Borrowed Midnight

      На часах почти полночь, когда раздражение мешается с усталостью. Бит не получается, слова не ложатся, голова кипит и одновременно фонит белым шумом. Свет — приглушённый, для создания хоть какой-то атмосферы, но даже это не помогает. Когда дверь открывается, Мартин сидит на диване, развалившись на нём если не живым трупом, то его первоклассной пародией точно.              — Домой собираемся или ты и дальше будешь мучить себя?              Дверной щелчок отделяет небольшое помещение от внешнего шума, который отсутствует в поздний час, но даже его Эдвардс слышит спустя весь бесполезный день, проведённый в студии. Джеймс проходит к раскрытому лаптопу и поверхностно смотрит на заметки текста для новой песни. Слушать намётки мелодии даже не пытается, потому что весь вид заёбанного лидера гласит о том, что день проведён впустую.              Мартин смотрит на него снизу вверх и сам не знает, чего ждёт. Слова поддержки — слишком очевидно и ожидаемо со стороны Джеймса. Тот и сам понимает, что это лишнее, когда продуктивность опустилась на ноль. Парад планет не играет на руку, как и вся эта астрономическая хуйня с её звёздами и кометами. Остаётся только подойти ближе и встать между устало расставленных ног.              — Всё через жопу, бесит, — можно было бы оскалиться, но настроения нет даже на это. К чему лишняя трата сил и энергии, которые надо оставить хотя бы для возвращения домой.              — Завтра новый день, что-нибудь придумаем, — Чжао толкает своим коленом бедро лидера. До неприличия простое движение, чтобы немного взбодрить. — Давай, вставай.              Молчание снова ложится на коробку из четырёх стен с саундтреком из кондиционера, охлаждающих систем и отдалённого редкого писка охранной системы. Мартин устало вздыхает и запрокидывает голову назад на спинку дивана. Как бы не развалиться от разрушения ебучего сознания, расплющенного от расстройства на самого себя. Казалось бы, с кем не бывает — кто не сталкивается с отсутствием вдохновения. Живой организм — не машина для бесконечного создания контента и музыки. Только вот время ещё не то, чтобы споткнуться на карьерной лестнице и полететь кубарём вниз. Вот именно это и раздражает.              Успокаивает только знакомый вес на собственных бёдрах. Знакомое тело, прильнувшее ближе. Нарастающее тепло, согревающее разбитый разум. Руки локтями опускаются на плечи, а ладони жестом омовения — почти благословенного и очищающего, — ложатся плашмя на лицо. Аккуратно и легко, почти неощутимо, — так чтобы соприкасаться только косточками и мышцами. Ведут вверх, словно снимая прозрачную вуаль разросшегося негатива. Пальцы зарываются в мягкие светлые волосы и зачёсывают их назад, к затылку, открывая лицо целиком для взора.              — Устал.              Джеймс не спрашивает. Констатирует и так ясный факт. Не выражает сожаления. Не добавляет уныния. Прислоняет ладони по контуру лица и мягко гладит большими пальцами по скулам. Смотрит спокойно своими тёмными глазами, и в этом взрослом принятии и понимании хочется раствориться. Поддаться тому, как мирно ощущается момент рядом с человеком, который пришёл за ним в столь поздний час, а не отправился сопроводителем с младшими.              Голова не опускается — падает лбом на плечо хёна. Никогда не хотелось показывать свою слабость, особенно такую — от чувства растерянности и разочарования в себе. Но осознание, что даже такое является принятым, а не оттолкнутым — делает дыхание равномернее.              Ладони опускаются по обе стороны от шеи. Указательные и средние массажными движениями надавливают сзади. Мышцы напряжены от многочасового сидения за лаптопом в положении крючка, и круговые по шейным позвонкам немного, но заставляют расслабиться.              За такое хочется отблагодарить. Не быть только принимающим ласку и заботу, но и самому проявить что-то в ответ. Губы прислоняются к открытому участку шеи над воротником футболки — к горячей коже, к прощупываемому пульсу под ней. Прикосновение — лилейно-нежное, не подразумевающее то, что распаляется внутри. Но как же поддаётся корпусом тело напротив, буквально соскальзывая ниже по бёдрам.              — Пошли, пока не поздно, — шепчет над ухом знакомый голос, но то, что он уже сорван на хрип, совсем не помогает.              Прикосновения — нарастающие поцелуи. Они поднимаются выше по линии шеи нарочно влажными следами. Не пропускают ни одного миллиметра свободной кожи. Задерживаются у челюсти и уходят под ухо, где каждая точка — особенно тонкая. Их обязательно надо лизнуть языком целиком, чтобы услышать прерывистый выдох и ощутить вздрагивание всего тела.              Внешне держится, а дыхание сбивается. Внешне держится, а нижняя часть корпуса плавно качается. Неосознанно или инстинктивно пытается добиться большего этими притираниями сквозь одежду. Пока ещё спокойным лицом делает вид, что всё под контролем и могут уйти домой. Пальцами продолжает держаться за шею так, словно она — спасательный трос, по которому можно выбраться из бушующего океана. Нельзя.              Губы не впиваются — они сильнее размыкают желанный рот и углубляют поцелуй. Языком находят чужой и обмениваются слюной — сладкой после пары энергетиков и заварного крема — опять где-то сахарозы перед сном достал. Руки наконец находят нужный темп — одна ложится ладонью под челюстью и держит в нужном наклоне. Чтобы было глубже. Чтобы слизать каждый сбивающийся выдох — как доказательство того, что тело млеет только от него.              — Марти, пошли домой, — на выдохе шепчет Джеймс, кое-как отрываясь от мучающих его губ.              Не сейчас — это не озвучивается. Потому что уже обоим нужны не слова, которыми они будут врать друг другу, а только близость и эти окружающие четыре стены, отделяющие их от внешнего мира. Диван, проминающийся от того, как на него укладывают спиной. Даже этот приглушённый свет раздражает меньше, чем до этого, — так легче раздевать тело, своей горячей наготой сводящее с ума. Мартин тут же накрывает Джеймса собой — уже ставшим привычным между ними жестом, — раздвигая его колени. Меньше пространства от кожи до ещё не снятой одежды — и подрагивающие пальцы тянутся к худи в попытке за него ухватиться. Взять за запястье — прикоснуться губами к каждой подушечке, к каждой костяшке, к раскрытой ладони, — только на мгновение позволяя перевести дыхание. Момент нежности, которая всегда шла бок о бок с чувством голода и собственничества по отношению к этому человеку. К тому, кто с расстояния смотрит с неприкрытой заботой и гордостью, а наедине — с открытым вожделением и откровенными просьбами.              Мартин отчётливо помнит даже не само время, а момент, когда раскрыл свою душу. Когда с ещё тогда смущением, но уверенностью в голосе выплёскивал на хёна свои переживания и чувства. Помнит, как Джеймс с растерянностью посмотрел на него, ещё пытаясь списать всё на подростковую наивность и гормоны. Помнит, как поддался ему навстречу, потому что волна злости так и штормила доказать свои намерения. Помнит, как тот замешкался и попытался сохранить дистанцию для приличия, как упирался руками в грудь. А потом всё перемешалось — узкая прихожая их общежития, стучащие во входную дверь забытые младшие, стена за спиной хёна и его податливые в поцелуе губы.              Сейчас же это всё в прошлом. Неловкий фундамент, послуживший основой для более устойчивой постройки. С тех пор прошло не так много времени, чтобы говорить о вечной верности и огне с водой, через которые они прошли, — но это никак и не помешало бы. Мартин горел изнутри долго — упорно тонул в процессе становления группы. И благодарил раскинутые по столу кости вселенной, что свели его в проект именно с тем, на ком взгляд задерживался ещё во время треннингов.              Момент робких воспоминаний отвлекает от возлюбленного, и этим пытаются воспользоваться. Да хер там плавал — Эдвардс вообще не любит передавать свою роль в такие минуты. Видеть под собой вытянувшегося и вздрагивающего от каждого движения хёна — вот оно, то самое, что от широкой ребяческой улыбки для камер оставляет только горящий желанием взгляд. Губы уже без стеснения скользят по обнажённой коже. На шее и ключицах — никаких отметок и засосов, — а так хочется увидеть на чуть загорелой коже багровый след. Ниже — делай, что душе угодно, хоть метки зубов лиловой россыпью оставляй. А душа требует — требует сомкнуть челюсть на грудных мышцах и рёбрах. Почти припечатать вздрагивающее тело обратно к дивану, когда язык широко проводит по линии живота. Ладонями удерживать за бока, чтобы не пытался ёрзать и выкручиваться, когда движения опускаются. Пускай пока прикрывает лицо предплечьями — он всегда теряется от первых ощущений, когда горячий рот накрывает минетом.              Голос Джеймса узнаётся во всех записях. Но слышать его сбитым и хриплым именно в таком исполнении — услада для разума. Это настолько прекрасно, что Мартин готов доводить его до оргазма одной лишь подготовкой. Намеренно издеваться над ним этой близостью без перехода в открытый секс. Хотя — нет. Во время секса — медленного и тягучего, когда не хочется задавать животный ритм, — Джеймс теряется не менее красиво. Неоднократно пытается ускорить процесс, то и дело подмахивает бёдрами и цепляется ладонями за поясницу лидера, чтобы впечатать в себя сильнее. Злится, когда желание не исполняется, и начинает кусаться — второй уровень хёна, смущённого для принятия ласки в том исполнении, которое планирует Эдвардс. Каждая близость с Чжао срывает с себя напяленную ещё в юности маску. Будь послушным. Будь хорошим. Проявляй себя, но аккуратно. Нахуй эту аккуратность. Уж точно не с тем, кто не боится пламени в душе молодого лидера. Кто не погасит его, а уверенно примет. Хоть и будет какое-то время ломаться от стеснения.              Держать презервативы и смазку под рукой — почти первое правило для подростков. Необходимое правило — для тех, кто может сорваться где угодно и когда. Даже тройка младших больше не шугается, если из ванной комнаты доносится не удержанный стон. Распевается, да, голос проверяет, — реагируют на один лад, как на что-то естественное. Ибо нехер иногда лишний раз лезть к хёну со своими объятиями — особенно, когда лидер смотрит и без того слишком тяжело.              Краем глаза заметить попытку совладать со своей дрожью и подтянуть согнутое колено выше по корпусу — на самые рёбра, чтобы бедро почти обхватило спину. Мартин обожает, когда Джеймс теряет контроль и всё равно жмёт ближе. Тянет на себя всем, чем только может шевелить. Глаза без очков и без линз — закатываются под полуопущенным векам. Лицо — слишком открытое в своей искренности и возбуждении. Но всё равно наощупь цепляется. Пальцами за талию, скользя на поясницу и к лопаткам выше, одним бедром за корпус, второе — откидывая в сторону, почти с дивана на пол. Нет-нет, держись крепче, — Эдвардс лишь сильнее заводится, ощущая тесность не только в проникновении в тело, но и вокруг себя.              Такой Джеймс — на грани совладания с собой и поддающийся бёдрами навстречу, — только для него. Уплывающий в неконтролируемое удовольствие и страсть. С читаемым «забери меня» в каждом движении. В эти моменты Мартин даже не всегда приближается. Наоборот, выпрямляется, почти садится меж широко разведённых ног, что настойчиво тянут к себе, и любуется. Отпечатывает в памяти силуэт натянутого тела. Хочет ещё больше увидеть до чего доводит — и получает. Кончиками пальцев по тонкой коже на выпирающей тазобедренной — выше, к животу, — наблюдая за частым сокращением мышц. Как срывается почти болезненный стон в своём совершенстве — от лёгкого прикосновения нежности в момент необузданной страсти. Пока ощущает внутри тяжёлые короткие толчки.              По первости Мартина сносило. Выносило. Он словно боялся, что их близость украдут, поэтому действовал по-животному жадно. Это всё так же было горячо и невыносимо, на ответных чувствах и влечении. Но со временем это обратилось более глубоким чувством — желанием не просто потрахаться и снять напряжение. А сделать из этого самый незабываемый момент. Каждый раз. Доводя обоих до состояния, когда даже прикрыться нечем. Только на голых и искренних ощущениях, когда не контролируешь вообще ничего. Один раз попробовал — замедлился почти на самом пике, — и больше не смог жить без созерцания хёна в его удивлённой слабости и открытости. Ох уж эта романтика в юном мозгу. Как хорошо, что разбавилась несдержанным подростковым максимализмом.              Если дать намёк на приближение — Джеймс только охотно примет это. Обхватит вторым бедром за талию и больше не выпустит из объятий. Вбиваться в его тело при такой близости — то ещё искусство, но на этот неудобный факт становится серо-буро-малиново. Потому что сейчас хён только лежит и ломается от ритма глубоких толчков. Выгибается в спине, когда от малейшего движения меняется угол проникновения. Метается по поверхности сидений — послушный и расплавленный. Принимающий любовь почти со святого позволения. Но когда Мартин накрывает его своим весом — всё.              Это не вовлечение в игру — это самая настоящая терпеливая жадность. Прохладные тонкие ладони — контрастом на распаренной коже. Надавливают пальцами по ключицам, вдоль плечевых костей, обратно на грудь — вот тут Джеймс даже задерживается. Наслаждается ощущением широких мышц, получая от этого отдельное удовольствие. Казалось бы, приходит в себя, как после укола адреналина. Ненадолго. Потому что Мартин знает его тело слишком хорошо. И знает, как и где оно откликается лучше всего. Мышечная память — вещь хорошая, чтобы обхватить тонкую талию рукой и подтянуть к себе ближе. Выше, почти на согнутые бёдра. Чтобы Джеймса пробрало настолько сильной дрожью, что мысли о возвращении домой вылетели за один лишь качок. За одно глубокое движение навстречу, от которого ведёт уже не только тело и голос, но и разум.              Бёдра дрожат так сильно, что это распаляет новой волной. Новым голодом. Новой нежностью. Чувства мешаются и не умещаются. Чжао еле сдерживает дыхание, чтобы снова не выдать глухое мычание или искренний стон. Получается ровно на несколько толчков, потому что внутри снова припечатывает и прошивает почти насквозь. Ладони хватаются за любую поверхность — в желании остаться наплаву и не утонуть слишком быстро. Насладиться этим ещё немного. Видение этого срабатывает всегда почти одинаково. Джеймса ломает от того, как Мартин трахает его, — а Мартина ломает от того, как Джеймс отдаётся.              Лечь обратно сверху — заманчивое предложение, но не сейчас. Надо подхватить дрожащую ногу и поднять себе на плечо. Припасть губами к внутренней стороне бедра. Оставить бы на ней след — но это вернёт хёна в сознание, отвлечёт от ощущений того, как член проникает в его тело. Как снова и снова задевается сжатый узел, заставляя ловить себя на почти-крике. Мартин проводит плашмя языка по колену и кладёт вторую ладонь на живот Джеймса. Намеренно надавливает, чтобы ощущения ещё сильнее сбивали дыхание. Хорошо тебе? А я хочу сделать ещё лучше.              Чжао почти скулит, когда длинные пальцы смыкаются вокруг его члена, — влажного от смазки настолько, что на коже видны прозрачные следы. Глаза раскрываются только наполовину — одарить лидера уже не просто мутным взглядом, а отсутствующим. Как будто говоря в ответ — смотри, до чего довёл.              И Мартин смотрит. Смотрит и целует закинутое на плечо бедро. Хотелось бы губы — эти блядские пухлые губы, которые то растягиваются в жизни улыбкой, то кривятся глупой мимикой. Но слышать захлёбывающиеся попытки вздохнуть — гораздо приятнее. Вбиваться в поддающееся тело — послушное и подставленное, знакомое и изученное. Надрачивать и без того напряжённую плоть — размазывая предэякулят по всей длине и вторя каждой набухшей венке. Смотреть в тёмные расфокусированные глаза — и пытаться вложить в это всё одну единственную фразу. Люблю до безумия.              Когда Джеймс всё же сдаётся окончательно — когда разваливается от ускоряющегося темпа, — Мартин всё же опускается. Ловит объятиями — поперёк спины, под головой, — и прижимает к себе так сильно, что ощущает всю дрожь. Бёдра инстинктивно пытаются сжаться, закрыться, — но получается только вокруг крепкой талии напротив. Руки находят широкие плечи и спасающимся жестом обхватывают. Тело бьёт бесконтрольно — остаточной волной оргазма, от затылка до самых ступней. Он пытается совладать с дрожью, но это сложно, когда их близость ещё не закончена. Когда в тело продолжают проникать сбитым ритмом, утыкаясь лицом куда-то в висок.              Много не надо. Стоны на грани болезненности и удовольствия, тёплая вязкая влажность, уже размазанная между животами, желанные губы — сухие и горячие от частого дыхания, — пульсирующее принятие глубоко внутри. Этого всего хватает, чтобы оргазм накатил не слабее. Мартин содрогается и кончает, чувствуя, как его вжимают к себе сильнее. Как обхватывают за плечи и утягивают лечь на грудь, накрыть собой. Такому приглашению сложно противиться, особенно, когда тело ещё не до конца отошло от чувства эйфории. Может, именно такой эффект приходит под ЛСД? Тогда неудивительно, что любовь так часто сравнивают с наркотиком. Эдвардс обвивает Чжао руками и утыкается лицом тому под челюсть.              Дрожь уходит не сразу — как и резкая остаточная лёгкость в животе. Бёдра соскальзывают по бокам, и Мартин чувствует, как без их тепла холодеет поясница. Неприятно, но наверняка у Джеймса уже начало сводить ноги. Длинные пальцы зарываются на затылке. Ведут сквозь пряди влажных волос. Задумчиво накручивают вьющиеся локоны. Ладонью прижимаются к шее сзади.              — Домой поедем или останемся в студии? — хрипло отзывается голос сверху.              Мартин не закрывает глаза — щурится, отгоняя мысли о том, что в общежитии они будут спать по разным постелям, по разным комнатам. Хочется плюнуть на всё, вздохнуть и сильнее вжаться во вздымающуюся грудь напротив. Утопить в своей близости и утонуть там самому. Эдвардс приподнимается на локтях и смотрит в ещё мутные глаза. Да, Джеймс не против этого. Так легко считывается его согласие — ответное, доверчивое, идущее следом.              — Поедем, — отвечает Мартин и глубоко вздыхает.              Всё ещё цепляют сомнения — остаться бы здесь на ночь и не размыкать объятий. Похуй, душ есть этажом ниже, перекусить можно в ночной забегаловке на следующем перекрёстке. Остаться вдвоём, на этом узком диване, накрываясь украденным из лаунж зоны пледом. Звучит идеально, но дома ждут трое друзей, что и так долго сдерживались, чтобы не начать им названивать. На лице появляется усталая улыбка, когда рука смещается с шеи к лицу. Губы касаются кожи на тонком запястье и напоследок цепляют выступающие вены зубами.              Нет, Мартин никогда не насытится Джеймсом. Назад пути не будет даже при очень сильном желании. Они всё равно найдут способ остаться наедине хотя бы на пару часов.              А трое парней будут отвлекать стафф и менеджера до последнего момента.