Человеческий фактор

Приходить в себя — это, сука, отдельный вид средневековой пытки. Сначала возвращается боль. Она просто наваливается со всех сторон многотонной свинцовой плитой: разламывает затылок на куски при каждом ударе сердца, ноет выкрученными плечами и адским огнем жжёт стёртые до крови запястья. А потом плотной волной накатывает эта моя старая, любимая, блядская тошнота, помноженная на сотрясение мозга, и дикий ужас от осознания одного простейшего факта — мои руки и ноги намертво примотаны к какому-то жёсткому стулу. Я пытаюсь хотя бы на миллиметр пошевелиться, чтобы скинуть с себя это липкое оцепенение, но узлы впиваются в кожу с такой силой, что из пересохшей глотки вырывается только хриплый стон. Голова висит где-то на груди, весит, кажется, тонну, в ушах стоит мерзкий гул, а мир перед глазами крутится, сука, прямо как та ёбаная карусель с чашками. — Очнулся, сладкий? Ядрёный свет люминесцентной лампы лупит по глазам так, будто мне прямо в зрачки плеснули кислотой. Я с нечеловеческим трудом преодолеваю спазм и всё-таки разлепляю отяжелевшие веки. Картинка плывёт, двоится, мажется грязноватыми пятнами, но я заставляю свои зрачки сфокусироваться. Я впиваюсь поплывшим взглядом в фигуру, неторопливо шагнувшую ко мне, и внутри меня словно рушится грёбаный небоскрёб. Это он. Тот самый седовласый мудозвон, который всё своё свободное время на мафиозных тусовках просто молча и не отрываясь пялил на меня из тени кресел. Блок за блоком. Пиксель за пикселем. В моей изувеченной ударом башке начинает состыковываться этот пазл, и до меня наконец-то доходит, почему он тогда на меня так смотрел! Сука. Ебаный ты рот. Мой анонимный заказчик, который нанял меня цифровой ищейкой. Человек, которому я буквально на неделе бодро сливал логи с пустых складов. И он, блять, сидел в одной гостиной и наблюдал, как его главный, сука, секретный агент, который должен был выкопать могилу Лазареву, прыгает к этому самому Лазареву на колени! Он смотрел, как я лащусь к Серёже, трусь о него, как ручная шлюшка, мурчу в ухо всякую ванильную хуйню и облизываю его шею назло всему залу! Пиздец. Тотальнейший пиздец. Страх такой глубины, что перехватывает дыхание, пытается парализовать моё тело, но мой отбитый наглухо мозг, как и всегда в минуты тотального пиздеца, защищается единственным доступным ему способом — непрошибаемым сарказмом. — Нет, дядь… я ещё сплю, — сипло, сплёвывая густую кровь с прокушенной губы, огрызаюсь я, скалясь из-под отросшей чёлки. Договорить этот словесный понос я не успеваю. Удар прилетает откуда-то сбоку. Внезапный, и с такой чудовищной силой, что воздух выбивает из моих лёгких со звуком лопнувшего шара. Мой желудок буквально впечатывается в позвоночник. Боль вспыхивает белым светом, прошивая всё тело от рёбер до самой макушки. На голых рефлексах я судорожно пытаюсь согнуться пополам, чтобы хоть как-то смягчить эту агонию и свернуться спасительным эмбрионом, но — нихуя. Веревки натянуты на совесть, к деревянному стулу меня прикрепили капитально. Руки дёргаются в путах, сдирая кожу, а я со свистом проталкиваю спёртый воздух в отбитые лёгкие, краем глаза наблюдая, как нанятый амбал отступает в тень по короткому кивку своего босса. У меня перед глазами крутятся грязные вертолеты, а этот седовласый ублюдок неторопливо закладывает руки за спину и начинает размеренно вышагивать передо мной, как ебучий лектор перед нерадивым студентом. — Меня порядком заебало, Птичка, что тебя, видимо, полностью устраивает новая роль содержанки, — его ровный голос бьёт по нервам. — Вся та информация, которую ты мне подкидывал — ебучие пустышки. Закрытые транзиты, обрубленные концы, мёртвые души. Ни единого файла, с которым можно было бы реально пойти в наступление. Я устал ждать, пока ты там наиграешься на чужих коленях. Он останавливается прямо передо мной, презрительно разглядывая моё скрюченное тело. — Решил в кои-то веки разобраться с Лазаревым сам. Благо твои сводки давали примерный маршрут его передвижений. Жаль только, что этот уёбок оказался слишком живучим гадом. Меня словно кувалдой по затылку бьют. Мир останавливается. Моё дыхание, которое я с таким трудом восстанавливал после удара по рёбрам, просто застревает в глотке намертво. «Слишком живучим гадом». Мозаика в мозгу с мерзким щелчком складывается в ебаную кровавую картину. Тот вечер, когда Серёжа ввалился в дом окровавленный. Его глухой стон и «небольшая передряга», которую он отхаркивал мне на кухне, пока я истерил и стискивал его пальцы. Это был он. Этот блядский старик стоял за тем свинцом, который распорол Серёже плечо и чуть не оставил меня гнить в одиночестве. Мне становится так дурно, что желчь подкатывает прямо к языку. В ушах начинает звенеть не от удара, а от накатывающего ужаса и дичайшей ненависти к этому седому мудаку за то, что он едва не забрал у меня единственного человека, рядом с которым я мог дышать! — Так что у меня к тебе простое деловое предложение, мальчик, — старик чуть склоняет голову, наблюдая за моим побелевшим лицом. — Ответь мне всего на один вопрос. Ты сам мне вывалишь абсолютно всё, что знаешь, или моим ребятам нужно уебать тебя для сговорчивости ещё пару-тройку раз, чтобы открыть чакры и потопить наконец империю Лазарева? Я вскидываю тяжело гудящую башку. Кровь отдаёт металлом во рту, а в висках бьются заполошные мысли, мечущиеся, как крысы в лабиринте. Ирония ситуации такая охуенная, что я бы прямо сейчас заржал, если бы мне не было так больно. Я пытаюсь судорожно анализировать свои опции и понимаю, что их, блять, ноль! Абсолютно круглый, ровненький такой ноль. Потому что, во-первых, я реально нихуя, блять, не знаю. Совершенно, сука, ничего, кроме того, что Лазарев пьёт американо и качается с утра пораньше. Его параноидальные оффлайн-сейфы и наша сделка привели к тому, что я знаю ровно то, что мой мафиозный терминатор сам мне давал. Из меня извлекать нечего технически! А во-вторых… блять, да кого я обманываю? Даже если бы я знал все расписания левых грузов, пин-коды от его чёрных счетов в каждом сейфе и по какой секунде меняется блядская охрана Лазарева — хуй бы я чё сказал! Буквально, блять, хуй вам всем на лицо с высокой колокольни. Я скручен верёвками на каком-то задрипанном складе с дымящимся ебалом и сломанной карьерой. Я один хуй не жилец в этом уравнении, никто не отпустит двойного крота пить латте после таких откровений. Мою тушу в любом случае рано или поздно запихнут в пластик и скинут в ближайший карьер. Я точно сдохну. Но Серёжу я, блять, за собой во тьму нихуя не потащу. Я собираю во рту накопившуюся слюну, щедро разбавленную железистым привкусом собственной крови, и с откровенным наслаждением выплёвываю этот багровый сгусток прямо на бетонный пол в жалких сантиметрах от его вылизанных туфель. — Ну… удачки вам тогда, — хриплю я, выдавливая из себя кривую усмешку, от которой трескается кожа на рассечённой губе. — Хоть забейте меня тут насмерть, дядь, я один хуй больше ничё не знаю… Я ж тебе, блять… русским по белому писал: у него на серваках нет ни-ху-я! Абсолютный цифровой ноль, там… блять, там стерильнее, чем в ебучей операционной! Седовласый ублюдок даже не морщится от моего дерзкого выпада. Он лишь изгибает бровь, и в его ледяных глазах пронзительно блестит откровенная издёвка. — А ты хоть проверял, Птичка? — вкрадчиво, растягивая слова, спрашивает он. Меня словно током прошибает. Блять. Я сижу, привязанный к этому ебучему деревянному стулу, и в моей гудящей от сотрясения башке медленно поворачивается ключ абсолютной логики. Я впадаю в тотальный ступор, потому что… нет. Сука, нет. Я не проверял. Ни единого, блять, раза. У меня были недели. У меня была его локальная сеть, у меня была куча свободного времени и идеальный доступ к контуру, пока он мотался по своим кровавым делам или спал под обезболом у меня на глазах. Но я, хвалёный цифровой гений, настольно остервенело и жалко уцепился за нашу с Серёжей сделку, настолько погряз в этом обволакивающем ощущении безопасности, что мне даже в мою дурную башку ни разу не пришло реально влезть в личный ноут Лазарева! Мои хакерские инстинкты просто сдохли от одного только нежелания предавать доверие этого беспощадного терминатора. Того, кто кормил меня домашними котлетами, переплетался со мной ногами на диване и прибивал чужие руки к столам ради моего спокойствия. Я не мог, сука, я физически и морально не мог переступить через всё это и ударить его в спину. Открывшаяся мне правда о том, насколько глубоко я, оказывается, рухнул в этот ненормальный симбиоз, пугает сильнее предстоящих пыток. Но виду я не подаю. Я вскидываю подбородок и с неприкрытой насмешкой смотрю старику в лицо. — А хули толку-то теперь от этих… проверок, м? — язвительно цежу я сквозь зубы, силясь не показать, как меня кроет. — Я ж один хуй… сейчас отсюда тебе ни на какие чужие сервера не смогу залезть. Я ж, как ты видишь… сука, я слегка связан. Так что… нахуя этот трёп? Ответ прилетает мгновенно и без предупреждения. Этот уёбок делает крошечный жест, и невидимый шкаф-телохранитель за моей спиной с готовностью вколачивает мне два удара кулаком прямо по рёбрам, один за другим, чисто для профилактики. Я захлёбываюсь собственным воплем, который не успевает даже вырваться из горла, превращаясь в булькающий клёкот. Меня прошибает такой вспышкой боли, что искры в глазах сливаются в сплошное белое полотно, а из глаз водопадом брызжут неконтролируемые слёзы. Мышцы груди сводит судорогой. — Оставим тебя в тишине для подумать над своим поведением, мальчик, — холодно и брезгливо бросает седовласый мудак, отворачиваясь от моего судорожно подергивающегося в путах тела. — Поразмысли над своими приоритетами. Воздух здесь спёртый, время тянется долго. Надеюсь, завтра ты будешь посговорчивее. Я хриплю, пытаясь расправить впавшие лёгкие, пока раздаются их тяжелые шаги. Массивная ржавая дверь вспарывает тишину гнетущим скрипом петель и захлопывается за ними с оглушительным лязгом. Скрежещет засов. И меня накрывает кромешной тишиной. Ночь в итоге превращается в какую-то бесконечную, пульсирующую тёмными пятнами хуету. Я вообще теряю счёт времени, потому что в этом бетонном мешке нет ни окон, ни часов, только гудящая лампа под потолком, которую эти уёбки даже не выключили. И свет от неё сверлит мои глаза даже через плотно зажмуренные веки. Я проваливаюсь в спасительный чёрный кисель, отключаясь от боли и шока, а потом меня из него жестоко выдирает тупая, стреляющая агония в отбитых рёбрах, стоит мне только рефлекторно попытаться дёрнуться или сделать вдох чуть глубже положенного. Руки намертво затекли, кистей я уже тупо не чувствую, они стали чужими и ватными, а веревки въелись в кожу до самого, сука, мяса. Вертолёты от сотрясения кружат меня так, что меня периодически просто рвёт сухой желчью прямо себе под ноги, потому что в желудке со времён той злополучной сахарной ваты вообще нихуя не осталось. А в башке варится такая лютая, ебанутая мыслемешалка, что от неё можно реально сойти с ума быстрее, чем от самих побоев. Мой воспалённый мозг скачет от одной крайности к другой с бешеной скоростью. Сначала я крою себя забористым матом. Хуесошу за то, что расслабил булки! Нахуя было так тупо втягиваться в эту иллюзию нормальной жизни?! Нахуя я лез к нему на диван?! Я же знал, нутром чуял, что в этой сфере живут не долго и счастливо, а ярко и блядски кроваво! Я ведь сам, своими собственными руками, вложил этому седому пидору в руки пульт от моей грёбаной смерти, когда позволил себе поверить, что могу остаться под крылом у Лазарева навсегда. А потом меня накрывает липким бредом. Я сижу, роняя тяжёлую башку на грудь, пуская изо рта вязкие нитки слюны вперемешку с кровью, и просто, сука, задыхаюсь от того, как сильно я хочу обратно. На нашу кухню. К мурчащей Эмилии. К запаху его древесного ебучего парфюма и кофе! — Серёж… — хриплю я потрескавшимися губами в звенящую пустоту комнаты, и мой голос звучит так жалко, что аж самому противно. — Серёжа, ну забери меня, а… пожалуйста… Я молю его о помощи, как какого-то блядского бога. Прошу вслух, прошу мысленно, сжимая челюсти до хруста в суставах! Я искренне, до дебильных детских слёз, стекающих по моим грязным щекам, надеюсь, что он прямо сейчас разносит на атомы всю Москву, поднимая своих цепных псов, чтобы найти меня. Я хочу, чтобы эта заржавевшая дверь слетела с петель от его удара. Хочу вжаться своими заплаканными глазами в его грудь! Но! Ебать! Как только эта мысль чётко формурируется в больной башке, меня тут же окатывает ледяным ужасом! Да это же ёбаная ловушка! Этот старик специально меня тут держит, чтобы выманить Лазарева. Если Серёжа сюда сунется один или даже со Стасом, их же расстреляют к хуям собачьим прямо на входе! — Нет-нет-нет, не ищи, не надо… — начинаю я маниакально бормотать самому себе, дёргая отбитой башкой, от чего мир перед глазами снова делает тошнотворную бочку. — Не приходи, сука, сиди в своём склепе, Серёж, сиди там… Мою поломанную психику просто рвёт кусками на части этим невыносимым парадоксом. Я отчаянно скулю от боли, умоляя его приехать и спасти меня, потому что мне пиздец как страшно умирать вот так, в луже собственной рвоты, грязи и одиночестве, и тут же в слезах прошу его ни в коем случае не соваться, чтобы он не сдох здесь вместе со мной. Где-то под утро пронизывающий холод бетона окончательно добирается до моих костей, меня колотит неконтролируемой крупной дрожью, и я в очередной раз, милосердно вырубаюсь, уходя в чернильную тьму с одним-единственным застывшим образом перед глазами — его ебаных карих глаз, в которых я безвозвратно утонул навсегда.

***

Выныриваю из спасительного забытья я не сам. Меня выдирают оттуда самым ублюдским способом из всех возможных — окатывая с головы до ног ледяной водой. Я резко захлёбываюсь собственным воплем, дёргаюсь всем изломанным телом и с хрипом отплёвываю воду вперемешку со скопившейся во рту кровью. Судорожный вдох отдаётся такой дикой вспышкой вспарывающей боли в рёбрах, что перед глазами начинают танцевать белые мушки. Меня трясёт так крупно, что старый стул подо мной начинает мерзко греметь ножками по бетону. Этот ебучий холод мгновенно пробирается под насквозь промокшую футболку. — Ну как спалось, Птичка? — раздаётся из слепящей дымки люминесцентной лампы до тошноты спокойный голос этого седого пидора. — Голова прояснилась? Что надумал? Не передумал молчать? Я с запредельным усилием заставляю свою чугунную, гудящую, как трансформатор, бошку приподняться. Вода разъедает глаза, заливает нос, мне приходится часто и мелко дышать, силясь поймать картинку. Ловлю расплывающийся силуэт хозяина парада. Мой язык от обезвоживания и побоев кажется распухшим куском наждачки, отказывающимся шевелиться. — Я… — голос срывается на жалкий, дребезжащий скулёж, и я заставляю себя сглотнуть слюну. — Я, сука… нихуя не могу передумать… потому что я… реально нихуя… не знаю… Я пытаюсь вложить в эту фразу вообще всю ту правду, на которую только способен. Блять, я же даже спиздеть ничего складно сейчас не могу! У меня пустая, звенящая от боли башка, и в ней нет ни единого блядского пин-кода или гениального плана! И я так отчаянно надеюсь, что он это увидит. Что поймёт — из меня качать нечего, даже если они мне пальцы по кусочкам отрезать начнут. Старик, спрятав руки в карманы своего идеального пальто, задумчиво смотрит на меня сверху вниз и разочарованно цокает языком. На его лице не дрожит вообще ни единый мускул, ни грамма задоринки. И меня это пиздец, как пугает, хотя, казалось бы, больше некуда. — Какое разочарование, — роняет он, выдержав мхатовскую паузу. — А я-то надеялся, что Лазарев хоть немного доверяет своей сладенькой карманной шлюшке. Но, раз ты для него просто дырка без мозгов… что ж. — Он легонько поводит плечами, и его губы растягиваются в такой мерзкой, садистской улыбочке. — Поехали, Птичка. Раз мы с тобой не договорились, устроим тебе свидание с твоим Папочкой. Глаза в глаза. Посмотрим, как он отреагирует на возвращение своего мальчика… и будет ли он сам чуточку посговорчивее, когда мы покажем, что из этого самого мальчика получилось. ПИЗДЕЦ. Мой пульс просто исчезает, чтобы через секунду взорваться в ушах глухим рёвом сирены! Сука, нет! Нет, блять! Слова этого ебаного маньяка бьют меня кувалдой по самому больному, прошибая все остатки моей измученной психики. Внутри всё сжимается в микроскопический, воющий от ужаса ком. Нет-нет-нет-нет-нет! Только, блять, не туда! Только не к нему! Они хотят использовать меня как ёбаного живца! Они всё-таки решили взять Лазарева на крючок из моих расшатанных рёбер! — Нет! — срывается с моих губ истеричный, захлёбывающийся хрип. Я отчаянно рвусь в верёвках навстречу ему. — Стой, дядь, нет! Я спиздел! Блять, не надо! Я всё скажу, я вспомню, не надо к нему, сука, стой! Но на эти мои жалкие, пропитанные паникой, крики всем уже тотально поебать. Двое орков бесцеремонно подваливают ко мне, за спиной раздается звонкий щелчок складного лезвия, и веревки, впивавшиеся в мои плечи и запястья, с треском разрезают. В первую же секунду, лишившись этой ебаной стягивающей поддержки, я тупо и позорно валюсь прямо на мокрый бетон. Мои ноги затекли настолько, что они стали мёртвыми чужими брёвнами. Я просто не чувствую их ниже бедра! Лишь вою вперемешку со слезами от простреливающей агонии, когда кровь начинает ломиться по сдавленным за ночь венам. Но этим кабанам абсолютно насрать на мою чувствительность. Меня никто не собирается упрашивать встать. Два амбала просто подхватывают меня подмышки своими железными граблями, беспардонно вздёргивая мою скулящую тушку в воздух, и как мешок с картошкой волокут к выходу с этого ебаного помещения. Мои кеды безвольно скребут по грязному полу. Я мечусь в их захватах, вязну в собственной липкой тошноте от накрывающей с головой животной паники и просто давлюсь рыданиями, потому что меня сейчас физически тащат… прямиком в машину, которая доставит смерть моего единственного близкого человека ему же под порог. Меня зашвыривают на жёсткое кожаное сиденье какого-то внедорожника. Я валюсь абсолютно бесформенным мешком, скорчившись от новой вспышки режущей боли в избитых рёбрах, и понимаю, что перед глазами окончательно сгущается вязкая тьма. Мой истерзанный, выжатый до последней капли адреналина организм просто не выдерживает этой карусели пиздеца. Он нажимает кнопку экстренного отключения, и я начинаю неумолимо проваливаться куда-то в бесконечный колодец. Но даже уходя в эту спасительную отключку под мерный гул оживающего двигателя, я продолжаю маниакально, как заведённый шизофреник, прокручивать в своей прошитой болью башке одну и ту же отчаянную молитву: «Серёжа, блять, пожалуйста… не едь никуда. Умоляю тебя, сука, просто забей хуй. Оставь меня подыхать в этой яме, я того не стою. Клади хуй на их ебаный шантаж, пошли их нахуй, просто останься дома! Не суйся под пули, не вздумай меня спасать… Позаботься об Эми, насыпь ей хрустяшек, живи свою жизнь, Серёж, только не приезжай…» Из этого слёзного, бредового полусна меня на короткое мгновение вырывает спокойный голос этого ебучего мудозвона. Он сидит спереди, вальяжно устроившись в кресле, и его слова с трудом пробиваются через шум в моих ушах. — Сергей Вячеславович, добрый день… — тон старика звучит настолько приторно-деловым, до омерзения вежливым, что содержимое моего пустого желудка снова спазмирует. — Хотел обсудить с вами дату поставки нашего сорвавшегося груза. Получится ли у вас сейчас подъехать… Что он говорит дальше, я уже не собираю в слова. Звуки просто распадаются на пиксели, превращаясь в белый статичный шум. Но до моего затухающего, перегруженного болью сознания вдруг доходит фатальный вывод, от которого у меня кровь, кажется, просто останавливается в венах. Шантажа не будет. Этот старый ублюдок не собирается выдвигать Лазареву условия. Он не собирается ни на что меня менять! Он тупо вызывает его на рядовую «деловую встречу»! Серёжа сядет в свой бронированный Майбах, наберёт Стаса и поедет обсуждать ебучие транзиты, даже не зная… даже в мыслях не допуская, что именно его там будет ждать! Мой терминатор, моя машина смерти, который всегда контролирует каждое дуновение ветра, прямо сейчас, сука, своими ногами шагает в блядскую мясорубку абсолютно слепым. Эта безнадёжная мысль — последнее, что успевает резануть меня по оголенным нервам вперемешку с адской пульсацией в пробитом виске, прежде чем моё изорванное сознание благосклонно выключает питание. Из этой густой тьмы меня выдирает серия методичных, почти ласковых похлопываний по щеке. Не ударов, от которых трескается кожа, а таких, сука, унизительно-снисходительных похлопываний, какими, блять, приводят в чувство перебравших подростков. Я выныриваю из спасительного забытья мучительно тяжело. В башке гудит так, словно туда бросили осиное гнездо. С громким мычанием с трудом разлепляю свинцовые веки, моргаю, прогоняя мутную пелену, и фокусирую поплывший взгляд прямо на лице этого ебнутого маньяка, склонившегося надо мной. И тут мой мозг начинает бешено сбоить, отказываясь склеивать картинку воедино. Я моргаю ещё раз. Окидываю мутным взглядом комнату и… понимаю, что мы не на складе, как я думал. Я, блять, сижу в какой-то светлой, просторной комнате, отделанной темным деревом. В нос бьёт запах кофе и дорогого парфюма. Это чё, блять… офис?! Опускаю взгляд на себя и понимаю, что моя изодранная тушка больше не балансирует на ебучем деревянном стуле. Я сижу на мягком офисном кресле. Да, мои руки всё так же намертво примотаны — только теперь скотчем к кожаным подлокотникам — но под задницей мягко, и сквозняк не выстужает кости. Перевожу дикий взгляд обратно на седого мудоёба. Оглядываюсь за его спину. И до меня с запаздалым звоном доходит ещё одна охуительная деталь: мы здесь… одни? Никаких амбалов. Мы, блять, вдвоём в этом стерильном кабинете! Я вообще нихуя не врубаюсь в происходящее. Это, блять, чё, какая-то изощренная пыточная тактика? Добрый полицейский, злой полицейский, смена локации, чтобы у меня окончательно крыша поехала?! — Ну вот и отлично. В глазах появилась осмысленность, — с мягкой улыбочкой проговаривает этот старый ублюдок, отходя к панорамному окну. — Извини за тот холодный склад, я вообще-то не любитель всей этой подворотной грязи. Мне нахуй не нужно марать руки в крови, я человек бизнеса и против такого варварства. Я тупо таращусь на его дорогущее пальто и чувствую, как рёбра всё равно ноют в такт сердцебиению в качестве напоминания о его «цивилизованности». — Всё гораздо проще, Птичка, — старик оборачивается, опираясь бедром о подоконник. — Сейчас сюда подъедет твой драгоценный Папочка. И мы просто поболтаем. Как взрослые, деловые люди. Да, изначально план был другой, но, судя по тому, что мне повезло увидеть на тех вечерах, и, судя по тому, как он тебя защищал… он готов на многое. Так что, когда Лазарев зайдёт сюда и увидит своего сладкого мальчика привязанным к стулу — он будет максимально сговорчивым. Мы перепишем на меня его лучшие логистические узлы в этом городе, пару закрытых транзитов и часть территории. А как только он подпишет бумаги… я позволю ему забрать тебя домой. Он говорит всё это так ровно, словно мы обсуждаем сделку по покупке поддержанных машин, а не шантаж одного из самых опасных криминальных синдикатов страны. Только вот внутри у меня всё стынет в абсолютный лёд. Я смотрю на его, сука, деловую, спокойную физиономию и понимаю: я не верю. Я не верю ни единому его ебучему слову! Какие, нахуй, бумаги?! Какие транзиты и мирные расхождения?! Я жил среди этого говна с подростковых лет, я знаю, как работают эти упыри! У таких ванильных сказок всегда один, блять, кровавый конец. Эта седая паскуда явно не грёбаный диснеевский принц, а прожженный лжец! Никто и никогда не отпускает живыми свидетелей своего рэкета, когда речь идет о таких огромных кусках пирога. Как только Серёжа отдаст ему всё, что он просит… а он отдаст, я уверен, что мой чёртов псих подпишет всё, что нужно, чтобы меня спасти. И как только он это сделает — нас обоих просто нашпигуют свинцом и закатают в фундамент какой-нибудь новой элитной многоэтажки. Я молчу, потому что, ну, а хули мне ему сказать? Похвалить за проницательность? Попросить мне кофеёчка налить? Нет уж, дядь, сходите нахуй. Но повисшую в этом блядском кабинете тишину вдруг прошивают звуки, от которых у меня просто останавливается сердце. Шаги в коридоре. Размеренные, спокойные шаги уверенного в себе человека, который шагает по своей территории и даже не подозревает, что прямо сейчас открывает дверь в собственную могилу. Мой пульс забивается где-то в горле перепуганной насмерть птицей, и я до боли зажмуриваюсь. Я просто физически, блять, не хочу этого видеть! Я прячусь в эту красную темноту, потому что не вынесу выражения его лица, когда он поймёт, куда приехал. Опускается ручка. Дверь плавно открывается. И этот родной баритон разрезает воздух: — Вить, что там с грузом? О… Голос обрывается на полуслове. Я судорожно выдыхаю спёртый воздух, всё-таки заставляю себя разлепить отяжелевшие веки и с отчаянием загнанного смертника встречаюсь глазами с Лазаревым. Вот он. Идеально скроенный костюм, расслабленная осанка хищника. Я смотрю прямо в эти гребаные карие омуты и одними только разбитыми в кровь губами беззвучно шепчу: «Уходи». Но Серёжа… этот ебучий психопат лишь слегка, с каким-то даже искренним недоумением приподнимает свои идеальные брови. И всё. Больше ни-ху-я! Его лицо в ту же секунду превращается в абсолютно непроницаемую, бетонную стену. Я вглядываюсь в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю страха или кровавой ярости, с которой он прибивал руку охранника к долбаному столу… но они пусты. Они, сука, вообще ничего не выражают! Ни паники, ни шока, ни узнавания. Абсолютный, стерильный ноль. Лазарев отводит взгляд от моего лица и начинает своим фирменным рентгеном сканировать моё привязанное к креслу тело. Он считывает мою порванную футболку, скользит по груди и на секунду намертво фиксируется взглядом на моих окровавленных запястьях, плотно стянутых широким скотчем. И тут его глаза опасно сщуриваются. Этот терминатор чуть склоняет свою холёную голову набок, переводя скучающий взгляд на седого старика, и буднично выдаёт: — Ты нашел мою игрушку? А я-то думал, что он просто сбежал… Моё сердце с болезненным стуком пропускает сразу пару ударов, спотыкаясь об отбитые рёбра. Старик, судя по всему, тоже знатно выпадает в ахуй от такого арктического равнодушия, потому что его выдержка даёт сбой — он отвечает не сразу. В кабинете на несколько томительных секунд повисает злоебучая тишина. — Да, подобрал вот, — наконец выдавливает из себя седовласый ублюдок, натягивая обратно маску невозмутимого бизнесмена. — И я предлагаю обмен, Серёж. Я тебе твоего мальчика обратно, а ты мне — логистические узлы и Подмосковье. Лазарев молчит. Он стоит посередине кабинета, засунув руки в карманы брюк, и, не мигая, смотрит на этого ебучего шантажиста. А затем он снова медленно поворачивает голову и опускает свой скучающий взгляд на меня. И в это мгновение я физически чувствую, как у меня внутри всё просто берёт и с диким, стеклянным грохотом осыпается к хуям. Весь мой чёртов мир. Вся та иллюзорная хрупкая крепость, которую я строил эти месяцы под его горячим боком, рушится, оставляя после себя лишь выжженный пепел. Этот взгляд… он хуже пули. Он смотрит на меня как на сломанную вещь. Как на бракованный пластик, который не жалко вышвырнуть. Лазарев тихо усмехается. Делает ещё один плавный, расслабленный шаг вперёд и намертво впивается своими тёмными глазами обратно в лицо старика, навсегда вычёркивая меня из уравнения. — Вить, ты это серьёзно? — его тон звучит настолько буднично, ровно и спокойно, что я реально думаю о том, что лучше б я, блять, подох этой ночью, утонув в собственной желчи. Лишь бы никогда не слышать этих интонаций. — Ты действительно думаешь, что я променяю свою территорию на… это? «Это». Максимально обезличенное, пустое слово бьёт меня наотмашь, как плеть. — Я же говорил, — всё так же расслабленно продолжает этот безжалостный терминатор. — Что я уже давно не тот наивный сопляк, каким был двадцать лет назад… Всё. Дальше я не слышу ни единого долбаного слова. Мой мозг просто выключает аудиодорожку спасательным рубильником. В ушах поднимается такой густой белый шум, что я начинаю мелко и часто дышать ртом, натурально задыхаясь от предательства, которое ебашит меня в тысячу раз больнее отбитых органов. Я безвольно роняю голову на грудь, позволяя свесившейся чёлке полностью скрыть и лицо, и, сука, выступившие слёзы. Я просто не хочу этого слышать. Не хочу! Я, блять, физически этого не вынесу. Я сжимаюсь на этом кожаном кресле и не верю… я просто ломаюсь, отказываясь поверить, что Серёжа — мой Серёжа, который прятал меня в своих объятиях, оберегал мои травмы и перерезал людям сухожилия за один только взгляд на меня — сейчас стоит в двух долбаных метрах и говорит обо мне вот… так. Как о пустом, ничего не стоящем куске мяса, ради которого он не пошевелит даже пальцем. Я почти нащупываю эту спасительную кнопку отключения, пытаясь снова провалиться и утонуть в милосердной чёрной жиже, чтобы не слышать и не видеть всего этого дерьма, но меня жёстоко выдергивают обратно в реальность обжигающим хлопком по щеке. А уже в следующую секунду к моему виску вплотную прижимается дуло пистолета. — Ну как же так… — фальшиво, с наигранным разочарованием тянет седой выблядок прямо над моим ухом, взводя курок. — Ты же так трепетно о нём заботился. Защищал, одевал в шелка, в кино водил, в парке вчера за ручку держал… Разве тебе плевать, что я сейчас без зазрения совести вынесу этому милому мальчику мозги? Кого ты пытаешься наебать, Лазарев? Мы же оба понимаем, что ты за него сдохнуть готов. Я судорожно втягиваю воздух и сквозь мутную, едкую пелену слёз вскидываю взгляд на Серёжу. Я буквально, сука, мысленно перед ним на коленях стою! Я умоляю, я до рези в глазах мечтаю разглядеть на его лице ну хоть микроскопическую нотку ёбаного страха! Блять, да хотя б намёк поймать, хоть одну микросмену мимики, чтобы понять, что для него это блеф, просто гениальный мафиозный покер! Что я, блять, значу для него хоть что-то. Но эта ебаная скала просто стоит. Стоит, блять, посреди кабинета, неподвижный, как памятник самому себе. А потом он медленно возводит глаза к потолку, так тяжело и устало, словно мы тут все его смертельно заебали своей тупостью. Сквозь плотно сжатые зубы вырывается короткое ругательство — он цедит его тихо, а потом опускает взгляд обратно на Виктора. — Вить, я, по-твоему, совсем идиот? — его голос до того ровный и сухой, что у меня кожа начинает зудеть от ужаса. — Я же сразу понял, что на меня началась спланированная охота, когда нашёл этого ущербного хакера у себя под дверью. Думаешь, я так просто пустил бы первого встречного в свой дом? Мне нужно было выманить крысу, начавшую бунт… И, ух ты, поздравляю, ты-таки выманился, не выдержал паузы. План сработал. Я медленно… очень медленно опускаю остекленевший взгляд на свою грудь. Смотрю туда, ожидая увидеть огромное кровавое пятно, потому что мне кажется, что моё сердце только что разлетелось на миллиард микроскопических осколков, которые должны были пробить грудную клетку и брызнуть наружу. В башке образуется абсолютно парализующий вакуум. Я снова и снова отчаянно пытаюсь понять, что за дичь только что без запинки произнёс этот ебучий терминатор, но мой разум раз за разом спотыкается, намертво цепляясь за одно словосочетание. «Ущербный хакер». Мой мозг просто отказывается это обрабатывать. Система рушится, выдаёт фатальную ошибку, стирает файлы. Я не верю. Я просто, сука, не верю. — С… Серёж… ты… что?.. — до ужаса жалобно и сломанно выдыхаю я. Голос, сука, звучит, как битое стекло. И только услышав себя со стороны, до меня доходит, что я только что впервые… впервые за всё это время назвал этого человека вслух просто по имени ему в лицо. Не Лазарев, как я привык, и не показушный Папочка. Серёжа. Все наши гребаные уютные завтраки… долгие посиделки с горячим кофе на его кухне… моё лицо, уткнувшееся в его шею, и эти такие важные, тихие обнимашки перед плазмой по вечерам, когда я спасался у него под боком от всего мира… это же не могло быть ёбаной выверенной спецоперацией! Это всё не могло быть просто хладнокровной ложью ради того, чтобы выманить каких-то конкурентов из крысиных нор! Не могло! Сука, просто не могло! Лазарев наконец-то переводит свой блядский взгляд с Виктора на меня, и уголок его идеальных губ медленно кривится в усмешке. Ленивой и абсолютно равнодушной. — Сладкий, ты чего сырость-то развёл? — его голос звучит почти ласково, но глаза остаются вымороженными и пустыми, словно он смотрит на кусок картона, а не на живого человека с приставленным к голове стволом. — Ты правда думал, что я к тебе что-то чувствую? Ты такой милый, ей-богу. Во что я должен был влюбиться-то, а? В дёрганого затворника, который в истерике шарахается от чужих рук? Я-то ждал, что ты сразу начнёшь светиться повсюду, прожигать мои деньги и привлекать к себе внимание, но ты не горел желанием выползать из своей норы… Пришлось чуть подтолкнуть и усложнить долбаный путь. Я же даже не особо скрывал своего к тебе отношения, Вань. Бамс, нахуй. Мои ёбаные розовые очки только что с оглушительным звоном разбились стёклами внутрь. Прямо мне в глаза. Сука, Виктор. Старый, конченый ты ублюдок, пальни мне в висок прямо сейчас, я тебя умоляю всем, что у меня осталось. Просто нажми на этот ебучий курок, потому что я не выдержу этого дерьма. Мне сейчас ломают не рёбра. Мне в прямом эфире дробят хребет. В отбитой голове, словно на ускоренной перемотке, начинают бешено мелькать все эти прошедшие месяцы. Но теперь — уже без этого ебаного, слепого флёра безопасности, которым я сам же себя укрыл от реальности. Когда я первый раз дрогнул и потёк? Когда он выломал тому чуваку запястье на входе в особняк. Блять… Какой же я сказочный долбоёб! Я же сам тогда краем глаза видел, что после этого кровавого шоу личную охрану Сережи пропустили внутрь абсолютно спокойно! До меня же тогда ещё дошло, что это была спланированная акция, чтобы отвлечь внимание и дать мне возможность сделать свою, сука, работу! Это не защита моей сраной чести была. Это была просто тактическая зачистка коридора. А то, как он вечно хмурился на каждый мой унылый отчёт о проведённом за кодом дне? Да он нихуя не переживал, что я спрятался в четырёх стенах и трачу свою молодость впустую! Он злился. Бесился, блять, от того, что я не реагирую на прикормку, не выползаю светить мордашкой в люди и его дорогой план по выманиванию крысы тупо трещит по швам. Ему пришлось лично таскать меня за шкварник по паркам, кормить сахарной ватой и сажать на колени не от большой любви, а просто чтобы выстроить рабочую мишень. А то, как он меня приручал… Сука… меня просто сворачивает пополам от этой правды. Он же реально, капля за каплей, позволял мне себя трогать, гладить, опираться о свои плечи только для того, чтобы бдительность усыпить. Чтобы привязать к себе. Как ебаную дикую собаку с помойки! Это была обыкновенная дрессировка. Выманил куском потеплее, показал мнимую безопасность, дал облизать руку, чтобы глупая псина слепо и преданно легла под нож, когда хозяин скомандует «фас»! Даже эти его блядские пошлые шуточки, эти голодные взгляды, которыми он меня постоянно беспардонно раздевал каждый раз, когда я подворачивался ему под руку… Я в ужасе осознаю, как виртуозно я сам себе всё это перевернул и выкрутил. Блять. А ведь он и правда никогда, сука, не скрывал этого! Он с самой первой нашей встречи открыто заявлял, что заинтересован исключительно в моём теле. Он же ни разу, ни единого грёбаного раза не проявил ко мне интерес без этого скользкого сексуального подтекста! Все эти его «приятный вид», «ебался бы иначе», «мастер-класс по стонам»… Я, как последний дегенерат, принимал это за зарождающиеся чувства, за какую-то извращённую, но заботу, а он просто с самого начала оценивал товар! Мой паникующий мозг пытается откопать хоть какой-то спасительный файл в судорожной попытке спасти остатки моего рассыпающегося мира. Он лихорадочно подкидывает мне ту кровавую сцену на втором приёме. Тот момент, когда Серёжа от одного только вида чужой руки на моём плече слетел с катушек, впечатал бугая в стол и пригвоздил его ладонь ножом к дубовой столешнице. Ведь он сделал это от неконтролируемой злости за меня! Он защищал меня! Он ревновал! Но следом за этим, словно контрольный выстрел в затылок, всплывает и всё остальное. Его низкий рык над воющим от боли и истекающим кровью мужиком: «Никто не трогает моё имущество». И м у щ е с т в о. Вот кем я был для него все эти долгие недели. Обыкновенной вещью. Дорогой, полезной игрушкой, портить которую запрещено всем, кроме самого хозяина. Ты ведь не позволишь левому прохожему пинать твой новенький, начищенный до блеска спорткар, верно? Но это, сука, нихуя не значит, что ты любишь этот кусок железа как человека! Ты просто охраняешь свою, блять, собственность! И я сижу, примотанный скотчем к этому мягкому офисному креслу, задыхаясь от рвущих грудную клетку рыданий, и понимаю, насколько же я конченый. Насколько я, как самый распоследний в мире долбоёб, добровольно закрывал глаза на все эти светящиеся красные флаги! Я так отчаянно, так дико и жалко хотел верить, что в этом жестоком мире хоть кому-то на меня не похуй! Что кто-то может обнимать меня по вечерам на диване просто потому, что я ему нужен. Я сам придумал себе эту сказку, сам натянул эти розовые очки и сам же теперь захлёбываюсь их осколками, которые Лазарев одним ленивым щелчком вогнал мне прямо в душу. Сквозь давящую вату в ушах прорывается холодный, до омерзения деловой тон Лазарева. Тот самый голос, которым он обычно обсуждал сводки котировок за утренним американо. — Если эта жалкая попытка шантажа — это всё, для чего ты меня позвал, то давай заканчивать, — ровно и скучающе произносит эта ледяная скала. — Моё время, знаешь ли, денег стоит, и тратить его на спектакли с привязанными шлюхами мне удовольствия не доставляет. Можешь сам пацану бошку снести, чтобы не мучился, могу я. Только вот ты, Вить, за попытку предательства всё равно уже не жилец. Резкий, безошибочно узнаваемый металлический лязг затвора бьёт по оголённым нервам. Я с нечеловеческим трудом вскидываю тяжелую голову, судорожно смаргивая горячую пелену слёз, фокусирую взгляд и просто цепенею окончательно. Прямо в меня смотрит тёмная дыра пистолета. И держит этот ствол… мой Серёжа. Твёрдой, абсолютно недрогнувшей здоровой рукой он хладнокровно направляет пушку ровнёхонько так мне, блять, прямо в лоб. И в этот момент меня вдруг отпускает. У меня внутри не осталось ни единой ебучей капли того первобытного страха смерти, который годами заставлял меня бежать и прятаться. Вместо него зияет какая-то ебаная чёрная дыра. Я больше не боюсь смерти. Я о ней, блять, мечтаю. Я искренне хочу, чтобы он сейчас нажал на этот ёбаный курок и всадил в меня пулю. Потому что внутри всё горит, рвётся и кровоточит с такой невыносимой агонией от его предательства, что мгновенное забытьё от свинца в черепе кажется сейчас единственной желанной анестезией. Давай, Серёж. Доведи свой идеальный план до конца, просто завали меня прямо тут, и пусть этот проклятый карнавал боли наконец-то остановится. А вот седовласый старик за моей спиной явно теряет всю свою лощёную спесь. Я физически чувствую, как его рука с пистолетом, плотно прижатым к моему виску, вздрагивает. Этот мудак, кажется, впадает в полнейший ахуй. Ха. Добро пожаловать в мою жизнь, дядь Вить. Я тоже был в ахуе из-за Лазарева слишком часто. Но я его понимаю, наверное. Ведь вся его гениальная криминальная многоходовочка только что с оглушительным треском пошла по пизде. Он же, сука, всё ставил на этот рычаг давления! Был железобетонно уверен, что тощий хакер на стуле — это единственная ахиллесова пята непробиваемого босса синдиката, а этот босс сам зарядил ствол, чтобы избавиться от проблемы. Мой палач явно растерян, его хвалёный контроль даёт трещину, но он всё равно судорожно пытается вцепиться в ускользающий от него план. — Блефуешь, — злобно и уже не так уверенно цедит Виктор, переводя ствол на Серёжу, словно пытаясь так компенсировать свой треснувший авторитет. — Думаешь, я куплюсь на этот дешёвый театр, Лазарев? Кого ты лечишь?! Не выстрелишь ты в него. Этот ебаный мудак лишь устало, почти со скукой прикрывает глаза, словно его всё это уже просто пиздец как утомило. Ни один мускул на его лице не дрогнул в ответ на отчаянный лай Виктора. Ствол в его вытянутой руке остаётся абсолютно неподвижным и нацеленным мне чётко между бровей. — Ты так ничего и не понял, старый ты идиот, — снисходительно, почти с жалостью выдыхает Серёжа. — Я. Никогда. Не блефую. А дальше не было никаких медленных киношных пауз. Никаких красивых спасений или финальных речей. Только ослепительная, выжигающая сетчатку вспышка пламени из чёрного дула прямо перед моими глазами. БАМ! Оглушительный грохот выстрела взорвал тесное пространство кабинета. Воздух моментально спрессовался, ударив по лицу обжигающей волной пороховых газов и чего-то влажного, брызнувшего на мою щеку. Я даже не успел зажмуриться. Не успел понять, моё ли это лицо сейчас разнесло на куски, или это мозг просто выключил рецепторы боли. Весь этот продажный, сломанный мир с его мафиозными интригами, фальшивыми нежностями и растоптанными иллюзиями просто взял и схлопнулся для меня в одну секунду. Свинец. Запах палёного металла. Моё сознание стремительно заскользило в непроглядную бездну. И единственная… последняя, сука, до слёз жалкая и нелепая мысль, которая успела промелькнуть в моей угасающей, разорванной на атомы башке перед полным отключением, была до пизды чёткой: «Надеюсь, хоть к Эмилии он был привязан по-настоящему». А следом — только мёртвая темнота.