Day’s only love

Кевин Дэй сидел на кухне, тупо уставившись на бутылку водки. На столешнице рядом грозно поблескивала клюшка для экси — новенькая, черная, с идеальным желобом. Бутылка была уже наполовину пуста. Кевин был наполовину преисполнен. — Вы — единственные, кто меня никогда не предавал, — торжественно сообщил он предметам. Голос его звучал подозрительно трезво для человека, который только что осилил пол-литра в гордом одиночестве. Клюшка молчала. Бутылка тоже. Но Кевину показалось, что они его понимают. Он поднялся, шатаясь, подошел к клюшке, взял ее за древко и… прижал к щеке. Как девушку. Как лучшую девушку в своей жизни. — У тебя идеальный хват, — прошептал он, проводя пальцами по ребристой рукоятке. — И ты никогда не скажешь, что я недостаточно хорош в постели. Кевин повернулся к бутылке, чтобы сказать ей что-то ласковое, но замер. Ему почудилось, что этикетка водки смотрит на него с укором. — Что? — спросил он у бутылки. Бутылка, разумеется, не ответила. Но Кевин услышал. Он услышал всё. — Ты ревнуешь? — прищурился он. — Серьёзно? Я только похвалил клюшку за хват, а ты уже дуешься? Он поставил бутылку вертикально, уперев её дном в стол, и она жалобно звякнула о столешницу. — Ах, вот как! — воскликнул Кевин. — Ты считаешь, что я уделяю ей больше внимания? А ты вспомни, сколько ночей мы провели вдвоём в Риме! Когда никто не верил, что Кевин Дэй ещё на что-то способен! Где была она? Не здесь! Она была в спортивной сумке, а ты — в моей руке! Клюшка, до этого момента лежавшая смирно, вдруг (по мнению Кевина) угрожающе блеснула желобом. — Ах, теперь она обиделась? — Кевин всплеснул руками. — Прекрасно! Просто прекрасно! Вы обе ведёте себя как… как истерички! Он схватил клюшку левой рукой, бутылку — правой и поднял их перед собой. — Послушайте меня обе. Я люблю вас. Обеих. По-разному, но одинаково сильно. Клюшка — ты моя страсть, моя игра, моя цель. Бутылка — ты моя терапия, моя тьма, моё честное «плевать». И если вы сейчас не перестанете гипотетически выяснять отношения, я… я уйду к Ники! Он перевёл взгляд с одной на другую, замер в трагической позе… икнул… и добавил уже тише: — Ники хотя бы не молчит драматично, его хрен заткнёшь. Кевин поставил бутылку и клюшку рядом, придвинул их друг к другу, как на танец. — А теперь миритесь, — скомандовал он. — Вы самые важные женщины в моей жизни. Я не позволю вам ссориться из-за такого нелепого повода. Он помолчал, наклонил голову набок и продолжил уже задушевным тоном: — Знаете, я только что понял одну важную вещь. Раньше я думал, что люблю спорт, в целом. Или ощущение победы. Или может даже ту девушку с трибун, которая махала мне дважды за сезон. Или Тею, в конце-то концов. Но нет. Он встал, вытянул клюшку перед собой, как шпагу, а левой рукой прижал бутылку к груди. Картина была величественной. И жалкой одновременно. — Я никогда и никого не любил так сильно, как вас двоих. Вы — моя семья. Моя единственная настоящая любовь. Слеза скатилась по его щеке и упала прямо на этикетку. — А теперь вы двое должны жить в мире, — сказал он, икнул и рухнул на пол с клюшкой в обнимку, бутылкой вместо подушки. Так Кевин Дэй и заснул — в позе эмбриона, облитый водкой, с отпечатком ребристого желоба на щеке и твёрдой уверенностью, что сегодня он уладил самый сложный любовный треугольник в своей жизни.

***

Мэтт Бойд заглянул на кухню первым, молча постоял на пороге, молча закрыл дверь и молча пошёл будить Нила и Эндрю. — Там… это… — Мэтт выразительно покрутил пальцем у виска. — В общем, Кевин. Нил Джостен спустился через пять минут с лицом человека, который уже всё видел, но надеялся, что больше не увидит ничего подобного. Он открыл дверь кухни, замер на секунду и обернулся к Эндрю. — Ты это видишь? Эндрю Миньярд стоял в дверях с неизменной кружкой кофе, посмотрел на спящего Кевина, на клюшку в его руках, на бутылку под головой, медленно моргнул и произнёс голосом, не предвещающим ничего хорошего: — Если он трахал мою кухонную утварь, я сожгу его клюшку. Дай зажигалку. — Эндрю, нет, — устало сказал Нил. — Тогда пусть сам объясняет, почему от его «соплей» аж этикетка отклеилась. Нил вздохнул, подошёл к спящему Кевину, аккуратно вытащил бутылку из-под его головы и поставил на стол. Кевин что-то пробормотал во сне, крепче прижал клюшку к груди и отчётливо произнёс: — Не ссорьтесь, девочки… я вас обеих… Нил замер. — Что он сказал? — спросил Эндрю с порога. — Ничего, — соврал Нил. — Он сказал «холодно». — Нил. Ты ужасный лжец. — Не сжигай клюшку. Повисла пауза. — Ладно, — сказал Эндрю наконец. — Но пусть сам моет пол. И при мне. И с комментариями. Нил закрыл лицо рукой. Мэтт, всё это время стоявший в коридоре и делавший вид, что он ничего не слышит, обречённо прошептал: — Я не спрашиваю. Я никогда больше ничего не буду спрашивать в этом доме. Кевин Дэй спал дальше и видел во сне, как клюшка и бутылка танцуют на их свадьбе под «Аве Марию». И это был самый счастливый сон в его жизни.