Universe in you

Кроули никогда не интересовали близкие отношения людей и то что происходило вокруг него. Его интересовало лишь бескрайнее небо: там, где звезды рассыпались ковром по бескрайней синеве ночного неба, то где неизведанные планеты таили свою красоту от глаз обывателей, где далекие-далёкие галактики являли свое величие сквозь безвременье. Ему всегда казалось, что он говорит с ними, и что они слышат его, хоть и остаются молчаливыми. Будучи ребёнком он задавал им вопросы об устройстве мироздания, о том, есть ли там жизнь и фантазировал о смешных зелёных человечках, танцующих на планете размером с головку булавки. Но он вырос, а мечты о звёздах никуда не девались, они становились только реальнее и даже осязаемыми. Имея светлую голову он поступил в Оксфорд, туда где считалось была лучшая астрофизика. И там, наконец, он почувствовал свободу. Общежитие было приемлемым, а он работал усердно. Там и начал обрастает связями, знакомствами, кто-то мог даже назвать его другом. Впрочем, это его абсолютно не интересовало, как он сам заявлял. Хотя, в глубине души, привязывался к людям куда чаще и плотнее, чем мог признаться даже самому себе. Темой его курсовой были изменения небесных тел, темой дипломной научной работы Альфа Центавра, он был одержим ею с раннего детства, с того момента как отец, военный, подарил ему телескоп, желая научить сына ориентироваться по звёздам. И Кроули нашёл, да, не сразу, но нашёл планету, которая шептала ему ответы охотнее, чем другие. Уже гораздо позже,  после аспирантских и докторских он нашёл это. Планета прошептала ему свои тайны, а он был молчаливым летописцем этих секретов. Впрочем, затворником Кроули нельзя было назвать, он любил хорошую музыку, одно солодовый виски и рок группы. И этого хватало чтобы обзаводиться отношениями, однако, это было сложно. Постоянные бессонные ночи проведённые в обсерватории или за очередной научной работой отталкивали девушек, даже несмотря на его красивую мордашку. Кроули, впрочем, позже понял что нравятся ему не только девушки и планеты, мужчины тоже стали восприниматься не только как товарищи и коллеги. Был даже какой-то опыт, который никак не афишировать и привёл к разрыву и несколько дней пьянствования. После тридцати время ускорилось, открытия, поездки, туры, он даже преподавал в университете. Старался по крайней мере и там, смотря с кафедры на молодых студентов, Кроули стал понимать, что время утекает быстрее чем он может себе представить. Юные, гибкие умы в которые он методично и бойко вбивал знания и аксиомы, заставили его сомневаться в собственной вечности. И это осознание, этот этап взросления помог ему снова. Книга. Его слова напечатанные на бумаге, отображенные в истории человечества. И он написал. Писал долго, собирая все стороны мироздания и отображается их на шелковых листах а4. Страх подстегивал его работать быстрее, качественное, дать людям толчок, интерес к науке, объединить людей. И у него это получилось. «Большой сборник Астрофизики» или, как называл ее Кроули, красуясь перед студентами, повесть «О чем говорят звезды». Ученики этого не понимали, но они уже были частью этого. А Кроули хотел больше. В тот день, пасмурный, но не дождливый, что уже было редкостью для Лондона, Кроули оказался по делам в Сохо. Он искал подходящее жилье. Просторную квартиру с видом на город и тихие улочки с магазинчиками и аутентичными пабами. В старой квартире его ждали работы студентов, недописанная статья о замеченном им новом пятне на шелке галактики, но Кроули прогуливался так, словно времени еще много. На углу, в переулке, ему попался светлый магазинчик. «Fell bookshop» и он, не раздумывая и минуты, толкнул дверь, попадая в светлое, уютное помещение. Тут было тепло и пахло чем-то, что напоминало какао. Продавец стоял к нему спиной, уткнувшись в книжку, которая идеально помещалась в его ладонь. – Простите, вы мне не поможете? – Спросил Кроули, на мгновение растерявшись, он огляделся еще раз. – Я проходил мимо, и..может у вас есть книги по астрофизике? Лицо продавца на мгновение изменилось от приветливой улыбки до небольшого замешательства. – Астрофизике? – Переспросил мужчина и взглянул на старика, сидящего за прилавком, так же уткнувшегося в книгу. – Терик? У нас есть книги по Астрофизике? Дел перевернул страницу, смочив перед этим пальцы слюной и указал куда-то вглубь. – Там, после садовничества, напротив философии. – Усмехнулся пожилой мужчина, его видимо забавляла такая расстановка товаров и вероятно, он сам занимался ею. Блондин улыбнулся и пригласил Кроули жестом преследовать за ним. Долговязый мужчина двинулся следом стараясь не задеть стеллаж с книгами по готовке и мысленно поражаюсь тому, как этот пухловатый и кажущийся совсем неуклюжим человеком, ловко лакированный среди полок. Наклонившись, он вытащил одну. Кроули сразу ее узнал, его обложка, с изображением Центавра Проксима. – Вот…– Блондин неловко улыбнулся, протягивая Кроули книгу. – Астрофизика для каждого. Когда он заметил нерешительность Кроули и отдёрнул книгу, профессор поспешил остановить его. – Я бы охотно купил ее, только, – Взгляд за оправой роговых очков скользнул на книгу которую теперь продавец прижимал к себе. – Это я её написал. Глаза мужчины округлились, рот приоткрылся в изумлении и его взгляд упал на обложку. – О, о, у нас есть еще одна. – Мужчина от которого пахло какао и корицей, наклонился достать еще одну. Которая привлекла взгляд профессора куда больше. Он знал эту книгу, стоило лишь скользнуть по автору. – Я возьму. – Перебил Кроули, принимая книгу из рук продавца, он протянул двадцать фунтов смятых в кармане чёрного пальто и вышел, исчезая в лучах солнца, которому наконец удалось пробиться сквозь лондонские облака, которые так любили описывать поэты. Он поспешил вверх, к Четфилд стрит, когда его окликнули. Это бы тот самый продавец, все еще прижимающий к своей широкой груди его книгу. – Вы не дадите мне автограф? – Робко, с какой-то надеждой спросил блондин и смущённо добавил. – И ваш номер, чтобы я мог пригласить вас на ужин. Продавец книг что-то забормотал, а в сердце Кроули что-то стянуть, именно так он представлял как стягивает чёрная дыра. И Кроули улыбнулся, по-мальчишечьи, почти нелепо, дразняще. – Не дам. – Кроули взглянул как искорка надежды почти погасла, как звезда. – Я подожду. Испытующая, лёгкая полуулыбка тронула его губы, пробный шар запущенный неосознанно, и на лице продавца расцветает такая же, только ярче, легче, словно что-то щёлкнуло, встало на место. Облегчение. Неподдельная, обезоруживающая радость. Кроули давно не видел такого чистого, лишённого подтекста отклика, словно перед ним на секунду приоткрыли дверь в чужую, тёплую вселенную. Ждать пришлось недолго, он только небрежно накинул своё белое пальто, ткань легла на плечи уютной тяжестью, и отдал короткое распоряжение старику сухое, но без прежней колкости. Кроули шёл рядом, вверх по мостовой, выщербленный камень которой ещё хранил ночную сырость. Шаг в шаг, плечо к плечу. С этим смелым, чудны́м человеком, от которого веяло чем-то почти забытым: то ли простодушием, то ли глупостью, то ли странной, нелепой формой мудрости. Воздух между ними дрожал от неловкости такого спонтанного свидания, но молчание не давило. Оно звенело, как натянутая струна, готовая вот-вот зазвучать. И Кроули, вопреки обыкновению, не спешил его обрывать, он вдруг поймал себя на мысли, что ему просто интересно, куда выведет эта дневная прогулка. Это был бар, за стойкой стояли две женщины, но Кроули было никакого до них дела. Блондина звали Азирафель, Кроули показалось имя до странного интересным, его мозг ученого питал слабость ко всему, что выбивается из привычной картины мира. Обычно старающийся настраивал любое взаимодействие с кем бы то ни было Кроули, вдруг понял что уходить он не хочет, а наоборот. Беседа располагала к себе, он задавал вопросы и так узнавал интересующие его детали. Мистер Фелл был коренным жителем Лондона, а книжный передаваться из поколения в поколение вместе с еще несколькими помещениями вдоль по улице. До этого, Кроули, чувствовавший себя обычно Сатурном, способным только отталкивать от себя другие объекты, совсем не хотел чтобы это происходило. Наоборот, хотелось заинтересовать, понравиться, запомнится. И казалось, у него получалось. Впрочем, в обратную сторону это тоже работало и Кроули сам притягивался к владельцу книжного. И это новое состояние его души было новым, но таким знакомым, как будто Космос оказался рядом, намного ближе чем он думал. Азирафель стал тем космосом, до которого можно дотянуться рукой, стал небесным телом которое можно изучить, понять, коснуться. Кроули никогда не был поэтом, но Азирафель был солнцем дарящим всему живому тепло. Он был добрым, прощающим, по четвергам организовывал для детей из пристав чтения, принимал участие в волонтерских движениях и жил свою тихую, размеренную жизнь в центре Сохо. Время в его книжном текло иначе, густо, как мёд, и так же сладко. Кроули, привыкший измерять жизнь периодами полураспада сверхновых и парсеками, вдруг обнаружил себя застрявшим в янтаре обыкновенного вторника. Солнце падало сквозь пыльное стекло витрины на стопки древних фолиантов, и Азирафель, склонив голову, осторожно вправлял выпавшую страницу в переплёт, едва касаясь пальцами пожелтевшей бумаги, так, словно это был не истрёпанный томик забытого поэта, а драгоценный телескоп, поймавший свет давно умершей звезды. Кроули смотрел и молчал. В этой тишине, нарушаемой только шорохом страниц да тиканьем старинных часов, ему чудилась музыка сфер, наконец-то различимая без сложных приборов.  Прозвище ангел прицепилось к нему не сразу, а только на третий год их отношений, когда какая-то мисс из детского приюта, куда Азирафель привёл Кроули чтобы тот рассказал что-то о солнечной системе. И профессор оценил это, сначала усмешкой, потом легким подколом и вот, он не заметил как сам для себя стал называть его так. Впрочем, это было даже мило. Постепенно вечера в обсерватории, полные холодного одиночества и бесконечного ожидания сигнала, сменились долгими ужинами в просторной квартире над книжным. Заднее помещение, заставленное коробками и старой мебелью, стало их маленькой вселенной. Там, в неровном круге света от лампы под пыльным абажуром, они пили какао, Азирафель всегда добавлял в свою кружку непозволительно много сливок. Кроули следил за движением ложки, за тем, как белые полосы, чем-то похожие на облака, растворяются в тёмной гуще, и ловил себя на мысли, что этот процесс завораживает его ничуть не меньше, чем коллапс звёздного ядра. Иногда Азирафель засыпал прямо там, над раскрытой рукописью, подсвеченной закладкой-лупой, и его дыхание становилось ровным и тёплым, как экваториальное течение. Кроули ловил себя на том, что неосознанно подстраивает ритм своего дыхания под этот звук, синхронизируя два небесных тела, сошедших с орбит ради общего барицентра. Однажды, во время затяжного августовского звездопада, Кроули вместо того, чтобы уехать в поле с оборудованием, остался на старой, просевшей крыше книжного. Они лежали на пледе: Азирафель, жмурясь от восторга, считал падающие метеоры, а Кроули объяснял, что это всего лишь пылевые частицы, сгорающие в атмосфере, просто космический мусор. Но когда метеорный поток достиг пика и небо прочертили десятки серебряных нитей, он осёкся. Потому что Азирафель тихо ахнул и до боли сжал его запястье: тёплое, живое, совершенно не нуждающееся в спектральном анализе. И Кроули вдруг понял, что может не знать точной плотности потока и угла входа в атмосферу. Что ему достаточно вот этого: чужого восторга, отражающегося в расширенных зрачках, как свет далёкого квазара. Но чем сильнее Кроули влюблялся, чем глубже он падал в эту пропасть, тем тише становились голоса звёзд и галактик, они больше не звали, не говорили ему о своих секретах. И Кроули, с необычайной лёгкостью, стал их отпускать. Впрочем, они больше не были ему нужны, у него наконец появился человек, готовый его слушать и отвечать на его вопросы. Азирафель не был физиком и мало что понимал в небесных телах, но зато он понимал Кроули, понимал его жажду неизвестного, жажду коснуться настолько великого вещества, что он не мог его винить. Мог только поддержать. Он впрочем это и делал подтверждая свое ласковое прозвище "ангел" принося эспрессо и чиабатту с ростбифом в обсерваторию. И вся его забота, вся его одухотворенность, стала для Кроули его маленькой вселенной.