Дипломная работа по укрощению бедствий

Гето Сугуру шагнул через ворота Долины Белого Тумана и сразу понял две вещи. Первая: воздух здесь был другим. Он входил в лёгкие осторожно, будто проверял, имеет ли право находиться внутри чужого тела. Пахло сосной, мокрым камнем, снегом, которого не было видно, и чем-то сладким, почти цветочным, но под этой сладостью пряталась старая гниль, или, правильнее сказать, память о гнили, впитавшаяся в землю так давно, что стала частью местного климата. Вторая: лошадь с костяными крыльями решила его обнюхать. Гето остановился. Лошадь тоже. Она стояла всего в нескольких шагах — высокая, чёрная, слишком худая, с длинной мордой и гривой, которая не падала волосами, а медленно текла вверх тонкими дымными прядями. Рёбра под шкурой проступали не как у истощённого животного, а словно как у вещи, которую собрали из тени, костей и дурной идеи. Крылья были сложены плотно; белёсые костяные дуги торчали из спины, соединённые между собой полупрозрачной плёнкой, похожей на высохшую кожу. Глаза у неё отсутствовали. В пустых глазницах стояла тьма. Но Гето был абсолютно уверен, что она смотрит на него. — Годжо-доно, — сказал он, не отводя взгляда от лошади. — М-м? — отозвался Владыка Долины так беззаботно, будто они обсуждали погоду. — Ваше гостеприимство кусается? — Обычно нет. Лошадь оскалилась. Зубы у неё были ровные, белые и слишком человеческие, чтобы это можно было счесть удачной особенностью строения. Годжо склонил голову набок. — Хотя, знаешь, у неё бывает настроение. — У меня тоже. — Да? А какое сейчас? — Дипломатическое. — То есть ты пока не пытаешься никого убить или хотя бы покусать? — Я осматриваюсь. — Полезное дело. Лошадь вытянула шею. Её морда оказалась совсем близко. От неё не пахло животным. Не было ни тёплого дыхания, ни запахов травы, шерсти или конюшни. Только холодный пепел, мокрая земля и слабый металлический запах, будто где-то рядом давно пролили кровь, а потом очень старательно пытались её смыть. Гето не двинулся. Он чувствовал, как под рукавом греется одна из печатей. Чувствовал, как в глубине тела шевелятся проглоченные проклятия, реагируя на чужую силу. Маленькое теневое, которым он отпугнул белого оленя, было особенно недовольно: скреблось изнутри, требуя выпустить его и дать кому-нибудь по лицу. Лошадь раскрыла пасть. Гето очень мягко сказал: — Попробуешь — я обижусь. Годжо прыснул. — Господи, Яга всё-таки прислал весёлого. — Меня прислали не веселиться. — Это поправимо. — А вас, я смотрю, не поправили вовремя. — Многие пытались, — радостно сообщил Годжо. — Некоторых даже потом нашли. Некоторых даже нашли живыми. Лошадь клацнула зубами в сантиметре от рукава Гето. Он поднял два пальца и щёлкнул её по носу. Тишина окутала воздух мгновенно. Даже бумажные полосы с именами над воротами перестали шуршать. Годжо замер. Лошадь тоже. Гето спокойно опустил руку. — Нельзя. Лошадь медленно, очень медленно подняла голову. В пустых глазницах стало темнее. Где-то под землёй что-то глухо протянуло низкий звук — будто скрип старых ворот, которые открывали после долгих лет заперти. Годжо вдруг улыбнулся так широко, что Гето захотелось немедленно проверить, не подписал ли он случайно договор о собственной смерти. — О, — сказал Владыка Долины. — Ей понравилось. — Это она так показывает симпатию? — Она не откусила тебе руку. — Убедительный язык любви. — В Долине все немного сдержанные. — Я уже заметил. Олени здесь зовут по имени, дороги заманивают цветами, а лошади знакомятся через угрозу ампутации. — Не лошади, — поправил Годжо. Гето перевёл на него взгляд. — Что? — Она не лошадь. Существо, очевидно, поняло, что речь о нём, и довольно мотнуло головой. Дымная грива вскинулась вверх, распалась на тонкие нити и снова собралась. — Тогда что она? — спросил Гето. — Хороший вопрос. — Вы Владыка Долины. — Да. — Она в вашей Долине. — Технически. — И вы не знаете, что это? — Я знаю, чем она не является. Гето смотрел на него несколько долгих секунд. Годжо стоял напротив, белый на белом, с повязкой на глазах и улыбкой человека, который наслаждался чужим раздражением как хорошим чаем. Повязка закрывала верхнюю половину лица, но почему-то это не делало его менее выразительным. Наоборот: все эмоции уходили в линию рта, наклон головы, ленивую расслабленность плеч, и от этого хотелось ударить его ещё сильнее, потому что он оставлял себе слишком много пространства для самодовольства. — Понимаю, — сказал Гето наконец. — Вы из тех правителей, которые называют отсутствие информации “местной традицией”. — А ты из тех студентов, которые задают вопросы, пока их не начинают бить? — Пока отвечают плохо. — Значит, бить начнут скоро. — Вы угрожаете официальному представителю колледжа? — Нет. Предупреждаю гостя о культурных особенностях. Гето улыбнулся. — Как любезно. — Я стараюсь, Гето-сан. Фамилия прозвучала мягко, почти вежливо. Гето уже начал понимать, что в устах Годжо Сатору “почти вежливо” было хуже прямого оскорбления. Прямое оскорбление хотя бы можно было вернуть обратно, завернуть в бумагу и отправить с благодарностью. А вот это ленивое, светлое, насмешливое “Гето-сан” цепляло за кожу тонким крючком. — А имя у вашей не-лошади есть? — спросил Гето. — Есть. — Какое? Годжо открыл рот. Существо резко повернуло к нему голову и клацнуло зубами. Годжо закрыл рот. Гето медленно поднял бровь. — Она запрещает вам говорить? — Она стесняется представиться. — Она только что пыталась откусить мне рукав. — У всех свои комплексы. — Годжо-доно. — Гето-сан. — Я приехал расследовать исчезновения трёх магов. Если это существо связано с делом, мне нужно знать, что оно такое. — А если я скажу, что она не связана? — Я вам не поверю. — Разумно. — И? Годжо повернулся к лошади. Лошадь фыркнула. Из её ноздрей вышел не пар, а тонкий белый дым. Он опустился к земле, свернулся в спираль и исчез между камнями. — Она появилась три недели назад, — сказал Годжо наконец. — Или вернулась. Старухи говорят по-разному, а старики врут ещё хуже. До этого была только легенда о “конской тени на дороге”, которую видят перед смертью, после смерти или вместо смерти, в зависимости от того, кто рассказывает и сколько выпил. Гето достал блокнот. Годжо сразу наклонился ближе. — Ты всё записываешь? — Да. — Даже про меня? — Особенно про вас. — И что уже написал? — Что вы раздражаете с первой минуты. Годжо выглядел почти польщённым. — Быстро я. — Не хвастайтесь. Это не достижение, а диагноз. — У тебя красивый почерк? Гето поднял на него глаза. — Хотите проверить? — Очень. — Когда я буду писать заявление о вашем препятствовании расследованию, обязательно дам вам копию. Годжо рассмеялся. Лошадь за его спиной тихо переступила с ноги на ногу. Копыта стукнули о камень, но звук был странный: не звонкий, не глухой, а запаздывающий. Словно сначала камень вспоминал, что по нему ударили, и только потом позволял звуку произойти. Гето записал и это. Стук копыт запаздывает. Запаха живого животного нет. Реагирует на речь. Сатору Годжо знает больше, чем говорит. Существо запрещает произносить имя? — Кстати, — сказал Годжо, заглянув через его плечо с бесстыдством человека, которому никто в детстве не объяснил концепцию личных границ, — последняя строка оскорбительна. Гето спокойно закрыл блокнот. — Тем, что верна? — Тем, что формулировка суховата. Я бы написал: “Владыка Долины знает больше, чем говорит, потому что драматически красив и окружён тайнами”. — “Драматически” зачеркну. — Почему? — Потому что вы сидели на воротах. — Это недостаточно драматично? — Это поведение кота. Годжо на секунду замолчал. Потом сказал: — Я начинаю понимать, почему Яга выбрал именно тебя. — Из мести? — Из надежды, что ты выживешь достаточно долго, чтобы мне не стало скучно. — Можете не переживать, Годжо-доно. Я планирую выжить назло всем заинтересованным сторонам. Лошадь вдруг вытянула шею и ткнулась мордой в белый шарф на его горле. Гето замер. Не потому что испугался. Просто любое существо с человеческими зубами и костяными крыльями заслуживало особого внимания, когда решало приблизиться к твоей сонной артерии. Годжо тоже перестал улыбаться. Совсем. Это было настолько неожиданно, что Гето заметил прежде всего не лошадь, а его. Как резко исчезла леность из позы. Как рука Годжо чуть дрогнула у края рукава. Как воздух вокруг него стал тоньше, плотнее, почти звенящим. Владыка Долины смотрел на шарф. Или на лошадь. Или через повязку видел больше, чем должен был видеть человек. — Где ты это взял? — спросил он. Голос изменился. Стал осторожнее. Гето медленно положил руку на шарф. — Подарок в поезде. — От кого? — Пожилая женщина. Вязала. С котом. — Чёрным? — Да. — С глазом на лбу? — Похожим узором. Годжо выдохнул. Коротко. Почти неслышно. — Значит, тебя уже заметили. — Это хорошо или плохо? — В Долине такие категории не работают. — Тогда как работает? — Заметили — значит, теперь будут смотреть. Пристально. Со всех сторон. — Уютное место. — Я же говорил, у нас нескучно. Но улыбка к нему вернулась не сразу. Гето отметил это тоже. Лошадь снова коснулась шарфа, на этот раз осторожнее. Почти не ткнулась — провела мордой вдоль ткани, будто узнавала запах. Потом вдруг отступила и склонила голову. Не в качестве покорности, а скорее… признавая. Годжо присвистнул. — Вот это интересно. — Что именно? — Она тебе поклонилась. — Это поклон? — Для неё — почти брачное предложение. Гето медленно повернул к нему голову. — Годжо-доно. — Шучу. — Я очень надеюсь. — Скорее обещание не убивать тебя без предупреждения. — Ваша Долина невероятно щедра на ухаживания. — Мы гордимся традициями. Лошадь оскалилась на Годжо. Годжо оскалился ей в ответ. Гето, который до этого момента считал, что видел достаточно странного за последние сутки, вдруг понял, что ошибался. Он стоял у древних ворот, в окружении бумажных имён и живого тумана, рядом с сильнейшим молодым магом старого рода, который безмолвно обменивался угрозами с существом, возможно, не имевшим права на существование. А его дипломная практика официально ещё даже не началась. — Мне нужен доступ к месту последнего контакта пропавших, — сказал он. — Будет. — К отчётам местной стражи. — Будут. — К храмовым печатям. — Частично. — Полностью. — Частично, — повторил Годжо весело. Гето прищурился. — Вы мешаете расследованию? — Я не мешаю, я предотвращаю твою преждевременную смерть. — Я пережил автобус с белым оленем. — О, тебя уже встречал олень? — Он был невежлив. — Ты его убил? — Нет. — Жаль. Они противные. — Он был приманкой. — Разумеется. — Вы знали, что на дороге к вашей Долине людей зовут по имени из оленьей пасти? — Гето-сан, в Долине людей зовут по имени из гораздо более неприятных мест. Гето закрыл глаза. Сосчитал до трёх. Открыл. — Прекрасно. Тогда начнём с полного инструктажа. — Начнём с ужина. — Нет. — Да. — Я не голоден. В этот момент желудок Гето, предатель, тихо напомнил, что последний раз нормальная еда была утром благодаря заботливой Шоко, всучившей завтрак перед отъездом, а с тех пор он успел поговорить с подозрительной старухой, пережить белого оленя, поезд с безглазым пассажиром и знакомство с не-лошадью. Годжо медленно улыбнулся. — Долина услышала. — Долина невоспитанна. — Она старая. Ей можно. — Старость не оправдывает подслушивание. — Передам старейшинам. Они будут в восторге. Лошадь фыркнула и вдруг повернулась к дороге вниз. Туман перед ней расступился. Не полностью. Просто стал чуть менее плотным, открывая узкую тропу, уходящую между соснами. Годжо небрежно махнул рукой. — Пойдём. До резиденции недалеко. — Я думал, Владык Долины встречают экипажи. — Меня встречают истерики советников, если я куда-то исчезаю. Поэтому я исчезаю пешком. — А гостей? — Гостей обычно встречают официально. — А меня? — А тебя встретил я. — Это считается официально? — Это считается редкой честью. — В моём отчёте будет “нарушение протокола”. — Напиши красивым почерком. Гето вздохнул и пошёл следом. Лошадь двинулась первой. Она не шла по тропе — она позволяла тропе появляться под копытами. Там, где секунду назад была мокрая трава или корни, вдруг проступал серый камень. Потом исчезал за ними. Годжо шёл рядом с Гето, слишком близко для человека, который был фактически принимающей стороной, и слишком расслабленно для места, где даже деревья, казалось, прислушивались к шагам чужака. — Она всегда так делает? — спросил Гето. — Что именно? — Создаёт дорогу. — Она не создаёт. — Тогда? — Вспоминает. Гето посмотрел на него. — Дорогу? — Угу. — Лошадь вспоминает дорогу. — Не лошадь. — Я уже почти скучаю по белому оленю. Он хотя бы не пускался в философские диалоги. Годжо рассмеялся. Смех у него был удивительно лёгкий. Не тот холодный, насмешливый, который Гето слышал из карты, а настоящий — открытый, почти мальчишеский. И это было неприятно, потому что делало его живым. А с живыми людьми раздражение всегда ощущается сложнее. Они имеют наглость нравиться отдельными фрагментами. Тропа спускалась вниз, и туман то открывал, то скрывал Долину. Сначала Гето видел только деревья. Потом — склон горы, покрытый чёрными соснами. Потом далеко внизу проступили крыши: тёмные, изогнутые, многоярусные. Между ними блестела река. Над рекой висели фонари, хотя день ещё не закончился. Белые мосты, красные ворота святилищ, террасы с каменными стенами, узкие улочки — всё появлялось кусками, как изображение, которое кто-то не решался показать полностью. В центре Долины на скале стояла резиденция. Это был не замок в западном смысле и не дворец в столичной вычурности. Скорее огромный старый дом, выросший вокруг нескольких храмовых построек. Белые стены, тёмное дерево, крыши, поднятые к небу острыми углами. Вокруг — защитные печати, настолько многочисленные, что воздух рядом с ними казался натянутым. Гето остановился на мгновение. Даже отсюда он чувствовал силу. Не просто барьер. Сеть. Древнюю, многослойную, вшитую в землю, камни, деревья, воду, имена на воротах, дороги, которые вспоминала не-лошадь. Храмовая система защиты не закрывала Долину, а держала её, как ребра держат сердце: не давая распасться, не давая чему-то внутри выбраться слишком легко. И всё же в этой сети были трещины. Тонкие. Почти незаметные. Как волоски на фарфоровой чашке. Гето нахмурился. — Видишь? — спросил Годжо. Он произнёс это тихо. Без насмешки. Гето повернул голову. — Трещины? — Значит, видишь. — Внешний контур повреждён? — Если бы только внешний. — Почему Совет не получил полный отчёт? — Совет получил то, что заслужил. — Это не ответ. — А ты быстро привыкаешь. Гето хотел возразить, но в этот момент лошадь резко остановилась. Костяные крылья чуть раскрылись. Воздух стал плотнее. Годжо тоже остановился. На лице — то есть на нижней видимой половине лица — исчезло всё легкомысленное. Даже улыбка не ушла, а как будто сложилась внутрь, оставив вместо себя тонкую линию. — Не двигайся, — сказал он. Гето не двигался. Туман впереди собрался в человеческую фигуру. Сначала бесформенную. Потом — всё более чёткую. Плечи. Голова. Руки. Одежда, похожая на дорожное хаори. Фигура стояла посреди тропы, спиной к ним, и чуть покачивалась, будто её удерживали на ногах невидимые нити. Гето почувствовал знакомый холод у горла. Белый шарф потеплел. — Это один из пропавших? — тихо спросил он. — Нет, — сказал Годжо. — Вы уверены? — Да. Фигура медленно повернулась. Лица у неё не было. Было просто пустое место, где лицо должно было быть, будто кто-то взял человека и аккуратно стёр всё, что позволяло узнать его. Ни глаз, ни носа, ни рта. Только влажная, бледная поверхность, покрытая тонкими вертикальными надрезами. Из надрезов сочилась чёрная жидкость. Она стекала по подбородку, капала на ворот одежды и исчезала, не долетая до земли. Гето поднял руку к печатям. Фигура заговорила. Голоса тоже не было. Вместо него из пустого лица вышел хрип, похожий на то, как мокрую бумагу рвут зубами. — Г…е…то… Годжо шагнул вперёд. Мгновенно. Без ленивой грации, без театрального драматизма, без слов. Просто оказался между Гето и фигурой так быстро, что воздух щёлкнул от смещения силы. — Не отвечай, — сказал он. — Я и не собирался. — Даже мысленно. Гето резко остановил мысль, которая уже почти сформировалась: кто ты? Фигура дрогнула. Надрезы на лице раскрылись шире. Из них полезли тонкие белые пальцы. Настоящие пальцы — маленькие, детские, с чёрными ногтями. Они раздвигали прорези изнутри, цеплялись за края кожи, тянулись наружу, как будто внутри пустого лица сидело что-то, пытавшееся выбраться. Гето почувствовал, как одно из его проклятий зашевелилось с отвращением. Лошадь тихо зарычала. Это было не ржание. Звук шёл из глубины её груди, низкий и костяной. Крылья раскрылись ещё шире. — Что это? — спросил Гето. — Остаток. — От чего? — От того, кто вошёл неправильно. — Человек? — Был им. Фигура сделала шаг. На земле под её ногой не осталось следа. Годжо поднял руку. — Стой там, — сказал он фигуре. Она не остановилась. — Невежливо, — пробормотал Годжо. И щёлкнул пальцами. Пространство перед ним будто сложилось. Воздух резко сжался в точку перед фигурой, и её отбросило назад с такой силой, что она ударилась о дерево. Ствол треснул. Сосна застонала живым, старым звуком. Фигура обмякла. Пальцы в прорезях лица зашевелились быстрее. Гето не стал ждать. Он вытянул руку. Тень под его ногами раскрылась, и из неё выскользнуло проклятие — не то маленькое, автобусное, а другое: тонкое, длинное, похожее на чёрного угря с человеческими руками вместо плавников. Оно скользнуло по земле, обвилось вокруг ног фигуры и резко дёрнуло. Фигура упала. Годжо повернул голову. — О. — Не комментируйте. — У тебя милые питомцы. — Я сказал: не комментируйте. Угорь сжал кольца. Пустолицая фигура начала дёргаться. Её тело ломалось неестественно: плечи выгнулись назад, колени сложились в другую сторону, голова запрокинулась так далеко, что затылок коснулся спины. Из прорезей на лице наконец вырвалось что-то белое. Кисть. Потом вторая. Потом маленькая голова без кожи. Гето резко сжал пальцы. Угорь прокусил фигуре грудь. Проклятая энергия брызнула наружу густой чёрной слизью. Воздух наполнился запахом тухлой воды и сырого мяса. Фигура захрипела громче, изнутри её тела послышался тонкий писк, почти детский, но Гето уже видел: это не ребёнок. Это приманка внутри приманки. Старая, мерзкая вещь, научившаяся вытягивать из человека форму жалости. — Не смей, — сказал он тихо. Угорь рванул. Фигура лопнула. Грудная клетка раскрылась, как мокрый бумажный фонарь. Изнутри вывалилась белая масса: тонкие пальцы, обрывки волос, полупрозрачные зубы, маленькие суставы, соединённые неправильно. Оно попыталось поползти к Гето, оставляя на тропе чёрный след. Лошадь ударила копытом. Камень под белой массой раскололся. Из трещины вырвался синий огонь. Существо вспыхнуло без пламени — просто начало чернеть, сворачиваться, сжиматься внутрь себя. Запах стал хуже: жжёные волосы, кровь, мокрая ткань, гнилое дерево. Гето удерживал угря, пока последние пальцы не перестали шевелиться. Тишина вернулась не сразу. Сначала ушёл хрип. Потом писк. Потом синий огонь втянулся обратно в трещину. На тропе осталась куча чёрного пепла и дорожное хаори, распавшееся на мокрые лоскуты. Годжо опустил руку. — Неплохо, — сказал он. Гето посмотрел на него. — Это была похвала? — Почти. — У вас отвратительный талант портить момент. — А у тебя отвратительный талант не умирать там, где большинство хотя бы падает. — Простите, что разочаровал. — Не простил. Лошадь подошла к пеплу и осторожно понюхала его. Потом фыркнула так выразительно, что даже без глазниц стало понятно: мнение отрицательное. Гето убрал проклятие обратно. Тень под ногами закрылась. — Вы сказали, это остаток от того, кто вошёл неправильно. — Да. — Что значит “неправильно”? Годжо какое-то время молчал. Затем подошёл к обрывкам хаори, присел и двумя пальцами поднял кусок ткани. На нём проступила старая печать — едва заметная, почти смытая. — Граница Долины не любит имена, — сказал он. — Особенно чужие. Особенно тех, кто приходит с приказом, страхом или жадностью. Если человек отвечает не тому голосу, идёт не той дорогой, позволяет туману назвать себя первым… иногда от него остаётся вот это. — Иногда? — Иногда ничего. Гето посмотрел на пепел. — Это один из пропавших? — Нет, — повторил Годжо. — Слишком старое. — Насколько? — Лет двадцать. Может, больше. — И такие вещи ходят по дороге к резиденции? — Нет. — Но эта ходила. — Именно. Годжо поднялся. Теперь он не улыбался вовсе. И в этом безулыбочном лице вдруг стало видно то, что слухи обычно пропускали: усталость. Не физическую — более старую, натянутую где-то под кожей. Как у человека, который слишком долго стоит на границе и делает вид, что это просто красивый вид с горы. Гето вдруг вспомнил, как Годжо у ворот щёлкнул пальцами, и имена замолчали. Он это сделал не потому что он хотел выглядеть эффектно, а потому что привык. — Трещины в защите, — сказал Гето. — Угу. — Поэтому остатки выходят на дорогу. — Умный. — Не называйте меня так, будто вы удивлены. — Но я рад. — Это хуже. Годжо наконец улыбнулся — чуть-чуть, одним уголком рта. — Не всё сразу, Гето-сан. Иначе дипломная работа закончится слишком быстро. — Я начинаю подозревать, что она закончится моей госпитализацией прямиком к Шоко Иэйри. В морг. — Шоко Иэйри расстроится? — Шоко Иэйри воскресит меня из мертвых и попросит привезти образцы. — Потрясающая женщина! — Не подлизывайтесь заочно. Она всё равно вас раскусит. — Я очарователен. — Это лечится? — В Долине пытались. — Некоторых потом нашли? — Некоторых до сих пор ищут. Гето устало выдохнул. Лошадь внезапно ткнулась мордой ему в плечо. Не сильно. Почти осторожно. Гето медленно повернул к ней голову. — Что? Лошадь щёлкнула зубами у его уха. — Если это поддержка, — сказал он, — у вас в Долине серьёзные проблемы с выражением эмоций. Годжо снова рассмеялся. И на этот раз, как бы Гето ни сопротивлялся, смех оказался заразным. Не настолько, чтобы рассмеяться в ответ. Разумеется, нет. Он был взрослым человеком, студентом последнего курса и официальным представителем колледжа. Он просто позволил себе короткий выдох, подозрительно похожий на смешок. Годжо услышал. Конечно услышал. — О, — сказал он. — Ты все таки живой. Я только что слышал подобие смеха. Совершенно точно слышал. — Не привыкайте. — Поздно. Дальше они шли уже почти молча. Годжо дважды пытался начать разговор о том, как именно Гето щёлкнул лошадь по носу и “понимает ли он историческое значение этого самоубийственного жеста”. Гето дважды отвечал, что историческое значение будет иметь его отчёт, если Владыка Долины не перестанет драматизировать. На третий раз лошадь попыталась укусить Годжо за рукав. Гето сказал: — Нельзя. Лошадь остановилась. Годжо застыл. Очень медленно повернулся к Гето. — Ты это сейчас ей? — Да. — И она послушалась. — Возможно, она лучше воспитана, чем некоторые. — Гето-сан, — сказал Годжо с чувством, — я начинаю ревновать к не-лошади. — Постарайтесь пережить это достойно. — Не обещаю. Туман постепенно редел. Дорога вывела их к первым домам. Долина вблизи оказалась менее сказочной и более живой. По обеим сторонам узкой улицы стояли деревянные дома с тёмными крышами. Под навесами висели сушёные травы, связки бумажных амулетов, колокольчики, маленькие маски лис и птиц. В канавках вдоль дороги бежала прозрачная вода. Из открытой двери одной лавки пахло рисом и жареной рыбой. Где-то стучали деревянные сандалии. Где-то плакал ребёнок. Где-то старуха ругалась с невидимым собеседником так яростно, что невидимый собеседник, судя по звуку, предпочёл спрятаться в ведре. Жители при виде Годжо кланялись. При виде Гето — смотрели. Не враждебно. Оценивающе. Он чувствовал эти взгляды: из-за занавесей, из-под навесов, из щелей в закрытых ставнях. Долина уже знала, что он пришёл. Возможно, знала раньше него. Возможно, именно поэтому старуха в поезде связала шарф, олень вышел на дорогу, а ворота попытались написать его имя на бумажной полосе. Гето затянул шарф чуть плотнее. — Они всегда так смотрят? — спросил он. — На меня или на тебя? — На вас, подозреваю, смотрят иначе. — На меня обычно смотрят с благоговением, ужасом или тайным желанием ударить чем-нибудь тяжёлым. — Третьих понимаю. — А на тебя смотрят потому, что ты новый. — Новые часто выживают? — Хочешь честно? — Нет. — Тогда часто. — Спасибо. Годжо вдруг остановился у перекрёстка. Перед ними по дороге прошла маленькая процессия: трое детей в одинаковых синих хаори несли деревянную коробку, обвязанную белой верёвкой. За ними шла пожилая женщина с закрытым лицом. В руках она держала колокольчик, но не звонила им. Дети увидели Годжо и поклонились так низко, что коробка опасно накренилась. — Осторожно, — сказал Годжо. Один мальчик побледнел. Гето заметил, как Годжо чуть сместился — неуловимо, почти незаметно — и пространство вокруг коробки стабилизировалось. Та выровнялась сама, будто её удержала невидимая ладонь. Дети поспешили дальше. Пожилая женщина остановилась. — Годжо-сама, — сказала она. — Мори-сан, — ответил он легко. Легко, но без издёвки. Гето отметил и это. Старуха повернулась к нему. Под её тонкой белой вуалью не было видно глаз. — Гость из колледжа. — Гето Сугуру, — сказал Гето и слегка поклонился. Годжо рядом едва заметно повернул голову. Но Гето уже и сам понял. Он назвал имя. Сам. Перед человеком Долины. И на мгновение белый шарф у горла стал холодным. Старуха улыбнулась под вуалью. — Какое хорошее имя. Гето выпрямился. — Благодарю. — Берегите его. И ушла вслед за детьми. Гето проводил её взглядом. — Это была угроза? — Это было благословение. — В вашей Долине разница всё ещё неубедительна. — Ты сам назвал ей имя. — Она не туман. — Здесь не только туман слушает. Гето сжал челюсти. Ошибка была маленькой. Глупой. Именно такие раздражали больше всего. Годжо, к удивлению, не стал шутить. — Мори-сан безопасна, — сказал он. — Насколько здесь вообще кто-то безопасен. — Но имя всё равно лучше не раздавать. — Быстро учишься. — У меня хороший мотив: не стать пустым лицом на дороге. — Да, это совершенно не пойдет твоему красивому лицу. — Вы невозможны. — Меня многие так называли. — И где они теперь? — Некоторые женились. Гето сбился на полушаге. Годжо выглядел крайне довольным. — Это была шутка? — спросил Гето. — А ты надеешься? — Я надеюсь дойти до резиденции и получить нормальные документы. — Какой ты скучный. — Какой вы бесполезный принимающий специалист. — Зато красивый. — Я это зачеркнул. — Но запомнил. Гето медленно повернулся к нему. — Вы с Шоко Иэйри случайно не родственники? — Не знаю, но эта женщина мне уже нравится. — Не нравится. Она страшная. — Ещё лучше. Лошадь, до этого шедшая впереди, вдруг исчезла. Она не растворилась в воздухе и не рассыпалась на мелкие частицы. Её просто не стало. На мокрой дороге остались только несколько тёмных следов от копыт, которые тут же начали затягиваться водой. Гето остановился. — Она исчезла. Годжо пожал плечами. — Бывает. — Куда? — Туда, где её нет. — Годжо-доно. — Гето-сан. — Вы специально отвечаете так, чтобы вас хотелось ударить? — Нет, это природный талант. Гето подошёл к следам. Присел. Коснулся одного пальцами. Холод. След был углублением в реальности, маленьким провалом, в котором дорога на секунду забывала, что должна быть дорогой. По краям тонко светилась голубая проклятая энергия. Похожая на ту, что вспыхнула под копытом, когда лошадь сожгла белую массу. — Она связана с печатями Долины, — сказал Гето. — Возможно. — С дорогами. — Возможно. — С мёртвыми. — Возможно. Гето поднял глаза. — Если вы ещё раз скажете “возможно”, я внесу в отчёт, что Владыка Долины страдает тяжёлой формой словесной недостаточности. — Возможно. Гето встал. Годжо улыбался. Но где-то за этой улыбкой снова была осторожность. — Она появляется не на всех дорогах, — сказал он наконец. — Только на тех, где кто-то потерял путь. Или имя. Или тело. Иногда она ведёт живых. Иногда мёртвых. Иногда просто стоит и смотрит. — На что? — На тех, кто ещё может выбрать. — Что выбрать? Годжо не ответил сразу. С улицы донёсся звон колокольчика — на этот раз настоящий. Где-то открылась дверь, кто-то позвал ребёнка домой, в лавке засмеялась женщина. Жизнь Долины продолжалась, будто на дороге за городом не осталось пепла от пустолицего остатка. — Остаться человеком, наверное, — сказал Годжо тихо. Гето посмотрел на него. Повязка закрывала глаза полностью. Белая ткань была завязана на затылке простым узлом, но почему-то в этом узле было больше закрытости, чем в любой печати вокруг Долины. Гето вдруг подумал, что Годжо слышит каждый шорох улицы, чувствует каждое движение проклятой энергии, видит — даже с закрытыми глазами — слишком многое. И всё равно улыбается. Не потому что ему легко, а потому что иначе все начнут спрашивать. — Вы говорите это так, будто выбор неочевиден, — сказал Гето. Годжо повернул к нему лицо. Улыбка вернулась. — Добро пожаловать в Долину, Гето-сан. — Это опять не ответ. — Зато атмосферно. — Ненавижу атмосферу. — Неправда. Ты уже всё записал в голове. Гето не стал спорить, потому что это было правдой. И потому что спорить с Годжо Сатору, как выяснялось, было не менее опасно, чем отвечать туману по имени: оба занятия затягивали быстрее, чем следовало. Резиденция встретила их открытыми воротами, двумя рядами слуг, старым каменным двором и таким количеством защитных печатей, что у Гето на секунду заболели зубы. У входа стоял мужчина лет пятидесяти в тёмном хаори, с гладко зачёсанными волосами и лицом человека, который умел неодобрительно молчать на профессиональном уровне. Он поклонился Годжо, потом Гето — чуть ниже, чем требовалось. — Годжо-сама, — сказал он. — Старейшины ожидают вас уже час. — Как хорошо, что они умеют ждать, — ответил Годжо. — Они недовольны. — Значит, всё стабильно. Мужчина медленно перевёл взгляд на Гето. — Гость из колледжа. — Гето Сугуру, — сказал Гето. На этот раз — осознанно. Если имя всё равно уже прозвучало у ворот, прятаться за неопределённостью перед официальным домом было глупо. Вопрос был не в том, чтобы не иметь имени. Вопрос был в том, чтобы не дать его забрать. Мужчина поклонился. — Мацуда Кэйдзо. Управляющий резиденции. Для вас подготовлена комната. — Благодарю, Мацуда-сан. — Ужин будет подан после встречи с советом старейшин. Годжо тут же сделал шаг назад. — О нет. Мацуда даже не моргнул. — О да, Годжо-сама. — У меня гость с дороги. — Именно поэтому совет желает видеть его немедленно. — Гость устал. — Гость выглядит крепче, чем ваше чувство ответственности. Гето медленно повернул голову к Годжо. — Кажется, я начинаю любить вашего управляющего. — Не начинай. Он кусается хуже лошади. — Лошади, которой нет, — поправил Гето. Мацуда впервые изменился в лице. Не сильно, но угол его рта дрогнул. — Вы уже познакомились с этим существом? — Оно пыталось откусить мне рукав. — И? — Я щёлкнул его по носу. Во дворе стало тихо. Один из слуг выронил поднос. Мацуда посмотрел на Гето. Потом на Годжо. Годжо поднял обе руки. — Я сам видел. — И вы позволили? — спросил Мацуда. — Я наслаждался. — Разумеется, Годжо-сама. В голосе управляющего было столько смиренного ужаса, что Гето почти проникся. Мацуда снова повернулся к нему. — Понимаю. Гето сомневался. — Что именно? — Почему оно вас не укусило. — Вы знаете, что это за существо? — Нет. — Но знаете, почему оно не укусило? — Потому что вы не испугались. — Это важно? — Для него — да. — А для Долины? Мацуда выдержал паузу. — Для Долины важно всё, что не испугалось у ворот. Годжо усмехнулся. — Видишь? Я говорил, тебе понравится. — Вы говорили про ужин. — Ужин тоже будет. — После старейшин. — Не напоминай. Мацуда шагнул в сторону, приглашая их внутрь. — Совет ждёт. Гето поправил сумку на плече. — Мне нужно привести себя в порядок после дороги. — Разумеется, — сказал Мацуда. — Вам дадут десять минут. — Как щедро. — В Долине ценят многофункциональность. Гето медленно посмотрел на Годжо. Годжо улыбнулся с невинностью, достойной немедленного изгнания. — Что? Хорошая фраза. Я её всем говорю. Гето понял, что ближайшие дни будут долгими. Очень долгими. И, возможно, именно поэтому опасными. Потому что где-то между туманом, именами, лошадью, которой не было, и Владыкой Долины, который улыбался слишком ярко для человека с закрытыми глазами, Гето уже начал чувствовать ту самую неприятную вещь, от которой не защищали ни печати, ни шарфы, ни академические инструкции. Интерес. Он достал блокнот, открыл страницу и под взглядом Мацуды, Годжо и двух испуганных слуг написал: Лошадь не является лошадью. Создаёт или вспоминает дороги. Связана с границей, мёртвыми остатками и печатями. Реагирует на страх. Не укусила. Причина неизвестна. Подумал. И добавил: Годжо Сатору знает больше, чем говорит. Это начинает раздражать уже профессионально. Годжо заглянул через плечо. — Опять суховато. Гето захлопнул блокнот. — Отойдите, Годжо-доно. — А то что? — Щёлкну по носу. Мацуда издал странный сдавленный звук. Годжо медленно улыбнулся. — Вот теперь, — сказал он, — Долина точно тебя запомнит. Где-то далеко, за стенами резиденции, снова стукнули копыта. Один раз. Тихо. Одобрительно.