Teacher's love

Начало года, осень. 11 класс. Шарль Леклер – ученик из этого класса, выпускник. Активный, слишком привлекательный. Макс Ферстаппен – классный руководитель 11 класса и учитель физики, положивший глаз на Леклера. Обычный урок. Шарль сидит в юбке(?), решил поэкспериментировать. Макс приковал взгляд к его ногам и скользил по ним взглядом. Шарль, заметив это решил написать ему. /Шарль: Макс Эмильянович, я понимаю, что мои ноги красивые... Вы хотите их?))/ Макс Эмильевич слегка приподнимает бровь, отрывая взгляд от тетради, и медленно перечитывает сообщение. На его лице не меняется ни одна черта, но в кабинете вдруг становится очень тихо. – Шарль, – голос звучит ровно, почти безразлично. – Задержитесь после урока. И уберите телефон. Его взгляд снова на мгновение опускается ниже парты – чисто рефлекторно, учительская привычка контролировать дисциплину, – а затем возвращается к доске, где написана формула закона Ома. После звонка, когда класс пустеет, он неспешно подходит к его парте, садится на край стола напротив и скрещивает руки на груди. Вблизи заметно, как едва заметно напряжены его скулы. – Во-первых, я Эмильевич, – поправляет тихо. – Во-вторых... тебе не кажется, что твой эксперимент слегка нарушает границы? Пауза. Он наклоняется чуть ближе, голос становится почти неслышным, кроме вас двоих. – И в-третьих... ты слишком самоуверен для парня в юбке. Иди переодеваться, Леклер. Иначе у нас состоится очень серьезный разговор. С родителями. Но рука, лежащая на столе, почему-то сжимается в кулак, словно он сдерживает себя сильнее, чем ему хотелось бы. – Мм.. простите, Макс Эмильевич.. Завтра такого не повторится, – смотрит на его руку и внутри ликует. Макс замечает твой взгляд, направленный на его кулак, и медленно, с показной небрежностью разжимает пальцы. – «Завтра такого не повторится», – повторяет он с лёгкой усмешкой, которая не достигает глаз. – Ты так говоришь, словно это было случайностью. Он встаёт, делая шаг назад, и поправляет рукав рубашки – жест, который Шарль уже научился считывать как попытку взять себя в руки. – Иди. У тебя следующий урок, а у меня –проверка тетрадей. Но когда тот проходит мимо, он негромко, так, чтобы услышал только он, добавляет: – И юбка... забудь о ней. Правда забудь. Мне не нужны проблемы с директором. В его голосе проскальзывает что-то, очень похожее на усталость от собственного бессилия перед его наглостью. – Ладно. До свидания, Макс Эмильянович), – вышел из кабинета и пошёл к следующему. Макс смотрит, как закрывается дверь, и на несколько секунд замирает, глядя на пустой проём. Потом резко разворачивается к столу, проводит рукой по волосам и тихо, сквозь зубы: – ...Чёрт. Следующий урок – физика у параллельного класса. Он входит в аудиторию с безупречно ровным выражением лица, но полкласса почему-то сразу чувствует: лучше сегодня не задавать лишних вопросов. А он сидит на биологии в своей юбке – и только одна мысль греет его всё сорок минут: он сорвался. Всего на секунду. Но он это видел. Телефон вибрирует коротким уведомлением. /Макс: Завтра после шестого урока подойди к лаборантской. Поговорим./ Шарль читает сообщение и слегка улыбается. /Шарль: В юбке?)/ Три минуты тишины. Потом приходит ответ. /Макс: В джинсах. Юбку я сожгу. Ты меня понял./ Следом, спустя пару секунд – ещё одно, словно он передумал и решил добавить, пока не поздно: /Макс: И прекрати писать мне смайлики. Я тебе не подружка./ /Шарль: Хорошо я приду. Извините./ Манера поведения и общения Шарля меняется от слов Макса. И это очень заметно. Леклер сразу становится серьёзным, откладывает телефон и продолжает слушать биологичку. Макс читает сообщение – короткое, без смайликов, без намёков. Смотрит на экран несколько секунд дольше, чем нужно. Потом убирает телефон в карман пиджака и поворачивается к доске, где уже написана задача про равноускоренное движение. Берёт мел, но не пишет – просто держит его в руке. «Извините»? С каких это пор Леклер извиняется? Он делает глубокий вдох и наконец начинает объяснять материал. Голос ровный, спокойный. Рука больше не дрожит. Но где-то внутри – глухо и противно – шевелится странное чувство. Ему не нравится, когда Шарль серьёзный. Ему нравится, когда Шарль наглый, улыбающийся, выводит из себя. Макс отгоняет эту мысль и заставляет себя думать только о физике. Через несколько часов закончились все уроки. На улице было жарко для ранней осени, поэтому чтобы никого не смущать он повязал ветровку на свой пояс, прикрывая юбку. Ещё несколько минут стоит на крыльце школы, словно ожидая кого-то. Макс выходит из школы через запасной выход со стороны лаборантской – делает вид, что проверяет расписание кружков на вторую смену. Но на самом деле он просто ищет его глазами. Замечает на крыльце. Ветровка, повязанная на поясе, прикрывает юбку, но он-то помнит. И от этого воспоминания в висках снова начинает пульсировать. Он подходит медленно, засунув руки в карманы брюк. Останавливается в паре метров, смотрит не на лицо, а куда-то в сторону – на деревья, на асфальт, куда угодно, только не на него. – Ты чего стоишь? Жара же. Иди домой, Леклер. Голос – усталый, почти безразличный. Но если бы он посмотрел на его руки –пальцы сжимают внутри карманов собственный ремень, словно это единственное, что удерживает его на месте. – Сейчас пойду, хочу немного подышать воздухом. Макс молчит несколько секунд, затем делает шаг ближе – совсем небольшой, почти незаметный. – Воздух, говоришь, – он наконец переводит взгляд на твоё лицо. В глазах – усталость и что-то ещё, чему он отчаянно сопротивляется. – А сам ждёшь кого? Солнце светит прямо в спину, и он замечает, как он щурится – или это не от солнца? – Шарль, – голос становится тише. – Скажи честно. Ты... ты специально это делаешь? Чтобы я сорвался? Вопрос повисает в тёплом осеннем воздухе. Рядом никого нет – только вы двое на крыльце опустевшей школы. Шарль поворачивается к нему, смотрит ему в глаза. – Да. Тишина. Такая плотная, что слышно, как ветер шевелит листья на ближайшем клёне. Макс замирает. Его лицо не меняется секунду, две, три – а потом он медленно, очень медленно выдыхает, словно всё это время не дышал. – Дурак, – выдыхает он почти беззвучно. – Ты дурак, Леклер. Он делает ещё шаг. Теперь между вами меньше метра. Смотрит прямо в глаза, и в его взгляде больше нет усталости – только что-то тёмное и горячее, что он прятал весь день. – А если я скажу, что... – он сглатывает, пальцы сжимаются в кулаки по бокам. – Что мне плевать на правила? Что ты тогда сделаешь? Голос низкий, с хрипотцой. Он и сам не верит, что говорит это вслух. – Буду продолжать вас провоцировать, пока вы не возьмёте меня на своем рабочем столе или в моем доме.) Лицо Макса на секунду становится абсолютно пустым – словно мозг отказывается обрабатывать услышанное. А потом его глаза темнеют. – Ты... – голос срывается, он делает резкий шаг вперёд, загораживая его от возможных взглядов со стороны парковки. – Ты вообще понимаешь, что говоришь? Одна его рука ложится на перила крыльца рядом с ним – не касаясь, но создавая ловушку. Вторая так и висит вдоль тела, пальцы подрагивают. Он наклоняется к самому уху, говорит шёпотом, почти рычит: – Ты мой ученик. Мне за это тюрьма. Ты этого хочешь? Чтобы я сгнил где-нибудь? Чтобы тебя по справкам таскали? Отстраняется резко, будто обжёгся. Отходит на два шага, проводит ладонью по лицу, дышит часто, неровно. – Иди домой, Шарль. Пожалуйста, – последнее слово звучит почти умоляюще. – Иди. Пока я ещё соображаю, что делаю. – Вам ничего не будет за это как раз таки. Но раз уж так.. До завтра, Макс Эмильевич. Он снова сменил маску игривости на серьёзность и с гордостью пошёл в сторону дома. Макс остаётся стоять на крыльце, глядя ему вслед. Солнце уже клонится к закату, и его фигура отбрасывает длинную, одинокую тень на асфальт. «Вам ничего не будет». С каких это пор семнадцатилетний парень учит его, учителя физики с десятью годами стажа, что ему грозит, а что нет? Он достаёт дрожащими пальцами сигарету – хотя бросил два года назад. Зажигалка щёлкает с третьей попытки. Затягивается глубоко, смотрит в сторону, куда он ушёл. – Идиот, – говорит он вслух сам себе. – Идиот. Старый, больной идиот. Сигарета дымится в пальцах, но он даже не замечает, как она догорает почти до фильтра. Шарль доходит до дома, уходит в свою комнату, кидает портфель на постель, подходит к шкафу и начинает искать самое короткое, что у него есть. В комнате – полумрак, шторы задёрнуты. Он перебирает вешалки: чёрные шорты, серые джинсы, спортивные штаны. Всё не то. Всё слишком длинное. Слишком безопасное. Пальцы замирают на тонкой ткани в самом углу – прошлогодние шорты, которые Шарль надевал на пляж. Они едва прикрывают бёдра. Телефон на кровати вибрирует. Одно сообщение. /Макс: Ты дома уже?/ Следом — ещё одно, через минуту: /Макс: Забудь. Не отвечай. Я сам не знаю, зачем написал./ Второе сообщение почему-то заставляет сердце биться быстрее, чем первое. Начинает улыбаться, снимает трусы, одевает эти шорты на голое тело, подходит к зеркалу и фоткает себя в них. /Шарль: *фотография* да, дома. Удачной дрочки, Макс Эмильевич)/ Шарль выходит из сети, снимает шорты и откладывает их к завтрешнему дню, а сам делает домашку. Макс сидит в своей машине на парковке у школы – всё ещё не уехал. Телефон вспыхивает уведомлением. Открывает. Фотография. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Он смотрит на снимок секунду, две, три – слишком долго. Тонкая ткань, длинные ноги, край шорт, который ничего не скрывает, если присмотреться. – Твою мать, – выдыхает он и отбрасывает телефон на пассажирское сиденье, как будто тот обжёг пальцы. «Удачной дрочки». Он заводит двигатель, выезжает со стоянки, но руки на руле дрожат. В зеркале заднего вида – пустая дорога. Вместо того чтобы поехать домой, он сворачивает в сторону спортзала. Надо вымотать себя до изнеможения. Иначе ночью он не уснёт. Или уснёт, но сны будут такие, что утром не захочется смотреть себе в глаза. Ответа Шарлю он не пишет.

***

Поздний вечер. Шарль встаёт из-за стола, закончив с уроками. Идёт в душ, пока стоит фоткает себя голым в различных позах. Вода ещё не включена. Леклер стоит перед зеркалом, телефон в руке, камера щёлкает раз за разом. Полумрак ванной только добавляет резкости линиям – плечи, ключицы, бёдра, всё, что обычно скрыто под формой. Фотографии получаются провокационными. Слишком. Но он всё равно сбрасывает их в отдельную папку, даже не думая отправлять. Пока? Горячая вода наконец включается, пар затягивает зеркало. Шарль залезает под душ и думает о том, каким было лицо Макса сегодня на крыльце. Растерянным. Злым. Голодным. Выходит из душа, вытирается и, закутавшись в халат, проверяет телефон. Ни одного сообщения от Макса. Это раздражает – и одновременно заводит ещё сильнее. Молчит. Значит, борется. Леклер ложится в кровать, открывает его диалог. Палец зависает над кнопкой отправки. /Шарль: Макс Эмильевич, вы спите? Я не могу уснуть. Думаю о вас./ Отправляет. И сразу убирает телефон под подушку, чтобы не видеть ответа. Улыбается, представляя свою победу. То как Макс будет его вдалбивать в кровать или в учительский стол. От таких мыслей у Шарля встаёт. – Боже... Макс.. Я люблю тебя... Жаль ты не можешь ответить мне тем же... Прикрывает глаза, случайно нажимает на *записать голосовое сообщение* в чате с Максом. Берёт в руку свой член и начинает активно двигать рукой, представляя те самые сцены. /Шарль: *голосовое сообщение: Макс... да.. быстрее.. пожалуйста.. ах..*/ На этих словах он изливается себе на живот, а сообщение отправляется. Шарль даже не замечает этого. Макс не спит. Он лежит в темноте своей спальни, уставившись в потолок, уже четвёртый час. Рука под одеялом сжимает простыню так, что костяшки побелели. Телефон на тумбочке вибрирует. Потом ещё раз. Потом долгий сигнал – голосовое. – Чёрт возьми, Шарль, ну что ещё... – бормочет он, но берёт телефон. Открывает. Сначала текстовое: «Макс Эмильевич, вы спите? Я не могу уснуть. Думаю о вас.» Сердце пропускает удар. Потом он нажимает на голосовое. Голос. Его голос. Сбивчивое дыхание, всхлипы, имя – его имя – сорвавшееся с губ шёпотом, почти стоном. «Макс... да... быстрее... пожалуйста...» Он слушает до конца. И ещё раз. И ещё. Телефон выпадает из рук, но голосовое уже зациклилось в голове. Макс садится на кровати, руки трясутся. В груди – смесь ярости, стыда и такого животного желания, что кружится голова. Набирает сообщение. Стирает. Набирает заново. Стирает. /Макс: Ты охренел совсем?/ Отправляет. Сразу следом, не дав себе времени передумать: /Макс: Где ты живёшь. Адрес. Сейчас же./ Шарль сначала не понимает такой реакции, но переслушав свое голосовое, краснеет. /Шарль: Бульвар Кеоли, 3, квартира 16/ Макс читает адрес и замирает на несколько секунд. Грудь тяжело вздымается, в голове – каша из «остановись, пока не поздно» и «плевать» Он срывается с кровати, натягивает джинсы прямо на голое тело, хватает ключи. В коридоре на секунду замирает перед зеркалом – растрёпанный, с красными глазами, похож на сумасшедшего. – Ты псих, – говорит он своему отражению. – Ты больной, конченый псих. Но ноги уже несут к двери. В машине он гонит так, будто за ним черти гонятся. Навигатор отсчитывает минуты. Восемь. Пять. Три. Он паркуется у дома, смотрит на светящиеся окна. Семьсот восемнадцать квартир, чёрт возьми. Набирает сообщение дрожащими пальцами: /Макс: Я внизу. Открывай./ Леклер открывает. Макс влетает в подъезд, как только дверь открывается – сбивчивое дыхание, взъерошенные волосы, тёмные круги под глазами. В лифте он сжимает поручень так, что тот скрипит. Шестой этаж. Коридор. Квартира 16. Дверь приоткрыта. Он стоит на пороге – в одном халате, мокрые волосы падают на лицо, глаза блестят в полумраке прихожей. Макс замирает. Смотрит на него секунду – слишком долгую, слишком тяжёлую. А потом делает шаг, заходит внутрь, захлопывает дверь ногой и прижимает его к стене – резко, грубо, не оставляя пространства для манёвра. Одна рука ложится на его бедро, пальцы впиваются в ткань халата. Вторая – на стену рядом с его головой. – Ты... – голос хриплый, срывается, он почти не дышит. – Ты хоть представляешь, что я сейчас сделаю, а? Он смотрит в глаза – и в его взгляде нет больше учительского спокойствия. Только голод, злость и что-то пугающе нежное, что он – затоптать. – Да... Пожалуйста.. Он слишком невинно смотрит ему в глаза. Так и хочется выебать. Макс резко хватает его за затылок, пальцы запутываются в мокрых волосах, и он целует – не нежно, не спрашивая, а так, будто тонул всё это время и только сейчас вынырнул за глотком воздуха. Грубо, жадно, с прикусом нижней губы, от которого по телу разливается острая, сладкая боль. Вторая рука сдёргивает пояс халата, ткань распахивается, открывая всё – голую грудь, твёрдый член, бедра, ещё влажные после душа. – Ты... – выдыхает он ему прямо в рот, отрываясь на секунду, тяжело дыша. – Ты хоть понимаешь, что со мной сделал? А? Он не ждёт ответа – толкает его к стене ещё сильнее, проводит носом по шее, вдыхает запах геля для душа и его кожи. Рука скользит вниз, обхватывает его член – и сжимается ровно настолько, чтобы он не мог выдохнуть ровно. – Я обещал себе не трогать тебя, – шепчет он, губами касаясь его ключицы. – Идиот. Ты просто... маленький, наглый идиот. Пальцы двигаются медленно, дразняще, и его дыхание сбивается так же сильно, как и Шарля. Он весь дрожит, но старается не показывать этого. Шарль тихо начинает стонать, чуть толкаясь ему в руку. – Тебе нравится это... Макс замирает на секунду, глядя на его лицо – полуприкрытые глаза, прикушенную губу, эту смесь невинности и разврата, от которой у него темнеет в глазах. – Нравится? – его голос низкий, почти злой, но руки не останавливаются – наоборот, сжимаются чуть сильнее, движение становится быстрее, ритмичнее. – Ты серьёзно спрашиваешь? Я гнал через весь город в час ночи, потому что услышал, как ты кончаешь под моё имя. Он толкает его от стены к дивану – неуклюже, но уверенно, заставляя упасть на спинку, а сам нависает сверху, раздвигая твои бёдра коленями. – Нравится? – переспрашивает, наклоняясь к самому уху, почти касаясь губами раковины. – Я хочу тебя так, что готов уволиться к чёртовой матери. Потерять всё. Квартиру. Лицензию. Жизнь. Он отстраняется, смотрит в глаза – и вдруг проводит большим пальцем по его нижней губе, осторожно, почти нежно. – И да. Мне это нравится. Слишком, Леклер. Слишком сильно. – Тогда... Еби меня.. Быстрее..., – откидывает руки над своей головой, раздвигая ноги шире. Макс смотрит на Шарля – раскинувшегося на диване, с распахнутым халатом, с руками над головой и раздвинутыми бёдрами – и в его глазах что-то окончательно гаснет. Последняя искра сопротивления умирает под тяжестью этого зрелища. – Чёрт... – выдыхает он, и в этом слове всё – и отчаяние, и желание, и безысходность человека, который только что подписал себе приговор. Он быстро стягивает джинсы – слишком быстро, путается в ткани, но ему плевать. Нависает над ним, тяжелый, горячий, пахнет потом, бензином и им – тем, что случится через секунду. Ладони скользят по внутренней стороне его бёдер, разводят их ещё шире. Один палец – сухой, нет времени на нежности – касается входа, и Макс замирает, встречаясь с ним глазами. – Скажи, что ты этого хочешь, – голос ломается, он почти умоляет. – Скажи прямо сейчас. Потому что если ты скажешь нет – я уйду. Я развернусь и уйду, клянусь. Но его пальцы дрожат, и он чувствуеь, как его член упирается ему в бедро – твёрдый, готовый, пульсирующий. – Я хочу этого... Я хочу тебя, Макс... Эти слова – последняя капля. Макс хрипло выдыхает, зажмуривается на секунду, а когда открывает глаза – в них нет больше сомнений. Только тёмная, всепоглощающая решимость. – Хорошо. Сама напросился, Леклер. Он наклоняется – тянется к тумбочке, достаёт из кармана джинс презерватив. Разрывает зубами упаковку, надевает быстрым, отработанным движением. А потом – без лишних слов, без подготовки, только влага от слюны на пальцах – входит. Резко. Глубоко. До конца. Леклер вскрикивает – от боли, от неожиданности, от полноты, которая разрывает его изнутри. Макс замирает, нависая сверху, лоб прижимается к его плечу, он тяжело дышит, весь дрожит. – Шарль... – шепчет, и в его голосе боль. – Прости... прости, я не мог... я больше не мог... Он не двигается – даёт ему время привыкнуть, хотя самому, судя по всему, это стоит нечеловеческих усилий. Губы блуждают по его шее – поцелуи, укусы, влажные дорожки. – Скажи, когда можно, – бормочет он, и пальцы впиваются в его бёдра. – Пожалуйста... скажи... Со временем привыкает к ощущению полноты в себе, ложит руки ему на плечи. – Двигайся.. Макс поднимает голову, смотрит ему в глаза – и в его взгляде мелькает что-то благодарное, почти детское, прежде чем зрачки снова расширяются, заполняясь желанием. – Держись за меня, – хрипит он и начинает двигаться. Медленно сначала – выходит почти полностью, сантиметр за сантиметром, давая почувствовать каждое движение, а потом толкается обратно, резко, до упора, заставляя его тело съезжать по дивану вверх. Ритм нарастает постепенно. Макс кусает губу, смотрит на то, как его член вздрагивает в такт его толчкам, как халат сползает с плеч, открывая ключицы, грудь, живот. – Так хорошо? – выдыхает он, меняя угол, и когда Шарль издаёт особенно громкий стон, понимает – попал. – Да? Здесь? Он накрывает его рот ладонью – на секунду, не грубо, скорее озабоченно. – Тише... соседи... – но сам при этом вбивается всё быстрее, всё жестче, и его дыхание сбивается, становится прерывистым. Свободной рукой сжимает его – ту, что лежит на его плече – переплетает пальцы, прижимает к дивану над его головой. – Шарль... – шепчет он, и в этом имени – всё. И чувство вины, и отчаяние, и любовь, которую он боялся называть своими словами. – Шарль... я сейчас... Его движения становятся хаотичными, толчки – глубже, и он сжимает веки, пытаясь сдерживаться, но тело уже не слушается. Шарль кричит под ним, рука Макса не справляется с его криками, криками удовольствия. Член Шарля начинает медленно течь. – Да!!.. Да!!... Крик Леклера – громкий, отчаянный, неприкрытый – прорывается сквозь ладонь Макса, и он чувствует, как тот кончает – горячая жидкость растекается у него между пальцев, по его животу, на его руку. Это зрелище – его лицо, запрокинутое назад, с открытым ртом и мокрыми ресницами – ломает его окончательно. – Шарль... мать твою... – выдыхает он, и в следующую секунду его тело выгибается, он замирает внутри, прижимаясь к нему так сильно, будто хочет слиться в одно целое. Кончает с глухим, сдавленным стоном – вонзившись лицом в его шею, вжимая бёдра до боли, разряжаясь в презерватив долгими, судорожными толчками. Несколько секунд – только тяжёлое дыхание и стук сердец, которые грохочут, кажется, на всю квартиру. Макс не убирает руку с его – всё так же держит, переплетя пальцы. Его лоб упирается ему в плечо, он пытается отдышаться, но дыхание всё равно срывается. Потом – тишина. Такая густая, что слышно, как за стеной капает вода из крана. Он поднимает голову. Глаза красные, не то от бессонницы, не то от чего-то ещё. Проводит свободной рукой по его щеке – осторожно, почти испуганно, словно только сейчас осознаёт, что натворил. – Шарль... – шепчет. – Что мы наделали... – Мне понравилось... Мы всё правильно сделали.., – тяжело дыша, шепчет Шарль. Макс смотрит на него – раскрасневшегося, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с пятнами оргазма на животе – и в его глазах что-то надламывается. Не в плохом смысле. Скорее – рушится последняя стена, которую он выстроил между «учитель» и «человек». – Правильно, – тихо повторяет он, и в голосе нет уверенности, только усталое, горькое удивление. – Ты называешь это правильным, Леклер? Но он всё ещё внутри него – полумягкий, но не выходит. Не может заставить себя отстраниться. Вместо этого проводит большим пальцем по его скуле, стирая то ли пот, то ли слезу, которая успела высохнуть. – Ты не представляешь, как я боялся этого момента, – признаётся он шёпотом, утыкаясь лбом в его лоб. – И как я хотел его. Каждую чёртову секунду, когда ты сидел за первой партой и смотрел на меня этими... глазами. Он наконец аккуратно выходит, отстраняется, садится на край дивана. Стягивает презерватив – быстро, не глядя – завязывает, откладывает на край стола. Потом смотрит на свою руку – липкую от его спермы. – Ты такой... – бормочет, но не заканчивает. Встаёт, идёт в ванную, включая воду. Возвращается через минуту с влажным полотенцем – и начинает вытирать его. Медленно, осторожно, как будто он сделан из стекла. – Шарль, – говорит, не поднимая глаз. – То, что случилось... я не могу обещать, что это не повторится. Потому что я слабый. Потому что хочу тебя снова. Прямо сейчас. И завтра. И всегда. Он поднимает взгляд – и в нём правда, беззащитная и пугающая. – Но если ты когда-нибудь захочешь это прекратить... скажи. Одно слово. Я уйду. Даже если это убьёт меня. – Я никогда этого не скажу... Макс ложится рядом, натягивает сползший халат ему на плечи – будто это может хоть как-то исправить ситуацию. Притягивает к себе, позволяя его голове лечь на его грудь. Его рука гладит его волосы – машинально, привычно, словно он делал это сотни раз. – Только предупреждаю, – его голос тихий, почти сонный, но в нём проскальзывают нотки прежней строгости. – Завтра на первом уроке ты сидишь и молчишь. Никаких юбок, никаких сообщений, никаких... – он сглатывает. – Понял? Шарль чувствует, как его сердце колотится под его щекой – слишком быстро для человека, который только что приказывал. – Не обещаю))). И да, оставайся у меня сегодня? Слишком поздно куда-то ехать.. Макс молчит несколько секунд, потом тихо смеётся – устало, обречённо, но в этом смехе слышится что-то тёплое, почти счастливое. – Ты вообще не умеешь слушаться, да? – он прижимает его крепче, утыкается носом в макушку. – Ни капельки. Пауза. Он вздыхает, и Шарль чувствует, как его тело расслабляется – напряжение, которое держалось, кажется, целую вечность, наконец отпускает. – Останусь. Только... – он замолкает, подбирая слова. – Только, Шарль... завтра утром, когда проснёшься... не пожалей. Ладно? Потому что я не переживу, если ты посмотришь на меня с отвращением. Его голос дрожит на последних словах, хотя он старается этого не показывать. – А теперь спи. У тебя завтра... чёрт, у тебя завтра физика первым уроком. И ты должен быть в форме, чтобы я мог делать вид, что ничего не было. Он вытягивает руку, нашаривает на полу свой телефон, ставит будильник на пять утра – чтобы уйти. – Спокойной ночи, Шарль, – шепчет он в темноту, и его губы касаются его лба. – Хотя какая она к чёрту спокойная...