-то дорогущие паштеты в миску просто потому, что нам Стас их коробками привозит! — Не, Вань, так дело не пойдёт, — Лазарев убийственно-очаровательно качнул головой, и на его губах заиграла та самая садистская полуулыбка, мигом разрушившая мои хлипкие надежды на спасение. — Это твоя кошка и твоя ответственность. Да и надо же с чего-то начинать твою интеграцию в обществе, верно? Блять! Мой домик иллюзий только что смачно сложился внутрь себя. За всеми этими огнестрельными ранениями, перевязками, вечерними фильмами и переплетенными ногами на диване я, сука, уже и забыл, что этот психологический гандон месяц назад строил какие-то свои ебучие, далеко идущие планы по моей социализации! Я-то думал, что меня пронесло. А он, оказывается, всё это время тупо выжидал, пока рана заживёт и швы срастутся, чтобы с новыми силами закинуть меня в открытый космос этого страшного человеческого общения. И ладно бы это была просто команда, от которой можно отмахнуться истерикой, но он прикрылся самым беспроигрышным козырем — здоровьем Эми! Против этого аргумента я был бессилен. Шах и мат, ёбаный ты кардинал. В машине мы ехали в тишине. Я сидел, насупившись до состояния злобного ежа, потому что меня откровенными манипуляциями тащили вообще хуй проссышь куда, и всем своим видом я максимально правдоподобно демонстрировал, что моя драгоценная персона крайне возмущена этой принудительной поездкой. Эмилии всё было абсолютно побоку — она в своей элитной переноске ваще дрыхла без задних лап, бессовестная пушистая предательница! А Лазарев… а что, сука, Лазарев? Этот гандон мафиозный всю дорогу просто безапелляционно держал меня за руку. Его ладонь накрывала мою, и он медленно, гипнотически поглаживал своим большим пальцем тыльную сторону моей ладони, пока сам он пырил на проносящиеся за окном пейзажи. В душе не ебу, нахуя он это делал: то ли следил, чтобы я на панике не выдрал ручку дверцы и не выпрыгнул на ходу прямо на встречку, то ли так пытался меня успокоить. И самое мерзкое в этой ситуации заключалось в том, что оно, блять, работало. Причём на оба варианта. Мой побег отменялся на стадии планирования, а тревога медленно, но верно растворялась в тепле его пальцев. И вот мы приехали. В ветеринарке воняло медикаментами, кварцем и чужим перепуганным зверьем. Я стоял посреди сверкающего белизной кабинета, инстинктивно прижимая к груди мою красавицу, и тупо, как распоследний дегенерат, хлопал глазами. Потому что мужик в медицинской форме начал как из пулемета задавать какие-то профильные и абсолютно дурацкие вопросы: а какой она ест корм? А сколько граммов в день вы насыпаете? А влажный даёте? А когда в последний раз обрабатывали животное от паразитов? Бля, мужик, а я ебу?! Вы меня вообще видели? Я ж сам до переезда в эту золотую клетку питался голым дошираком и засохшей пиццей. Этот мой сраный идеальный псих мог бы хоть предупредить, что тут перед кошачьим техосмотром какие-то ебучие анкеты заполняют! Откуда мне, блять, знать, чем там Стас наши кухонные шкафы забивает?! Я ж кормлю её по своей хозяйской логике: миска пустая — значит, надо насыпать из того красивого пакетика новые элитные хрустяшки. Всё! Я панически завис, и тишина в кабинете начала явно неловко подзатягиваться. — Полтора месяца назад капли на холку от паразитов, — вдруг раздался над моим ухом ровный, уверенный баритон, отрезая мою панику. — Кошка периодически на самовыгуле на закрытой территории частного дома. Сухой корм три раза в день строго по граммовке, специальный паштет по утрам. Свежая вода в разных местах дома в свободном доступе каждый день. С лотком сложностей нет. И снова, блять. Снова я словил свой привычный, парализующий ахуй, во все глаза уставившись на его спокойный профиль. Откуда он, мать твою, всё это знал?! Этот чувак крутит теневыми миллионами, людей в асфальт закатывает, он когда всё это вызубрить успел?! Или он лично ей эти капли на холку капал, пока я дрых? Процессор в моей голове выдал критическую ошибку. По итогу я так глубоко выпал в этот ебучий диссонанс, состыковывая в одну картинку трупы в подвалах и утренний кошачий паштетик, что просто благополучно и безвозвратно проебал один крошечный, но очень блядский момент. Ветеринар, кивнув словам Серёжи, шагнул ко мне и очень резвым движением забрал из моих рук возмущенно пискнувшую Эми, при этом вполне ощутимо задев меня своими предплечьями по голым рукам. Случился физический контакт с абсолютно левым человеком. А я… я даже не дёрнулся. Я вообще этого не заметил до тех пор, пока мои грабли, инстинктивно продолжавшие удерживать форму несуществующей кошки, не оказались пустыми. Спохватился я уже пиздец как поздно. Постоял как полный дегенерат, хлопая ресницами, опустил медленный, неверящий взгляд на свои опустевшие руки. Мозг со скрипом выдал запоздалый анализ: «чужой человек… касание… угроза?», но угрозы не было. Тошноты не было. Ток по позвоночнику не ебанул, инстинкт не заставил меня забиться в угол в истерике. Меня не вывернуло наизнанку. Охуеть. Система взломана на корневом уровне, господа присяжные заседатели. Файлы переписаны. Моя блядская многолетняя фобия только что с оглушительным свистом съебалась в туман ради одного конкретного мужика. Я медленно поднял ошарашенный взгляд, ища Серёжу, чтобы понять, видел ли он этот сбой матрицы. Пиздец. Лучше бы я этого никогда не делал и смотрел в пол. Ясен хуй, этот всевидящий глаз Саурона просёк всё от и до. И сейчас этот псих смотрел на меня с какой-то стрёмной, такой огромной и всеобъемлющей гордостью, что меня аж пробрало. Он смотрел на меня так, как будто бы я, блять, прямо сейчас грудью закрыл его от снайперской пули и спас всю его империю, а не перенёс случайный чирк от ветеринара в частной клинике. Из этого гипнотического, абсолютно сюрреалистичного транса под прицелом глаз мафиозника меня вырывал громкий, утробный и пиздец какой возмущённый мявк. Я мгновенно отмираю, выпадая из ахуя, и резко поворачиваю голову. Твою же мать! Этот живодёр в белом халате прямо сейчас беспардонно засовывает моей мохнатой королеве градусник прямо под хвост! Я тут же, забыв про все свои экзистенциальные ступоры и страхи перед людьми, пулей подлетаю к металлическому столу. — Тише-тише-тише, моя хорошая, всё норм, этот плохой дядя скоро закончит, — начинаю заговорщически бормотать я, нависая над сжавшейся Эмилией и принимаясь интенсивно почёсывать её за леопардовыми ушками и по подбородку. Она тут же вцепляется в рукав моей футболки когтями, жалуясь на всю несправедливость этого жестокого мира. А потом ветеринар со звонким щелчком распечатывает шприц с вакциной, и я… ну, как и подобает настоящему, сука, брутальному мужику, повидавшему всякое дерьмо в этой жизни — просто тупо отворачиваюсь к стене и зажмуриваюсь. Да потому что ебал я в рот смотреть, как в мою пятнистую кровиночку холодную острую иглу всаживают! Если она сейчас замяукает от боли, я этому доктору мензурку в глаз воткну, клянусь! И вот пока мы стояли над этим столом, пока Эми пыталась сжаться в комок, я внезапно начал осознавать одну пугающую в своей неправильности вещь. На протяжении всех этих манипуляций меня задевали. Раз, наверное, пять. То ассистентка мазнёт бедром по моему бедру, протискиваясь мимо, чтобы передать ампулу. То врач случайно толкнёт меня локтем в предплечье, меняя угол укола. Прямой, неконтролируемый физический контакт с абсолютно чужими людьми. А я… А я, блять, стою. Смотрю в белую стену. Хлопаю глазами. И абсолютно, тотально невдупляю вообще происходящее в собственном организме. Где моя тошнота? Где ебучий холодный пот по хребту? Где желание отшатнуться, сбежать, забиться в дальний угол и содрать с себя кожу?! Мой внутренний файрвол просто завис. Ладно Серёжа — там, видимо, мой мозг оформил ему админский пропуск прямо в подкорку. Но эти-то врачи — абсолютно чужие, пропахшие хлоркой и спиртом люди! А мне было похуй. То ли всё моё внимание было сожрано переживаниями за Эмилию, то ли присутствие Лазарева за спиной гасило все мои фобии как ебучая глушилка сигналов… Я просто не понимал. Когда все эти манипуляции наконец закончились, и мы, погрузив засыпающую Эми в переноску, вернулись в прохладный салон машины, Лазарев как бы невзначай вбросил: — Ну вот, видишь, не так это и страшно было? — он поймал мой взгляд и вдруг выдал такое, от чего у меня снова система чуть не легла. — Ты молодец, Вань. Хочешь, по дороге мороженое купим? Я на секунду натурально подвис. Прямо чувствовал, как у меня за ушами аж заскрипело от нагрузки. Медленно повернул голову, гневно сверля его глазами из-под чёлки. Я чё, блять, реально сейчас услышал предложение купить мороженку в качестве награды за хорошее поведение у врача?! Он меня за кого вообще принимает, за пятилетку из детского сада или за болонку на поводке?! Сначала гордится, как отец родной, теперь эту поеботу выдаёт. — Иди ты нахуй, Лазарев! Профессионально и по навигатору! — огрызнулся я, ощетинившись, как дворовый кот, и упрямо, чтобы он не видел моих пылающих от возмущения щёк, отворачиваясь обратно к тонированному окну. — Я тебе, блять, не какая-то комнатная псина, чтобы меня сахаром дрессировать за выполнение команд! Тишина в машине продлилась буквально секунду. — Ну вот, прогресс, — спокойно и даже как-то подозрительно довольно донеслось мне в затылок, вынуждая мой мозг зацепиться за эту фразу. — Судя по тону, ты уже не считаешь себя моим питомцем. Выздоравливаешь, Вань, поздравляю. Я задохнулся от возмущения, уже набирая в лёгкие воздух, чтобы выдать ему список всех причин, по которым он козёл, но остановился на полпути. Прям-таки моментально завалил ебало. Мой мозг начинал нехотя складывать пазлы. Этот псих, мать его через три колена, был прав! Я просто сидел в этой дорогущей тачке одного из самых опасных людей в столице и огрызался на него, посылая его нахуй, просто потому, что я больше не ссал его реакции. Я ведь и правда… в какой-то момент, за всеми этими завтраками и перевязками, я реально перестал чувствовать себя зверушкой в клетке. Я просто… тут жил. Но, сука... Мороженку-то пиздец как хотелось. Хоть я и был готов себе пальцы отгрызть, лишь бы только в этом Лазареву не сознаваться. Я продолжал сидеть с самым каменным и оскорблённым ебалом в мире, пока мы проезжали мимо торговых центров. И да. Серёжа, конечно же, всё понял без слов. Этот мафиозный телепат-самоучка кивком дал водителю команду свернуть в парковочный карман у какого-то гипермаркета, скрылся там на пять минут и вернулся с огромным, почти литровым ведёрком фисташкового лакомства. Так мы и закончили этот день: вечер, гостиная, приглушенный на минимум телевизор. Мы сидели в обнимку — я снова утонул под его боком, практически распластавшись на его широком плече — и молча жрали это мороженое ложками прямо из тары. Эми валялась у нас в ногах, периодически пытаясь слизать капельку сливок. И, честно, блять… в этот момент этот ебучий мир со всеми его мафиозными пиздецами стал казаться чем-то далёким и совершенно неважным. Плевать, что он заставляет меня «интегрироваться». Если награда такая... то я, пожалуй, ещё разок в люди выползу. Просто чтобы посмотреть, что этот психопат придумает дальше.