You're my obsession

Зал тонул в полумраке. Только красные лампочки над выходами горели — и свет от них падал на лица, делая всех похожими на ожидающих чуда. Пахло попкорном, духами, чужими телами и тем особенным воздухом, который бывает только перед концертом — влажным от тысяч ртов, готовых закричать. На сцене уже стояли инструменты. Белый синтезатор Се Ляня — такой чистый, что его было видно в темноте. Барабанная установка Хуа Чэна — красная, как пожарная машина, с медными тарелками, которые тускло поблёскивали. Гитарный трапец Хэ Сюаня — чёрный, с царапинами, и бас Фэн Синя — тяжёлый, деревянный, прислонённый к усилителю. Потом погасли даже эти лампочки. Стало совсем темно. И в этой темноте кто-то выдохнул — громко, на весь зал. И тысячи людей выдохнули следом. Первый луч упал не на сцену, а на потолок — и покатился по стенам, как прожектор. Потом второй, третий, четвёртый — и вдруг вся сцена залилась белым светом. Но музыкантов ещё не было. Барабаны начали первыми. Хуа Чэн ударил по малому — раз, два, три — задавая ритм. И на четвёртый удар на сцену выбежал он сам, в красном как его установка, пиджаке, с палочками, зажатыми в кулаке. Пиджак нараспашку, рваная черная футболка в обтяг, волосы разлохмачены, фальшивая улыбка. Он плюхнулся на свой стул и начал играть, не глядя на руки. Следом — Се Лянь. Вышел спокойно, руки в карманах белых брюк. Подошёл к синтезатору, сел, поправил микрофон. Свет упал на его лицо — спокойное, почти равнодушное. Но пальцы, когда он коснулся клавиш, забегали быстро, нервно. Хэ Сюань вышел из левой кулисы, чёрный с ног до головы. Косуха, обтягивающие джинсы, тяжёлые ботинки. Он не сел — встал на монитор, перекинул гитару через плечо и взял аккорд. Просто так, для пробы. Зал взвизгнул. Фэн Синь появился последним, с басом. Его никто не встречал особо — он не солист, не фронтмен. Просто подошёл к своему месту, надел ремень, проверил звук. Но когда он ударил по струне, этот низкий гул прокатился по полу и заставил всех замолчать. И тогда погас белый свет. Снова темнота. И через секунду — серебряный луч, узкий, как лезвие, ударил в центр сцены. Там уже стоял Му Цин. Никто не видел, как он вышел. Просто был пустой круг света — и вдруг в нём появилась фигура. Чёрная рубашка, серебряные цепи на талии. Длинные чёрные волосы, челка, падающая на лицо. Он стоял, слегка расставив ноги, держась одной рукой за стойку микрофона, и ждал. Зал замер. На секунду стало так тихо, что слышно было, как шуршит одежда на соседях. А потом кто-то выкрикнул его имя. И этот крик разорвал тишину, и всё вокруг взорвалось. Тысячи голосов заорали: «Сюаньчжэнь! Сюаньчжэнь!» — истерично, счастливо, со слезами. Кто-то в первом ряду упала на колени, кто-то просто тряс головой, зажмурившись. Девушки, стоящие рядом со сценой, вцепились в поручень так, что побелели костяшки. Му Цин поднял голову. Его глаза — чёрные, с длинными стрелками подводки — скользнули по залу. И он улыбнулся. Не широко, не для камер. Так, краешком губ, будто говорил: «Я знаю. Я тоже скучал». Он кивнул. И группа ворвалась. Они играли без остановки. Песня за песней — быстрые, под которые хочется кричать и прыгать, и медленные, от которых хочется закрыть глаза, раскачиваться, подпевать и плакать. Хуа Чэн был центром урагана. Он бил по барабанам так, что палочки мелькали, не успевая опускаться. Он сбросил пиджак на пол, под ним была чёрная майка, мокрая от пота. Он фальшиво улыбался — всё время, даже когда играл сложные переходы. И иногда поднимал глаза на зал, и тогда девушки начинали визжать с новой силой. Се Лянь стоял за синтезатором почти неподвижно. Только пальцы жили своей жизнью — бегали по чёрным и белым клавишам, выхватывая аккорды, мелодии, переливы. Иногда он поднимал лицо, и в софитах оно казалось фарфоровым, белым, как его костюм. А иногда он смотрел на Му Цина — и в этом взгляде было что-то такое, от чего зал затихал на секунду. Хэ Сюань не стоял на месте. Он ходил по сцене, вставал на мониторы, садился на корточки. Его гитара выла, стонала, а потом вдруг начинала петь — почти нежно. Он кусал губу, когда брал сложные ноты, и пот стекал с его висков на шею, на воротник чёрной косухи. Ши Цинсюань стоял под сценой и не сводил с него глаз, вереща так, что заглушал девиц, окружавших его. Фэн Синь был самым спокойным. Он стоял слева от барабанов, слегка согнув колени, и держал бас. Его пальцы перебирали струны — мощно, ровно. От баса гудел пол. Можно было закрыть глаза и чувствовать этот гул животом, грудью, костями. Иногда он поднимал глаза и смотрел на Му Цина — пристально, долго. А Му Цин пел. Его голос — яркий тенор, чистый, без хрипотцы — летел над залом, проникал в каждый угол. Он расстегнул рубашку на пару пуговиц — теперь было видно ключицы и верхнюю часть груди, бледную, с родинкой у самого выреза. Цепи звенели, когда он двигался. Пот скатывался по его шее, по ложбинке между ключиц, и блестел в свете софитов. К середине сета он снял с себя одну цепь — длинную, серебряную — и бросил в зал. Её поймали три девушки одновременно. Началась короткая борьба, но потом они замерли и просто прижали цепь к губам, целуя металл. Фанатки в зале были мокрыми, как и музыканты. Текла тушь, текли слёзы, кто-то потерял туфлю и не искал, сбросив вторую, чтобы не мешалась Девушка в белой футболке с портретом Хуа Чэна обнимала себя за плечи и раскачивалась, не отрывая глаз от сцены. Её подруга стояла с закрытыми глазами и просто слушала. А потом Хэ Сюань сыграл последний аккорд седьмой песни, и Се Лянь взял паузу. Не обрубил звук, а задержал ноту — долгую, прозрачную. И все поняли: сейчас будет она. Эта песня всегда была особенной. Не быстрой, не громкой. Такой, от которой зал замирал. Му Цин отошёл от стойки, взял ручной микрофон. Се Лянь начал вступление — медленное, почти печальное. Хуа Чэн играл мягко, одними щётками, и барабаны звучали как шёпот. Хэ Сюань приглушил гитару, Фэн Синь едва касался струн. И Му Цин начал петь. Тихо. Почти интимно. Словно признавался в своем грехе, в своей одержимости... – If you want me to listen, whisper… Он не смотрел в зал. Он смотрел над толпой, куда-то наверх, прядки челки прилипли к вискам, но он их не убирал. – If you want me to run, just walk… Первый ряд замер. Даже те, кто минуту назад визжал, теперь сидели с открытыми ртами. Кто-то прижал ладонь ко рту, чтобы не задышать слишком громко. – Wrap your name in lace and leather… Му Цин поднял голову. Провёл рукой по воздуху — медленно, будто гладил что-то невидимое. – I can hear you, you don't need to talk. Он улыбнулся — той самой улыбкой уголком губ. И тогда вступили все. Хуа Чэн ударил по тарелкам, Хэ Сюань рванул аккорд, бас Фэн Синя загудел в пол, Се Лянь залил сцену звуком. – Let us make a thousand mistakes, 'Cause we will never learn…» Му Цин запел припев — уже не тихо, а в полную силу, но не надрываясь. Его тенор вибрировал, переливаясь. – You're my obsession, my fetish, my religion, My confusion, my confession, the one I want tonight. You're my obsession, the question and conclusion, You are, you are, you are, my fetish you are. Зал закричал. Но не так, как в начале — громко, но не истерично. Они подпевали, кричали «you are», и это был не просто шум — это был голос толпы, которая знала каждое слово. Второй куплет Му Цин пел, двигаясь по сцене. Он подошёл к роялю Се Ляня, положил руку ему на плечо на секунду — и тут же отошёл. Но зал это заметил, и девушки завизжали. Он подмигнул Хуа Чэну — тот ухмыльнулся в ответ. Он прошёл мимо Фэн Синя — и их взгляды встретились. Му Цин не улыбнулся, но его слова вкупе с этими словами полоснули Фэн Синя по сердцу. – You can kiss me with your torture, Тie me up to golden chains… Му Цин отвернулся, провёл рукой по своей шее, и зал выдохнул. – Leave me beggin' undercover, wrong or right — it's all a role play… Он вернулся к краю сцены и встал на колени. До первого ряда было не больше метра. Девушки потянулись к нему — их пальцы дрожали в воздухе. – Let us make a thousand mistakes — we will never learn… И снова припев — уже громче, с каждым разом добавляя силы. К концу припева Му Цин пел на пределе своего тенора, но не срываясь. Чисто, ярко, как будто его голос — это инструмент, настроенный до последней ноты. – You're my obsession, my fetish, my religion, My confusion, my confession, the one I want tonight. You're my obsession, the question and conclusion, You are, you are, you are, my fetish you are. Потом Се Лянь взял ноту. Одну. Высокую, долгую. Хуа Чэн замер с поднятыми палочками. Хэ Сюань прижал струны — только тихий гул усилителя. Фэн Синь отпустил бас, и тот затих. Тишина стала почти осязаемой. Му Цин медленно поднялся с колен. Подошёл к стойке, поставил на неё ручной микрофон. Схватился за неё обеими руками. Посмотрел в зал — не на кого-то конкретно, а сразу на всех. Выдохнул. Все замерли в ожидании. И — громко, высоко, так, что эта нота ударила в купол и отскочила эхом — запел: – COME TO ME TONIGHT! Он взял эту фразу как самую высокую ноту в своей партии. Голос его взлетел, стал почти женским по чистоте, но мужским по силе. Зал ахнул — не закричал, а именно ахнул, как от удара. Эта нота повисла в воздухе на несколько секунд, дрожа, как натянутая струна. А потом Му Цин затих. И музыка затихла следом. Барабаны умолкли последними — Хуа Чэн ударил ещё раз по малому, и этот удар прозвучал как точка. Му Цин начал последний припев. Тихо. Так тихо, что микрофон почти не ловил — но зал молчал, и каждое слово было слышно. – You're my obsession… Шёпотом. – My fetish, my religion… Голос дрогнул. Не от слабости — от усталости. – My confusion, my confession… Му Цин закрыл глаза. Открыл. – The one I want tonight… Посмотрел в зал. И увидел слёзы. Их было много. Девушка в пятом ряду плакала, не вытирая щёк. Другая, в белой футболке, улыбалась и плакала одновременно. В седьмом ряду какая-то девушка прижимала руки к груди и шевелила губами — она повторяла слова, даже не издавая звука. – You're my obsession, the question and conclusion… Он почти перестал петь — просто говорил, чуть выше дыхания. – You are, you are, you are… Му Цин улыбнулся — устало, нежно, как человек, который только что пробежал марафон и увидел финиш. – My fetish you are. Он не спел последнюю ноту. Он просто замолчал. И опустил микрофон. Се Лянь снял руки с клавиш. Тишина. Тишина длилась пять секунд. Десять. А потом зал заплакал. Не закричал, не зааплодировал — заплакал. Тысячи женщин рыдали в голос, не стесняясь. Кто-то закрыл лицо ладонями, кто-то уткнулся в плечо соседки, кто-то просто стоял и смотрел на сцену, и слёзы текли по щекам сами. Это был не стыдный плач. Это был плач облегчения, восторга, любви — всего сразу, что не выдержало внутри. Му Цин посмотрел на зал ещё раз. Поднял руку — не в приветствии, а просто помахал, как прощаются с теми, кого любят, но оставляют. И ушёл за кулисы. За ним ушли остальные. А зал всё стоял. Кто-то всё ещё плакал. Кто-то уже улыбался. Но никто не спешил уходить. Потому что такую ночь не заканчивают просто так. Её носят с собой ещё долго. Домой, в постель, в следующие дни. И ещё много ночей будут переслушивать запись, закрывать глаза и вспоминать, как прекрасный Сюаньчжэнь из "Heaven's blessing" пел «Come to me tonight». Так пронзительно, будто звал свою единственную любовь.