Художник из России

      Всё началось давно. Где-то года два назад, если считать точно. Джаст только-только увлёкся рисованием, да увлёкся так, как это бывает только в шестнадцать, где ты выбираешь любимое дело, когда кажется, что весь мир помещается на кончике кисти. С каждым днём занятие превращалось в рутину, но странную рутину: она не тяготила, а, наоборот, приносила тихое, щемящее удовольствие. Его небольшая квартира почти в центре города постепенно заполнялась холстами, тюбиками с красками, засохшими кистями в банках из-под чего можно только было взять и альбомами, где поля были исписаны каракулями будущих шедевров.       Джаст учился всему с нуля – без учителей, без художественной школы, только по видеоурокам и чутью. И это, чёрт возьми, давало плоды. Где-то через полгода он уже писал пейзажи, которые получались узнаваемыми. Берёзовая роща за окном превращалась в пятна света и тени. А потом Джаст осмелел и начал делать нечто похожее на портреты. Сначала кривые, с нарушенными пропорциями, но с каждым разом всё более живые.       Зимой, когда за окном мела вьюга, а батареи грели так, что хотелось спать, Джаст задумался о переезде. Учёба в школе подходила к концу, одиннадцатый класс, второй серьёзный рубеж после девятого, с откуда уходят большинство. Мастерство росло, и он твёрдо решил поступать в художественное заведение. Но не в местное, куда-нибудь далеко. Долго рассматривал варианты: Италия, Франция, Корея, Германия. Выбор пал на Японию. Почему? Он и сам не мог объяснить. Может, из-за контрастов, неоновых огней Токио и тихих храмов Киото. Может, из-за того, что хотелось забыть эту тоску по чему-то несбывшемуся.       Май подкрадывался незаметно, затягивая в свои ленивые лапы одноклассников. Многие уже забили на учёбу: кто-то устроился на подработку, кто-то просто прогуливал. Но девятиклассников и одиннадцатиклассников никто не давал прохлаждаться. Учителя твердили, что скоро экзамены, что надо готовиться, что «ЕГЭ – это судьба». Джаст уныло вздыхал, забросил холсты в дальний угол комнаты, прикрыл их старой простынёй и уткнулся в учебники. Месяц зубрёжки, бессонных ночей и паники. Но экзамены были сданы. И когда он вышел из последнего кабинета, вдохнул июньский воздух, пропитанный свободой, и понял: теперь можно.

Заявка на поступление в художественное училище в Японии была подана. Билеты куплены. Чемодан собран.

      Уже там, в стране восходящего солнца, он и познакомился с ним. Совершенно случайно. Просто проходил через парк, не туристический, а обычный, жилой, с покосившимися скамейками и старушками, кормящими карпов в пруду. И наткнулся на юношу. Тот сидел на траве, прислонившись к стволу сакуры, которая уже отцвела, но всё ещё хранила на ветках бледно-розовые лепестки.       Юноша был примерно того же возраста, что и Джаст. Но его зацепила внешность, необычная, не вписывающаяся в гладкие картинки из журналов. Высокий рост для азиата, выше Джаста на полголовы! Тёмные, чуть вьющиеся волосы до подбородка, стриженные неровно, будто он сам тянулся к ним с ножницами в минуты отчаяния. И.. шрам. Длинный, белый. Он начинался у начала корней волос, перечеркивал глаз, рассекал щеку и утекал за воротник футболки. Не аккуратный хирургический рубец, а рваный, дикий – словно он будто попал туда, где был пожар.       Как говорится, русские люди не стеснительные. Верно? Джаст не стал придумывать оправданий, чтобы подойти. Просто подошёл, улыбнулся, той открытой, немного глуповатой улыбкой человека, который не знает языка, но очень хочет дружить. — Коннитива, — сказал он на ломаном японском. — Я Джаст. Можно.. рядом сесть?       Парень поднял глаза. У него были удивительные глаза, голубые, глубокие, с длинными ресницами. Он смотрел не с подозрением, а с любопытством, стоит ли доверять. — Ты русский? — спросил юноша на чистом, почти без акцента английском. Джаст опешил. — Э-э.. да. А ты откуда знаешь? — Джаст сразу же перешёл на английский. — По твоему «коннитива». — Уголки губ юноши дрогнули.       Джаст расхохотался. И в этом смехе, гулком, настоящем, разбилось что-то неловкое. — Секби, — представился парень и протянул руку. — Очень приятно.       Так началась их дружба. Смех, улыбки, бесконечные подколы, обсуждение музыки и дурацких сериалов. Секби оказался невероятно живым – он жестикулировал, когда рассказывал, мог вдруг замолчать и уставиться в одну точку, а потом выдать что-то неожиданно глубокое или что-то до одури смешное. И он подтягивал Джаста в японском, терпеливо, без насмешек, поправляя произношение и объясняя иероглифы на пальцах.       Джаст, в свою очередь, начал рисовать лучше. Секби позировал – сначала неловко, замерев статуей, а потом расслабился, позволяя запечатлевать себя за чтением, за едой, за разговором. И в груди у Джаста с каждым днём разливалось тепло. Такое странное, тягучее. Он боялся дать ему имя.       Вечером, когда за окном токийские огни уже мигали, а комната наполнилась синевой, Джаст написал Секби.

Just_S: Слушай, я нашёл одно место. Цветочное поле. За городом, говорят, оно цветёт до сентября. Хочу съездить, взять холст и нарисовать что-нибудь. Ты как? Составишь компанию?

SecB: Поле? Ты серьёзно? Мы в Токио, Джаст. Какое поле?

Just_S: Настоящее. Лаванда и ещё какие-то дикие цветы. Я чекнул карту — час на электричке.

SecB: Хм. Ты и карту освоил? Я впечатлён.

Just_S: Заткнись. Поедешь?

SecB: А ты сомневался?       Джаст улыбнулся телефону. Отложил его и долго смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле.       На следующий день они вышли рано утром, ещё до того, как город проснулся. В электричке было почти пусто. Секби задремал, уронив голову на плечо Джасту. Тот не двигался, боясь спугнуть момент. Смотрел в окно, как бетонные джунгли сменяются пригородами, а потом бескрайними рисовыми чеками и зелёными холмами.       Станция оказалась крошечной, почти игрушечной. Дальше пришлось идти пешком минут двадцать. И когда они поднялись на невысокий пригорок, Джаст замер.       Поле простиралось до горизонта. Но это было не однородное море, оно переливалось: фиолетовые пятна лаванды соседствовали с жёлтым ковром диких горчичников и вкраплениями белых ромашек. Вдалеке виднелась одинокая сосна, кривая, по-японски изящная. Небо было бледно-голубым, с редкими перистыми облаками, похожими на росчерки кисти. — Вау, — выдохнул Секби. — Это.. слишком красиво.       Джаст молча расстелил плед, достал этюдник и холст. Настроение было рабочим – тем особым состоянием, когда тело действует само, а разум проваливается в тишину.       И тут он заметил, что Секби уже на поле. Не то чтобы тот куда-то исчезал, просто Джаст был так сосредоточен на подготовке, что не видел, как его друг скинул кроссовки, стянул носки и ступил босиком в траву. Уже стоял среди цветов, раскинув руки, запрокинув лицо к небу. Шрам на его щеке в утреннем свете казался не уродством, а каким-то диким пятном – линией судьбы, которая хотела его перечеркнуть, но не смогла.

Джаст застыл с кистью в руке.

      В этот миг Секби не был «юношей под сакурой» или «парнем, который помогает с японским». Он был просто здесь. Настоящим. Живым. Теплым. Ветер трепал его волосы, и они падали на глаза. Он улыбался закрытыми глазами, и в этой улыбке было столько покоя, что у Джаста заныло в груди. — Ты рисуешь меня? — не открывая глаз, спросил Секби. — Нет, — соврал Джаст. И начал рисовать.       Он работал быстро, но не суетливо. Широкая заливка неба, смесь циан, белил и капли ультрамарина. Поле было хаотичными мазками, фиолетовыми, охристыми, изумрудными. А потом фигура. Секби. Не портрет, не анатомия. Ощущение. Как ветер в волосах. Как свет на плечах. Джаст поймал себя на том, что рисует шрам не замазывая, а высветляя – делая его частью композиции. Линией, которая ведёт взгляд от земли к небу. — Ты долго? — донёсся голос. — Ещё минуту. Не двигайся. — Я и не двигаюсь.       Секби стоял неподвижно. Только грудь поднималась. Бабочка – жёлтая, почти лимонная села ему на пальцы. Он не смахнул.       Джаст поставил последний акцент, блик на щеке. Вдохнул. Выдохнул. — Готово.       Джаст опустил кисть и отошёл на два шага назад, чтобы оценить результат. Но смотрел он не на холст. Он смотрел на Секби, который всё ещё стоял среди цветов, а теперь повернул голову и улыбнулся ему открыто, без тени привычной иронии. И Джаста вдруг накрыло. Накрыло с головой, как волной, той самой, о которой пишут в дешёвых романах. Он вспомнил свой первый год рисования. Как сидел ночью на кухне, в одной футболке, и не мог заснуть, потому что в голове крутились образы, которые он не умел переносить на бумагу. Как почти плакал от бессилия, когда пропорции снова расползались. Как думал: «Зачем мне это? Зачем всё это, если я никогда не стану великим?»       А сейчас понял. Не для того, чтобы стать великим. А для того, чтобы однажды утром нарисовать поле, на котором стоит человек, от которого в груди разливается тепло. Чтобы запечатлеть это «уже» – момент, когда счастье уже случилось, но ты ещё не привык к нему. Чтобы потом, через годы, посмотреть на холст и вспомнить: «Да. Я был жив. Я любил. Я пробовал».       Секби медленно подошёл. Заглянул через плечо Джаста на картину. Помолчал. — Ты.. сделал шрам красивым. — Он и был красивым, — тихо ответил Джаст, не отводя взгляда от холста. — Просто ты его не видел таким.       Секби шумно выдохнул. А потом сделал то, чего Джаст не ожидал. Он положил ладонь ему на затылок, притянул к себе и поцеловал в макушку, коротко, почти по-братски. Но в этом жесте было что-то большее. — Спасибо, — сказал Секби. — За то, что заметил меня. Среди всего этого. — Он обвёл рукой поле. — Среди тысяч цветов. Ты выбрал меня.       Джаст закрыл глаза. Ветер снова донёс запах лаванды и трав. Где-то далеко залаяла собака. Электричка прогудела на станции. — Я не выбирал, — ответил он. — Ты просто был. Уже был.       И они стояли так долго – пока солнце не поднялось высоко, пока тени не стали короткими, пока на соседнем холме не появилась группа туристов с громкими голосами. Тогда Секби рассмеялся, выхватил у Джаста кисть и мазнул ему по щеке синей краской. — Ах ты! — Джаст бросился догонять.       Они бежали по полю, сбивая цветы, хохоча, падая в траву. А холст остался стоять на этюднике. На нём был Секби. Вечный. Уже в тот момент, вечный.

Потом, через много лет, Джаст станет известным художником. Его будут звать на выставки в Европу и Америку. Но самая дорогая его картина – та самая, с полем и мальчиком со шрамом, никогда не покинет его мастерской. Иногда приходит Секби, садится рядом, и они молча пьют чай. А потом Секби говорит: «Помнишь, как я стоял босиком? Идиотом себя чувствовал. Но ты так красиво рисовал..»

А Джаст ответит: «Ты был красивее».

И они улыбнутся. Потому что некоторые истории не заканчиваются – они просто становятся красками на холсте, который никогда не высохнет до конца.