Дипломная работа по укрощению бедствий

Гето Сугуру не верил в простые задания. Он верил в аккуратно составленные отчёты, в крепкий чай без сахара, в проклятия, которые можно было вовремя заметить, запечатать и сдать в хранилище, и в то, что любой преподаватель, произносящий слова “ничего сложного”, должен быть немедленно связан, допрошен и, при необходимости, отправлен на пересдачу педагогической этики. Особенно если этим преподавателем был Масамичи Яга. — Сугуру, зайдёшь ко мне после третьей пары, — сказал Яга утром, даже не подняв глаз от папки. Это было первое предупреждение. Вторым предупреждением стало то, что Шоко Иэйри, сидевшая рядом на подоконнике с видом человека, давно разочаровавшегося в человечестве, поперхнулась кофе. — О, — сказала она. — Поздравляю. Гето медленно повернул к ней голову. — С чем? — Не знаю. С чем-нибудь посмертным. — Иэйри. — Что? — Шоко невинно пожала плечами. — Яга-сэнсэй никогда не говорит “зайдёшь ко мне” просто так. В прошлый раз он сказал это Нанами, и Нанами три дня провёл в подвале монастыря, где монахи поклонялись плесени. — Это была не плесень, — сухо заметил Яга, не отрываясь от бумаг. — Это была колониальная форма проклятого мха. — Простите, — сказала Шоко. — Виновата. Поклонялись проклятому мху. Это радикально меняет дело. Гето поставил локоть на парту и прикрыл глаза пальцами. Утро обещало быть хорошим. В нём были дождь, серое небо над колледжем, практически пустой коридор и целых двадцать минут тишины до начала лекции по методам локализации остаточной проклятой энергии. Это была скучная, нудная, прекрасная дисциплина, потому что скучная дисциплина редко пыталась откусить тебе ногу. А потом вошёл Яга. С папкой. Папка была толстой. Толстые папки в руках Масамичи Яги означали беду такого размера, что её предварительно пришлось прошить, пронумеровать и заверить печатью. — После третьей пары, — повторил Яга. — Я могу умереть до третьей пары? — уточнил Гето. Шоко фыркнула. Яга наконец поднял глаза. Взгляд у него был такой, каким, наверное, в старину каменные статуи смотрели на людей, собиравшихся их украсть. — Можешь, если провалишь экзамен по барьерным техникам. — Я скорее умру от ожидания. — Похвальное рвение. Зайдёшь сразу после второй. — Вот видишь, — сказала Шоко. — Сам напросился. Гето посмотрел на неё с выражением крайнего дружелюбия, за которое в приличном обществе вызывали экзорциста. — Когда-нибудь, Иэйри, твоя радость чужому горю вернётся к тебе. — Надеюсь, в виде оплачиваемого отпуска. — Ты бесчувственная. — Я врач. Это профессиональная деформация. Яга хлопнул папкой по столу. Пыль, которой в аудитории вроде бы не должно было быть, поднялась тонким облачком и сразу сложилась в крохотное уродливое лицо. Лицо открыло рот, пискнуло что-то непристойное и исчезло. В аудитории на мгновение стало тихо. — Кто не очистил кафедру после вчерашней практики? — спросил Яга. Первокурсники за первыми рядами одновременно посмотрели в разные стороны с такой синхронностью, что это можно было засчитать как хоровое признание. Шоко сделала глоток кофе. — Я ставлю на Иноуэ. — Он вчера пытался изгнать проклятие молитвой из телевизионной рекламы, — пробормотал Гето. — Конечно, это был он. — Гето, — сказал Яга. — Да, сэнсэй? — После второй пары. — Уже бегу, сгорая от счастья. — Не беги. Ты мне нужен живым. Шоко на этот раз поперхнулась всерьёз. Гето медленно повернулся к Яге. — Сэнсэй, вы сейчас сказали это так, будто есть варианты. — Варианты есть всегда, — мрачно ответил Яга. — Но некоторые из них сильно портят статистику выпуска. И ушёл. Дверь за ним закрылась с таким звуком, словно колледж проглотил очередную жертву и был этим доволен. Гето проводил дверь взглядом. — У меня дурное предчувствие. — У тебя оно должно быть уже дипломированным, — сказала Шоко. — Ты на последнем курсе. — На последнем курсе мне положена дипломная практика, а не ритуальное принесение в жертву бюрократии. — Одно другому не мешает. — Ты сегодня особенно утешаешь. — Я стараюсь. Кстати, если тебе оторвут руку, попроси принести её в течение трёх часов. Потом сложнее пришивать. — Шоко. — Что? — От тебя веет домашним уютом. — Это формалин. Гето вздохнул. Снаружи дождь тонкими нитями резал стекло. Над двором колледжа висели тяжёлые облака, похожие на мокрые ватные матрасы. Под карнизами сидели бумажные сикигами в форме ворон, нахохлившись и недовольно шурша крыльями. Один из них, видимо, получил слишком много остаточной энергии от какого-то неумелого студента и теперь тихо ругался человеческим голосом. — Дерьмовая погода, — сказала Шоко. — Не выражайся при птицах. — Это не птицы. Это канцелярия с клювами. Один из сикигами за окном обиженно каркнул: — Сама такая. Шоко показала ему средний палец. Гето почти улыбнулся. Почти — потому что в этот момент папка в руках Яги мысленно доросла в его воображении до размеров надгробной плиты. Вторая пара тянулась как проклятие, привязанное к лодыжке. Преподаватель барьерной теории говорил монотонно, наслаждаясь собственным голосом и мучениями аудитории. На доске мелом были нарисованы три концентрических круга, один треугольник, пять стрелок и схема, подозрительно похожая на дохлого краба. Гето честно пытался слушать. Первые десять минут. Потом он начал считать, сколько способов существует проклясть преподавательскую указку так, чтобы она каждый раз била владельца по пальцам при слове “очевидно”. На двадцать седьмом способе Шоко, сидевшая рядом, толкнула его локтем и подсунула листок. На листке было написано: Что думаешь, куда тебя пошлют? Гето взял кисть и вывел: В ад. Шоко, не моргнув, дописала: Слишком близко. Яга бы сказал “сходишь после обеда”. Гето прикрыл рот ладонью. Преподаватель у доски повернулся. — Господин Гето, раз вам так весело, расскажите нам, что происходит с внешним контуром барьера при нарушении северо-западного узла. Гето поднял голову. — Если нарушение слабое — контур начинает компенсировать утечку через южный и восточный узлы. Если сильное — барьер складывается внутрь, как зонтик в тайфун. Если тот, кто ставил барьер, был идиотом, его складывает вместе с барьером. Аудитория оживилась. Преподаватель поджал губы. — Последнее замечание излишне. — Зато практически полезно. Шоко на полях листка написала: Умрёшь молодым, но с формулировками. Гето ответил: Похорони красиво. Я занята в четверг. В пятницу? В пятницу вскрытие. Моё? Зависит от Яги. Когда прозвенел колокол, аудитория выдохнула так, будто весь час её держали под водой. Студенты поднялись, загремели стульями, зашуршали тетрадями, кто-то уронил амулет, и тот тут же начал орать детским голосом: — Мама! Мама! Мама! — Кто опять зарядил защитный талисман личной тревожностью? — устало спросил преподаватель. Гето аккуратно собрал свои записи. Шоко посмотрела на него с тем снисходительным сочувствием, которое обычно предшествовало фразе “ну, ты держись”. — Ну, ты держись. — Удивительно. Я не ожидал. — Я могу пойти с тобой. — Чтобы поддержать? — Чтобы узнать подробности раньше остальных. — Твоя преданность трогает. — Я ещё могу взять бинты. Гето закинул сумку на плечо. — Если Яга спросит, я был хорошим студентом. — Не буду врать старшим. — Ты только что назвала преподавательскую канцелярию птицами с клювами. — Это была правда. Коридор после пары наполнился голосами. Студенты двигались в разные стороны: кто-то спешил в столовую, кто-то к тренировочным площадкам, кто-то в библиотеку, где на третьем этаже запрещённые книги иногда сами пытались читать посетителей. Из открытого окна пахло дождём, мокрым деревом и слабой гарью от полигона, где первокурсники, судя по звукам, снова перепутали очищающий огонь с обычным. Гето шёл к кабинету Яги не спеша. Нет, не потому что боялся. Гето Сугуру не боялся преподавателей, проклятий, старых храмов, отчётов в трёх экземплярах и существ с количеством зубов, превышающим образовательный стандарт. Но он уважал дурные предчувствия. Дурные предчувствия в его жизни обычно были не эмоциями, а предварительными уведомлениями. Кабинет Яги находился в старом крыле колледжа, куда отопление доходило по настроению, а свет — по личной договорённости с духами проводки. Здесь пахло деревом, бумагой, пылью и чем-то шерстяным. На подоконнике стояли куклы: маленькие, уродливые, с пуговичными глазами. Некоторые были проклятыми трупами в учебных целях, некоторые — обычными игрушками, некоторые притворялись обычными игрушками так плохо, что хотелось похвалить за старание. Одна кукла повернула голову, когда Гето проходил мимо. — Не сегодня, — сказал он. Кукла медленно показала ему язык. — У вас тут воспитательная атмосфера, — заметил Гето, открывая дверь без стука. — Стучать учили? — спросил Яга. Он сидел за столом. Перед ним лежала та самая папка. Вблизи она выглядела ещё хуже. На обложке стояла красная печать департамента внешних практик и старая защитная метка, выведенная серебряными чернилами. Серебро местами потемнело, будто бумага внутри не просто хранила информацию, а пыталась её переварить. Гето закрыл дверь. — Вы сами сказали зайти. — Зайти не значит вломиться. — Простите, сэнсэй. В следующий раз я вломлюсь почтительнее. Яга посмотрел на него. Гето улыбнулся самым невинным образом. Настолько невинным, что даже куклы на полке выглядели оскорблёнными. — Садись. Гето сел. Стул скрипнул под ним с обречённостью человека, который тоже не верил в простые задания. Некоторое время Яга молчал. Он раскрыл папку, перелистнул несколько страниц, поправил очки и только потом сказал: — Тебе нужна дипломная практика. — Я заметил. Учебный отдел писал мне об этом двенадцать раз. — Потому что ты восемь раз игнорировал письма. — Я отвечал мысленно. — Учебный отдел пока не принимает телепатию как форму официальной коммуникации. — Отсталые люди. — Сугуру. — Да, сэнсэй. Яга вынул из папки карту. Старую бумажную карту на плотном желтоватом листе. Чернила на ней были тёмно-синими, словно чёрными. Горы, реки, лесные дороги и маленькие значки святилищ были прорисованы так аккуратно, будто кто-то когда-то потратил на неё месяцы. На северо-востоке, между двумя горными хребтами, виднелось пустое пятно. Не просто незаполненное. Пятно. Белое. Как будто карта в этом месте отказалась помнить, что там находится. Гето наклонился ближе. — Это что? — Долина Белого Тумана. — Звучит как место, куда не стоит отправлять студентов. — Именно поэтому туда отправляют выпускников. — Спасибо за доверие. Я уже чувствую, как расту профессионально и внутренне прощаюсь с жизнью. Яга проигнорировал. — Закрытая магическая область. Формально находится под юрисдикцией Совета и старой линии Годжо. Фактически — автономная территория со своими внутренними правилами, храмовой системой защиты и наследственным управлением. Гето поднял бровь. — Линия Годжо? — Да. — Та самая? — В Японии не так много старых магических линий Годжо, Сугуру. — Жаль. Был бы шанс, что мне повезло. Уголок рта Яги едва заметно дёрнулся. — Нынешний владыка Долины — Годжо Сатору. Гето помолчал. Имя он знал. Разумеется, знал. Не знать Годжо Сатору в магическом колледже мог только человек, который последние десять лет провёл в герметичном кувшине на дне моря. И даже тогда кувшин, скорее всего, слышал слухи. Годжо Сатору был чем-то средним между живой легендой, политической проблемой и неприлично красивым портретом в учебнике по наследственным техникам. О нём говорили избыточно много, очень охотно и чаще всего с выражением лица, какое бывает у людей, одновременно восхищённых и готовых совершить убийство. Сильнейший молодой маг своего поколения. Наследник древней линии. Белый Владыка Долины. Человек, про которого один преподаватель как-то сказал: “У него талант, как стихийное бедствие”, а другой добавил: “И воспитание примерно такое же”. Гето видел его однажды. Издалека. На официальном приёме Совета, куда студентов последнего курса согнали для “ознакомления с профессиональной средой”, что на практике означало “стойте у стены, улыбайтесь и не трогайте закуски, пока старшие кланы меряются древностью родословных”. Годжо тогда появился поздно, в белом хаори, с повязкой на глазах, улыбнулся кому-то из старейшин так, что тот побледнел, взял с подноса сладость и ушёл через пять минут, успев оскорбить как минимум трёх человек одной фразой. Гето тогда решил, что слухи, возможно, даже недостаточно злобные. — И зачем владыке Долины студент? — спросил он. — Не владыке. Нам. — Уже лучше. Хотя всё ещё плохо. Яга передал ему первый лист отчёта. Гето взял. Три пропажи. Все — маги, направленные в Долину за последние два месяца. Один специалист по печатям, одна исследовательница проклятых артефактов, один инспектор из внешнего отдела Совета. Последний контакт — у границ Долины. После этого тишина. — Их не нашли? — Нет. — Следы проклятой энергии? — Обрывочные. Нестабильные. Несовместимые между собой. — Нападение? — Возможно. — Долина мешает поиску? — Долина всегда мешает поиску. Гето перевернул страницу. На следующей были показания местных жителей. Скудные. Нервные. Половина строк зачёркнута цензурой Совета. В оставшихся повторялись одни и те же слова: туман, дорога, лошадь, голоса, храм. — Лошадь? — спросил Гето. Яга кивнул. — Местная легенда. Или новое проклятие. Или старое проклятие, которое решило стать менее легендарным. — Обожаю, когда варианты такие утешительные. — По словам свидетелей, по ночным дорогам ходит чёрная лошадь. — Ходит? — Иногда скачет. — Сенсационно. — Иногда летает. Гето поднял глаза от листа. — Лошадь. — Да. — Летает. — Да. — Чёрная. — Судя по показаниям. — По ночам. — В основном. — Сэнсэй, вы уверены, что это не студенты после фестиваля? — У студентов после фестиваля обычно нет костяных крыльев. — У наших — вопрос спорный. Яга посмотрел на него поверх очков. — Сугуру. — Молчу. Он не молчал. Он просто продолжил читать с видом человека, которому только что предложили дипломную тему “Смерть, унижение и ветеринария”. В показаниях действительно была лошадь. Чёрная, тощая, огромная. С гривой, похожей на дым. С глазами, которых вроде бы не было, но которые всё равно смотрели. Некоторые свидетели утверждали, что слышали стук копыт на дороге, хотя сама дорога была покрыта снегом или мхом. Другие — что лошадь появлялась только перед теми, кто недавно видел смерть. Один старик сказал, что она “несёт чужие имена под языком”. Гето задержался на этой фразе. — Красиво, — сказал он. — Что? — Ничего. Просто местные жители иногда формулируют лучше Совета. — Совет предпочитает формулировать так, чтобы никто ничего не понял и все подписали. — Мудрая традиция. Яга сцепил руки на столе. — Твоя задача — прибыть в Долину, установить контакт с местной администрацией, проверить состояние храмовых печатей, выяснить обстоятельства исчезновения трёх специалистов и, если возможно, определить природу лошади. — Если возможно? — Если невозможно — выжить и вернуться. — Щедро. — Я стараюсь. Гето откинулся на спинку стула. За окном дождь усилился. Капли били по стеклу, размывая очертания двора. Где-то внизу кто-то закричал: “Это не мой сикигами!”, потом что-то хлопнуло, и раздался звук, очень похожий на мокрый взрыв. Яга даже не повернул головы. — Почему я? — спросил Гето. — Твоя специализация подходит. — Проклятия? — Проклятия, поглощение, анализ нестабильной энергии, работа с сущностями, которые не поддаются стандартному изгнанию. — То есть если лошадь попытается меня съесть, я смогу хотя бы сделать это темой диплома. — Именно. — Прекрасно. Я всегда мечтал, чтобы мой научный вклад начинался со слов “автор был укушен”. — Не драматизируй. — Сэнсэй, вы отправляете меня в закрытую магическую долину, где пропали три специалиста, бродит летающая дохлая лошадь, а правит всем этим Годжо Сатору. — Я не говорил, что лошадь дохлая. — Костяные крылья — не признак крепкого здоровья. — Возможно, это особенности строения. — У лошади. — У проклятия. — Мне сразу легче. Яга вздохнул. Этот вздох Гето знал. Так вздыхали преподаватели, которые с одной стороны понимали, что студент прав, а с другой — всё равно собирались отправить его умирать, потому что учебный план никто не отменял. — Это не только дипломная практика, Сугуру. Гето перестал улыбаться. Вот оно. Папки, пропажи и лошади были внешним слоем. Масамичи Яга мог сколько угодно изображать сурового администратора, но если бы дело было только в учебном задании, он не стал бы говорить с Гето лично. Учебный отдел прислал бы уведомление, список требований, билеты и пожелание не позорить колледж перед старшими кланами. Яга же сидел напротив него с выражением человека, который уже выбрал между плохим вариантом и ещё худшим. — Что происходит? — спросил Гето. Яга помолчал. Потом достал из папки тонкий конверт. На конверте не было подписи. Только печать: круг, пересечённый шестью линиями, и белый цветок в центре. — Это пришло три дня назад, — сказал Яга. — Не через Совет. Напрямую мне. Гето взял конверт. Бумага была холодной. Не прохладной от воздуха, а именно холодной, будто её держали в снегу. На внутренней стороне осталась слабая проклятая энергия: чистая, острая, словно прозрачная. Такая энергия не липла к пальцам, не пачкала кожу, не давила. Она просто была. Самоуверенная даже в следах. Гето не удержался. — Годжо? — Да. Он развернул письмо. Там было всего несколько строк. Почерк широкий, очень небрежный для официальной просьбы. Яга-сэнсэй, если Совет пришлёт ещё одного старого идиота с печатями, я не отвечаю за его сохранность. Пришлите кого-нибудь молодого, умного и не совсем бесполезного. Желательно с чувством юмора. Или хотя бы красивого, чтобы смотреть было не так скучно. Сатору. Гето прочитал письмо. Потом ещё раз. Потом медленно поднял глаза на Ягу. — Нет. — Сугуру. — Нет. — Ты ещё не слышал условия. — Я услышал достаточно. Там было “красивого”. Я не поеду туда в качестве декоративного материала для скучающего владыки. — Ты едешь не для Годжо. — Тогда зачем вы показываете мне это письмо? — Чтобы ты понимал, с кем придётся иметь дело. — С человеком, которому надо было в детстве чаще говорить “нельзя”. — Вероятно. — И бить по рукам. — Возможно. — Тяжёлым предметом. — Сугуру. — Сэнсэй, он попросил прислать красивого студента. — Он попросил молодого, умного и не совсем бесполезного. — А потом добавил про красивого. — Ты предпочитаешь считать себя подходящим только по последнему пункту? Гето открыл рот. Закрыл. Яга смотрел на него спокойно. Это было нечестно. — Манипуляция преподавательским авторитетом, — сказал Гето. — Педагогический метод. — Низкий. — Эффективный. Гето снова посмотрел на письмо. От бумаги тянуло холодом и чем-то ещё. Не запахом — ощущением. Как от высокогорного воздуха перед грозой. Как от чего-то белого, яркого и опасного, что стоит слишком близко к краю обрыва и смеётся. Годжо Сатору. Владыка Долины Белого Тумана. Человек, написавший официальному представителю колледжа письмо, которое выглядело как записка, подброшенная любовником в окно, только с угрозами Совету. Гето уже ненавидел его. Заочно. Уверенно. С академической обоснованностью. — Я могу отказаться? — спросил он. — Можешь. Гето насторожился. — Правда? — Конечно. Тогда я передам дело кому-нибудь другому. — Кому? — Пока думаю между Хайбарой и Мэй Мэй. Гето медленно положил письмо на стол. — Хайбара чересчур добрый. Его там съедят. — Возможно. — Мэй Мэй выставит Долине счёт за каждое слово. — Тоже возможно. — А Годжо Сатору, судя по письму, заслуживает Мэй Мэй. — Несомненно. — Тогда почему не она? — Потому что я хочу, чтобы дело было расследовано, а не продано по частям. Гето устало потёр переносицу. — Вы ужасный человек, сэнсэй. — Зато честный. — Нет. Честный человек сказал бы: “Сугуру, там опасно, неприятно, политически мерзко, и, скорее всего, тебе придётся терпеть избалованного наследника с комплексом бога”. — Сугуру, — сказал Яга с нажимом, — там опасно, неприятно, политически мерзко, и, скорее всего, тебе придётся терпеть избалованного наследника с комплексом бога. — Поздно. Теперь это уже звучит как издевательство. — Но честное. Гето посмотрел на карту. Белое пятно между гор. Долина, которую карта не хотела помнить. Три пропавших мага. Лошадь с костяными крыльями. Годжо Сатору, который просил прислать кого-нибудь “красивого, чтобы смотреть было не так скучно”. Дипломная практика, мать её. — Сроки? — спросил Гето. Яга не улыбнулся, но глаза у него чуть смягчились. — Выезд завтра утром. — Завтра? — Чем дольше ждём, тем меньше шансов найти пропавших живыми. Гето кивнул. Вот это уже было настоящим. Не шутки, не письма, не высокомерные владыки и не учебный отдел. Люди пропали. Трое. И если среди местных легенд действительно проснулось что-то старое, оно не остановится только потому, что Совет не успел согласовать межведомственную печать. — Что с допуском? — спросил он. — У тебя будет временный статус внешнего исследователя и практиканта колледжа. Формально ты под защитой Яги Масамичи как научного руководителя. — Формально звучит ненадёжно. — Формально почти всё звучит ненадёжно. — А фактически? — Фактически постарайся не злить местных старейшин, не заключать договоров с неизвестными сущностями, не есть ничего, что светится, и не спорить с Годжо у обрыва. — Почему именно у обрыва? — Он любит драматичные места. Гето закрыл глаза. — Конечно любит. — Тебе выдадут дорожные амулеты, пропуск, печати связи и аванс. — Аванс? — Дипломная практика оплачивается. Гето открыл один глаз. — Насколько? Яга назвал сумму. Гето открыл второй глаз. — Вы должны были начать с этого. — Я знал, что педагогическая этика где-нибудь всплывёт. — За такую сумму я готов спорить с Годжо у обрыва. Недолго, но выразительно. — Постарайся всё-таки не падать. — За падение доплачивают? — Нет. — Тогда постараюсь. Яга придвинул к нему ещё один лист. — Здесь список рекомендованного снаряжения. Возьми тёплую одежду. В Долине нестабильная погода. — Насколько нестабильная? — В прошлый вторник там одновременно шёл снег и цвела сакура. — Это поэтично или диагностически плохо? — Да. — Ненавижу ваши ответы. — Знаю. Гето сложил бумаги аккуратной стопкой. Письмо Годжо он положил сверху, хотя очень хотелось сунуть его куда-нибудь в раздел “улики преступления против здравого смысла”. — Связь с колледжем будет работать? — С перебоями. Внешние печати проходят через туман плохо. Письма надёжнее. — Письма, — повторил Гето. — Великолепно. Я еду в автономную магическую долину с летающей лошадью, где связь работает хуже, чем у бабушки в горах. — У моей бабушки связь была отличная. — Ваша бабушка, вероятно, могла допрашивать духов проводки. — Могла. — Это многое объясняет. Яга поднялся. Разговор был окончен. Гето тоже встал, взял папку, карту, конверт и список снаряжения. Бумаги казались тяжелее, чем должны были. В коридоре за дверью кто-то пробежал, что-то уронил, и едва заметный голос возмущённо пискнул: “Я вообще-то учебное пособие!”. — Сугуру, — сказал Яга, когда он уже взялся за ручку. Гето остановился. — Да? Яга смотрел на него без обычной преподавательской каменности. — Будь осторожен. Это было третье предупреждение. Самое плохое. Потому что Масамичи Яга не тратил осторожность на красивые фразы. Если он говорил “будь осторожен”, значит, где-то в глубине папки были данные, которые он не положил на стол. Или опасения, которые пока не мог доказать. Или имена людей, за которых уже не успел поручиться. Гето кивнул. — Буду. — И ещё. — Да? — Не позволяй Годжо выводить тебя из себя. Гето посмотрел на письмо в руках. На строчку про “красивого”. Потом на Ягу. — Сэнсэй, при всём уважении, вы сейчас требуете невозможного. — Тогда хотя бы не показывай, что у него получилось. — Это уже звучит реалистичнее. Он вышел. Кукла на подоконнике снова повернула голову. — Умрёшь, — скрипуче сказала она. Гето остановился, посмотрел на неё и очень спокойно ответил: — В очередь. Кукла захлопнула рот.

***

Шоко нашлась в столовой. Она сидела за дальним столом, ела лапшу из бумажного стакана и с выражением философского смирения смотрела, как двое первокурсников спорят с торговым автоматом. Автомат, судя по всему, победил: он уже забрал деньги, отказался выдавать напиток и теперь тихо гудел проклятой энергией. — Ну? — спросила Шоко, когда Гето сел напротив. — Я еду на дипломную практику. — Ужас. — В Долину Белого Тумана. — Ещё хуже. — Там пропали три мага. — Уже интересно. — По ночам появляется чёрная лошадь с костяными крыльями. Шоко перестала жевать. — Прости, что? — Чёрная лошадь. Костяные крылья. — Ты это сейчас серьёзно? — К сожалению. — Хочу её увидеть. — Я передам ей, что у неё есть поклонница. — Передай, что если она оторвёт тебе что-нибудь не очень нужное, пусть сохранит в холоде. — Твоя забота бесценна. — Кто там главный? Гето молча положил на стол письмо Годжо. Шоко взяла его двумя пальцами, будто бумага могла быть заразной. Прочитала. Лицо у неё постепенно стало очень довольным. — Нет, — сказал Гето. — Я ещё ничего не сказала. — Ты собираешься. — Сугуру. — Нет. — Он попросил красивого. — Иэйри. — И тебя отправляют. — Там были другие критерии. — Конечно. Молодой, умный, не совсем бесполезный. Но мы оба знаем, какой из них самый смешной. Гето забрал письмо. — Ты отвратительна. — Я счастлива за тебя. — Неправда. — Немного правды есть. Ты давно заслужил человека, который будет раздражать тебя сильнее, чем учебный отдел. — Я еду расследовать пропажи, а не устраивать романтический обмен оскорблениями. — Одно другому не мешает. — Ты сегодня уже говорила это про бюрократию и жертвоприношения. — Значит, день тематический. Гето развернул список снаряжения. Шоко перегнулась через стол. — Тёплая одежда, защитные талисманы, дорожные печати, соль, серебряная нить, сменные перчатки, нож для ритуального разрыва связей… О, презервативы не указали. Гето медленно поднял глаза. — Что? — Ну мало ли. Владыка просил красивого. Надо быть готовым к местным традициям. — Шоко. — Что? Защита важна. — Я тебя прокляну. — Не сможешь. Я твой врач. — Именно поэтому смогу. У меня есть мотив. Шоко улыбнулась и снова взялась за лапшу. — Ладно, ладно. Не шипи. Когда выезд? — Завтра утром. — Быстро. — Пропавшие. Шутки из её лица ушли мгновенно. Вот за это Гето Шоко и ценил. Она могла быть язвительной, циничной, невыносимой и в любой момент предложить подписать его органы по группам крови, но когда речь заходила о настоящей опасности, в ней не оставалось ни капли легкомыслия. — Три человека? — спросила она. — Да. — И все после входа в Долину? — Последний контакт у границы. — Остаточная энергия? — Нестабильная. Я ещё не видел полных отчётов. — Хочешь, я посмотрю медицинские данные перед твоим отъездом? Может, у пропавших были одинаковые травмы, заболевания, импланты, проклятые метки. — Хочу. — Зайди вечером. — Спасибо. — Не благодари. Если тебя убьют, мне будет скучно. — Я тронут. — И некому будет писать мои отчёты красивым почерком. — Вот оно, настоящее чувство. — Не ревнуй к отчётам. У торгового автомата в этот момент что-то лязгнуло. Один из первокурсников радостно вскрикнул, сунул руку в выдачное отверстие, и автомат тут же сомкнул створки у него на запястье. — Я же говорил, он кусается! — заорал второй. Шоко устало вздохнула, встала и пошла спасать идиотов. Гето остался за столом. Перед ним лежали бумаги, письмо, карта и список вещей. За окном дождь постепенно слабел. В мокром стекле отражалась столовая: студенты, пар, дешёвые лампы, Шоко, которая угрожала автомату медицинским зажимом, и сам Гето — тёмные волосы собраны, лицо спокойное, глаза внимательные. Выглядел он, как человек, который всё контролирует. Это было удобно. Люди охотнее доверяли тем, кто выглядел так, будто знает, что делает. Даже если на самом деле человек сидел над картой белого пятна, думал о пропавших магах, летающей лошади и беловолосом владыке с манерами избалованного катаклизма. Гето провёл пальцем по краю карты. Белое пятно на бумаге было гладким. Под пальцем вдруг стало холодно. На мгновение столовая исчезла. Не полностью — просто отступила, как звук за толстым стеклом. Гето увидел дорогу. Узкую, тёмную, влажную. С обеих сторон — чёрные деревья. Над ними туман, белый и плотный, как молоко. Где-то впереди раздался стук копыт. Один. Второй. Третий. А потом кто-то тихо рассмеялся. Не лошадь. Человек. Молодой мужской голос, ленивый, насмешливый и до невозможности довольный собой. — Ну наконец-то, — сказал голос. Гето резко отдёрнул руку. Столовая вернулась. Шум, запах лапши, крик первокурсника, возмущённое гудение автомата. Всё было как прежде. Только палец, которым он коснулся карты, онемел от холода. Гето посмотрел на белое пятно. Пятно, разумеется, ничего не ответило. — Чудесно, — сказал он тихо. — Теперь карта ещё и хамит. На другом конце столовой Шоко крикнула: — Сугуру! У этого идиота рука застряла в автомате. Хочешь попрактиковаться перед лошадью? Гето сложил карту и поднялся. — Передай автомату, что если он откусит студенту пальцы, Яга включит его в учебный план. Автомат немедленно раскрыл створки. Первокурсник выдернул руку и чуть не заплакал от облегчения. Шоко посмотрела на Гето с уважением. — Страшный человек. — Педагогический метод, — сказал Гето. И впервые за всё утро практически поверил, что сможет пережить эту практику.