Дипломная работа по укрощению бедствий

Западное крыло резиденции Годжо пахло иначе. Здесь не было запаха старой крови или мокрого дерева, которое слишком долго помнило чужие смерти. Здесь пахло снегом, сухими травами, тёплым кедром и чем-то сладким, но не пищевым — скорее белыми цветами, которые раскрываются ночью и сразу же притворяются, что их не существует. Гето шёл за Годжо по узкой галерее и пытался не думать о том, что дом вокруг них стал тише, как зверь, который перестал рычать не потому, что ушёл, а потому что прижался брюхом к земле и теперь следит. Мацуда шёл впереди с фонарём, но держал свет низко. После кладовой он, кажется, окончательно принял новый порядок мира, в котором внешний практикант из Токио имел право отдавать распоряжения по освещению, а Владыка Долины — не спорить сразу. Годжо молчал, и это пугало больше зубов. Обычно его молчание длилось ровно столько, сколько требовалось, чтобы придумать новую гадость. Сейчас же он шёл впереди, слишком ровно, светящийся белый в полутьме, и не говорил ничего уже целых три коридора. Гето начинал подозревать внутреннее кровотечение. Или, что хуже, серьёзные мысли. — Годжо-доно, — сказал он наконец. — М-м? Голос отозвался сразу. Значит, жив. — Если вы сейчас драматически страдаете, предупреждаю: у меня нет сил оценить постановку. Годжо повернул голову. Улыбка мелькнула, но слабая. — А если я недраматически страдаю? — Тогда тем более. Это сбивает ожидания. — Жестокий человек. — Усталый человек. — Усталые обычно добрее. — Это миф, придуманный теми, кто не встречал уставших студентов. Мацуда, не оборачиваясь, сказал: — Уставшие студенты опасны, Годжо-сама. У них уже нет уважения к иерархии, но ещё осталась энергия на письменные жалобы. — Видишь? — сказал Годжо. — Ты вдохновляешь моего управляющего на бунт. — Мацуда-сан был готов к бунту задолго до меня. Просто ждал юридически удобного случая. — Это правда, Мацуда? — Я управляющий, Годжо-сама. Я не бунтую. Я протоколирую ваше саморазрушение в ожидании возможности сослаться на документы. — Семьдесят пять томов? — Семьдесят шесть, если ночь продолжится в том же темпе. Гето слабо улыбнулся, потому что плечо снова дёрнуло болью. Осколок зуба, который прошёл по касательной, задел неглубоко, но неприятно. Кровь уже подсохла под тканью, стянув кожу. Щёка тоже саднила. На рукаве оставались чужие пятна: Наны, Аяко, существа-Кацуми, дороги под скалой. В Долине, подумал Гето, день заканчивался не тогда, когда садилось солнце, а когда на тебе переставало оставаться места для новой крови. Годжо вдруг остановился. Гето едва не врезался в него. — Что? — Ты ранен. — Вы только сейчас заметили? — Я заметил раньше. — И молчали? — Ты был занят тем, что спорил с домом, спасал ребёнка, угрожал моим штанам и нравственно унижал фальшивую версию меня. — Последнее было необходимо. — Не спорю. Особенно удачно вышло про “сам выберет где, когда и кем”. Гето посмотрел на него внимательнее. Повязка всё ещё сидела неровно. Край ткани у виска чуть сполз, открывая тонкую линию кожи, но глаз не было видно. В слабом свете Годжо выглядел так, будто его собрали из усталости и упрямства, а потом накинули сверху белое, чтобы никто не догадался. — Вы услышали только это? — спросил Гето. — Я очень избирателен. — Удобно. — Спасает от лишней искренности. Мацуда открыл дверь в конце галереи. — Комната готова. Гето ожидал чего-то роскошного, но не потому что Годжо производил впечатление человека, любящего роскошь. Скорее потому, что древние роды обычно не знали, как иначе сообщить миру о собственном значении, кроме как поставить в каждую комнату столик, на который страшно дышать. Но комната оказалась достаточно простой. Большая, да. Просторная. С высоким потолком, широкими сёдзи в сад и низким помостом у дальней стены. Но в ней не было тяжёлых украшений, лишнего золота, родовых свитков с видом “почувствуй себя пылью”. Только тёмное дерево, татами, несколько подушек, шкаф, ниша с пустой вазой и маленький стол с чайником. И темнота. Спокойная темнота. Фонари здесь были закрыты плотной бумагой и светили едва-едва, как угли под пеплом. Свет не резал, не блестел, не отражался в лакированных поверхностях. Он просто позволял не врезаться в стены. Гето вошёл и сразу понял: это не случайность. Комната была устроена так, чтобы не кричать в глаза. Годжо прошёл внутрь и наконец немного расслабился. Совсем немного, но Гето заметил. Мацуда поставил фонарь у двери. — Отдельный футон для Гето-сана подготовят через несколько минут. Лекарь сейчас придёт. Чай без сладкого. Годжо издал звук, похожий на обвинение в предательстве. — Мацуда. — Условия Гето-сана были ясны. — Я ранен морально. — Для моральных ран сладкое противопоказано, если оно уже использовалось домом как приманка. — Это ненаучно. — Это административно удобно. Гето сел у низкого стола и осторожно снял перчатку с правой руки. На пальцах засохла чужая кровь. — Мацуда-сан. — Да? — Нана точно под охраной? — Четыре стража, две лекарки, одна храмовая печать и моя личная метка на двери. — Дом? — В том крыле сейчас поставлена соль по всем порогам. — Соль помогает? — Не всегда, но дом ненавидит, когда после неё скрипят полы. Годжо опустился на подушку напротив Гето. — Мацуда ведёт войну с домом бытовыми средствами. — И выигрывает чаще вас, Годжо-сама. — Потому что дом боится уборки. — Все разумные существа боятся хорошей уборки. Гето посмотрел на них обоих. — Я начинаю понимать, почему резиденция кусается. — Она выросла в сложной семье, — сказал Годжо. — Это многое объясняет. В дверь тихо постучали. Мацуда открыл. Вошла лекарка — женщина лет сорока, с туго убранными волосами и лицом, на котором профессиональная усталость давно перешла в принятие ситуации. Она поклонилась Годжо, затем Гето, затем мельком посмотрела на Бюрократа, высунувшуюся из рукава, и тоже поклонилась. — Госпожа кукла. Бюрократ удовлетворённо щёлкнула зубами. Гето решил, что в Долине не будет спрашивать вообще ничего о местных правилах уважения к куклам. Не сегодня. Лекарка поставила сумку на стол. — Кого сначала? Гето указал на Годжо. Годжо указал на Гето. Оба сказали одновременно: — Его. Мацуда прикрыл глаза. — Начните с Гето-сана, — сказал он. — Годжо-сама будет отрицать травмы до тех пор, пока не станет слишком поздно или пока ему не надоест. — Я здесь главный, — напомнил Годжо. — Именно поэтому никто не верит вашим медицинским оценкам. Лекарка подошла к Гето. — Плечо. — Неглубоко. — Это моя реплика. Она распорола ткань у раны аккуратно, но без лишнего сочувствия. Гето за это был благодарен. Сочувствие часто делало боль более заметной. Рана действительно оказалась не страшной: длинный порез по плечу, несколько мелких осколков эмали в коже, вокруг — раздражение от чужой проклятой энергии. Лекарка вытащила осколки тонким пинцетом, промыла, приложила печать. Жгло так, будто ему под кожу залили горячий уксус. Гето не дёрнулся. Годжо смотрел. Не глазами — это было невозможно увидеть, но Гето всё равно чувствовал внимание. — Больно? — спросил он. — Нет. — Врёшь. — Да. — Зачем? — Привычка. — Плохая. — Сказал человек, который только что пытался скрыть дрожь в руке. Лекарка, не поднимая глаз, сказала: — У Годжо-сама это тоже привычка. — Предательница, — сказал Годжо. — Медицинский персонал не предаёт. Он фиксирует. — Мацуда, она общалась с тобой слишком много. — Хорошее влияние, Годжо-сама. Гето позволил себе короткий смешок. Лекарка заклеила плечо, затем осмотрела щёку. Порез был мелкий, но неприятный — осколок зуба прошёл от скулы к углу губы, оставив красную линию. — Шрама не будет, — сказала она. — Жаль, — сказал Годжо. Гето посмотрел на него. — Что? — Было бы драматично. — Вы одержимы драмой. — Я Владыка Долины. У нас должностная инструкция. — Тогда внесите туда пункт “не комментировать чужие повреждения, пока сам сидишь без осмотра”. Лекарка выпрямилась. — Годжо-сама. — Я цел. — Рука. — Красивая. — Рука. Годжо вздохнул и протянул правую руку. На первый взгляд — ничего. Потом лекарка подняла его рукав, и Гето увидел тонкий ожог, идущий от запястья почти до локтя. Не обычный ожог: кожа не вздулась, не покраснела типично для ожога, а словно стала слишком белой по краям, с тонкими синими прожилками, будто техника прошла изнутри. — Когда? — спросил Гето. Годжо пожал плечом. — Где-то между зубами, языком и ложной красивой версией меня. — Не красивой. Годжо замер. — Что? — Ложная версия была слишком очевидной. Перебор с глазами. Пауза. Мацуда очень медленно повернул голову в сторону, будто хотел дать комнате возможность самой пережить сказанное. Годжо молчал. Гето понял, что снова сказал что-то слишком честно, и немедленно возненавидел усталость. — Следственная логика, — добавил он сухо. — Приманки всегда преувеличивают ценное. Годжо очень медленно улыбнулся. — То есть ценное всё-таки было. — Я сейчас уйду спать в коридор. — Дом тебя съест. — Это начинает казаться меньшим злом. Лекарка затянула повязку на руке Годжо сильнее, чем, возможно, требовалось. — Не двигать кистью резко до утра. — У меня с утра совет старейшин. — Тем более. Меньше жестов — меньше разрушений. Мацуда тихо сказал: — Я прослежу. — Вы все объединились, — сказал Годжо. — Наконец-то, — ответил Мацуда. Когда лекарка ушла, Мацуда ещё задержался у двери. — Футон принесут сейчас. Я поставлю два дополнительных контура по коридору. Если дом начнёт перестраиваться, разбудите меня. — А если он начнёт шептать? — спросил Гето. — Смотря что. — Например? — Если попросит зуб — не давайте. Если попросит имя — молчите. Если попросит уйти — уточните, кому именно мешаете. Иногда это помогает. — А если попросит рисовую лепёшку? Годжо оживился. — Можно дать? Мацуда посмотрел на него. — Нет. — Это уже тирания. — Это ночной режим безопасности. Гето устало потер переносицу. — Мацуда-сан. — Да? — Ваша резиденция сегодня забрала мою комнату, попыталась накормить Годжо-доно десертом с зубами и решила, что я “незавершённый гость”. Завтра на совете старейшин это будет считаться нормой? Мацуда помолчал. — К сожалению, часть старейшин сочтёт это знаком. — Каким? Годжо ответил за него: — Что дом тебя признал. Гето медленно повернулся. — Прошу прощения? — Дом не любит гостей, — сказал Годжо. — Но если он пытается оставить тебя, значит, считает, что ты не просто чужак. — То есть он проявляет симпатию через попытку похищения комнаты? — В Долине с выражением чувств плохо. — Я уже заметил по лошади. — Не лошади. — По дому. — Тоже не совсем дом. Гето закрыл глаза. — Не продолжайте. — Ты сам спросил. — Я был моложе и наивнее пять секунд назад. Мацуда всё-таки позволил себе слабую улыбку. — Утром храмовый совет может потребовать, чтобы вы прошли обряд закрепления гостевого статуса. — Это что? Годжо сказал: — Откажешься. — Что это? — повторил Гето. Мацуда ответил ровно: — Гость отдаёт дому малую часть себя, чтобы дом перестал считать его незавершённым. — Имя? — Иногда. — Зуб? — Иногда. — Кровь? — Чаще. Гето посмотрел на Годжо. Тот уже не улыбался. — Откажешься, — повторил он. — Это приказ? — Совет. — В вашем исполнении они похожи. — Я работаю над тоном. — Плохо. — Гето-сан. Голос стал ниже и серьёзнее. — Не отдавай дому ничего своего. Ни кровь, ни имя, ни зуб. Даже если старейшины скажут, что это традиция. Гето выдержал паузу. — Потому что? — Потому что традиция здесь слишком часто означает “мы делали это достаточно долго, чтобы перестать спрашивать, кого кормим”. Мацуда молчал. Гето кивнул. — Принято. Годжо будто хотел добавить что-то ещё, но в коридоре появились служанки с футоном. Его постелили у противоположной стены — достаточно далеко от места Годжо, чтобы соблюсти приличия, достаточно близко, чтобы в случае атаки зубастого архитектурного наследия они не потеряли друг друга в первом же повороте. Мацуда ушёл последним. Перед уходом он посмотрел на Гето и сказал: — Если ночью услышите голос Аяко-сан, не отвечайте. Это будет не она. — А если голос Наны? — Она без сознания под печатью. Значит, тоже не она. — А если ваш? — Я всегда стучу дважды, называю дату и жалуюсь на Годжо-сама. — Удобный пароль. — Проверенный годами. Годжо возмутился: — Мацуда. — Спокойной ночи, Годжо-сама. Гето-сан. Дверь закрылась. Комната осталась в темноте и погрузилась в абсолютную тишину.

***

Некоторое время они оба молчали не из-за неловкости, а потому что были истощены. Дом за стенами шуршал, но не лез. Где-то в коридоре Мацуда тихо отдавал распоряжения. Дальше — почти неслышно — перекликались стражи. Западное крыло удерживало дыхание. Гето сидел у стола, сняв испорченное хаори. На плече холодила лекарская печать. Чистую одежду ему принесли вместе с футоном, но переодеваться при Годжо почему-то казалось сложнее, чем стоять в крови под скалой. Это было раздражающе. — Можете отвернуться? — спросил он. Годжо, сидевший у открытой панели в сад, повернул голову. — Ты стесняешься? — Я соблюдаю приличия. — После того как хватал меня за хакама? — Я спасал вас от красной нити. — За ткань у бедра. — Следственная логика. — Очень телесная логика. Гето взял чистую рубашку. — Годжо-доно. — Отворачиваюсь. Он действительно отвернулся. Это было неожиданно, и почему-то гораздо более обезоруживающе, чем если бы он продолжил издеваться. Гето быстро переоделся, стараясь не задеть плечо. Старую одежду свернул отдельно. Её нужно будет очистить. Или сжечь. После Долины он уже не был уверен, что кровь на ткани можно просто вывести. — Можно, — сказал он. Годжо не повернулся сразу. Он сидел у сёдзи, за которыми лежал тёмный сад. Ночь снаружи была глубокая, без яркой луны, и в этой темноте он выглядел естественно. Повязка на его глазах больше не казалась театральной частью образа. Скорее — чем-то необходимым. Как бинт, броня. Словно дверь, которую держат закрытой, потому что за ней слишком много света. — Вы не спите? — спросил Гето. — Рано. — Уже почти утро. — Значит, поздно. — Удивительный способ избегать ответа. — Спасибо. Гето налил чай, который оказался горьким. Действительно лечебный. Он сделал глоток и понял, что Мацуда, возможно, мстил им обоим. — Отвратительно, — сказал он. Годжо оживился. — Дай. — Вам нельзя сладкое, а не предписано горькое. — Именно поэтому дай. Я хочу разделить страдание. Гето протянул чашку. Годжо взял её левой рукой — правую, перевязанную, явно берег. Отпил. Лицо его изменилось. — Мацуда ненавидит нас. — Он пытается сохранить нам жизнь. — Одно другому не мешает. Гето забрал чашку обратно. На секунду их пальцы почти коснулись. Почти — но не коснулись. Оба это заметили. Оба сделали вид, что нет. Комната, к счастью, не стала смеяться зубами. — То, что вы сказали, — начал Гето. — Я много говорю. — Про мир. Годжо застыл. — А, — сказал он. — Я не буду спрашивать подробности. — Уже спрашиваешь. — Нет. Я хочу уточнить правило. — Следственное? — Человеческое. Годжо медленно повернул к нему лицо. Гето выдержал. — В темноте вам легче? Пауза. — Да. — Тогда я не буду зажигать свет без предупреждения. Годжо молчал. Гето продолжил, пока фраза не стала слишком тяжёлой: — Это всё. Не надо делать из этого трагедию в трёх актах. Годжо тихо рассмеялся. — Ты невозможен. — Вы тоже. — Но я хотя бы красивый. — Я это зачеркнул. — Но запомнил. — К сожалению, у меня хорошая память. — Пока Долина её не съела. — Именно поэтому я веду записи. Годжо отставил чашку. — Мне тоже легче, когда люди не смотрят. Гето не ответил сразу. — На глаза? — На всё, что они придумали вокруг глаз. — Род, техника, благословение. — Цена. — Оружие. — Чудо. — Клетка. Годжо очень слабо улыбнулся. — Осторожно, Гето-сан. Ещё немного — и ты начнёшь понимать местных без переводчика. — Надеюсь, нет. Местные считают зубы языком дипломатии. — Только старомодные. — А современные? — Современные сначала флиртуют. — Через приманки с десертом? — Это был дом, не я. — Вы бы тоже могли. — Я сделал бы лучше. Гето посмотрел на него. — Это не звучит как отрицание. — Я не лгу без необходимости. — Вы лжёте постоянно. — Это другое. Я художественно искажаю действительность. — Скажите это завтра старейшинам. — Они не оценят. — Я оценю. — Ради этого стоит попробовать. Гето развернул архивные копии на столе, несмотря на усталость. Спать после всего было опасно. Не потому что дом мог напасть — хотя это тоже. Просто стоило закрыть глаза, и перед ним снова вставала Нана с корнем зуба в ладони. Аяко без челюсти. Лже-Годжо с глазами, из которых росли зубы. Работа была проще. Он сделал несколько пометок. Годжо, разумеется, подвинулся ближе. — Ты серьёзно читаешь отчёты сейчас? — Да. — Ты ранен. — Неглубоко. — Ты истёк терпением. — У меня запас. — У тебя порез на лице, кровь на рукаве и кукла, которая ела зуб. Бюрократ с полки щёлкнула зубами. — Не ела, — сказал Гето. — Перегрызла. — Извини. Кукла, которая совершила стоматологическое убийство. Бюрократ выглядела удовлетворённой. — Я хочу понять, почему дом выбрал меня, — сказал Гето. Годжо перестал шутить. — Потому что ты вошёл не как проситель. — И? — Потому что не побежал от лошади. — Не лошади. — Потому что щёлкнул её по носу. — Это ещё будут вспоминать долго? — Я лично прослежу. — Годжо-доно. — И потому что ты не отдал имя, когда ворота просили. Но сам назвал себя там, где решил. Дом любит тех, кто спорит с ним правильно. — Я спорю правильно? — Ты споришь много. — Это не ответ. — В Долине этого достаточно для начала отношений. Гето закрыл отчёт. — С домом? — С домом. — Тогда я требую развода. Годжо усмехнулся. — Завтра совет предложит закрепить статус. — Вы уже сказали отказаться. — Откажешься? — Да. — Даже если Кугаяма скажет, что иначе дом продолжит охотиться? — Дом продолжит охотиться в любом случае. Годжо склонил голову. — Почему ты так думаешь? — Потому что если бы традиция работала, Кацуми умер бы с зубами во рту, Нану не тянули бы под скалу, а ваша резиденция не хранила бы семьдесят шесть томов происшествий. — Семьдесят пять. — После этой ночи — семьдесят шесть. — Справедливо. Гето постучал пальцем по копии отчёта. — Традиции Долины похожи на заплатки. Возможно, когда-то они закрывали дыры. Сейчас дыры растут быстрее, чем ткань. Годжо молчал. — Завтра я скажу это старейшинам, — добавил Гето. — Они захотят тебя выгнать. — Дом не отдаёт мой коридор. — Они захотят тебя оставить и одновременно выгнать. Это их любимый политический стиль. — Тогда придётся расстроить всех. Годжо улыбнулся. На этот раз почти с удовольствием. — Практикант против местных традиций. — Звучит как дисциплинарное дело. — Звучит как веселье. — Для вас — возможно. — Для меня всё веселье, пока не начинает кровить. Гето посмотрел на его перевязанную руку. — Сегодня начало. — Тогда тем более надо спать. — Вы только что говорили, что рано. — Я художественно исказил действительность. Гето всё-таки убрал бумаги. Усталость стала тяжёлой. Не сонной, а вязкой. Тело требовало горизонтального положения, даже если мозг считал это недопустимой роскошью. Он лёг на свой футон. Отдельный. Как и требовал. Годжо устроился на своём помосте у другой стены. Не лёг сразу — сел, прислонившись спиной к столбу, как человек, который привык засыпать только тогда, когда дом, туман, скала и старейшины на минуту отвернутся. — Вы вообще спите? — спросил Гето. — Иногда. — Это не ответ. — Ты тоже не спишь. — Я гость в доме, который пытается меня присвоить. — А я его хозяин. — И? — Он пытался присвоить меня первым. Гето повернул голову. Годжо сидел в полутьме, повязка белой полосой пересекала лицо. Улыбка была лёгкой, ленивой. Но теперь Гето слышал под ней то, чего не слышал в первый час знакомства — факт. Дом держал Годжо задолго до того, как заметил Гето. — Тогда у нас общая проблема, — сказал Гето. — Дом? — Традиции. — Старейшины. — Зубы. — Мой гардероб. — Ваш гардероб — проблема Мацуды. — Моя моральная травма от запрета сладкого? — Самостоятельная дисциплина. Годжо тихо рассмеялся. Потом в коридоре что-то постучало два раза. Гето сразу открыл глаза шире. Годжо поднял руку, останавливая. Из-за двери донёсся голос Мацуды: — Четырнадцатый день пятого месяца. Я недоволен Годжо-сама. Проверка коридора. Гето выдохнул. — Удобный пароль. — Оскорбительный пароль, — сказал Годжо. — Работает. — Всё оскорбительное обо мне работает. — Не всё. Пауза. Годжо повернул голову. — Это было мило. — Вам показалось. — В темноте у меня слух лучше. — Тогда слышьте: спите. — Командуешь опять. — Следственная логика. Завтра вы нужны работоспособным. — А ты? — Я всегда работоспособен. — Врёшь. — Да. — Плохая привычка. — Вы уже говорили. — Повторение — основа обучения. Гето закрыл глаза. Он не думал, что уснёт, но, видимо, тело решило иначе. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в тяжёлую, неглубокую темноту, был тихий голос Годжо: — Гето-сан. — М-м? — Спасибо за свет. Гето не открыл глаз. — Это была следственная логика. Годжо очень тихо сказал: — Конечно.

***

Утро пришло без солнца. Это было хорошо. Небо за сёдзи было мутным, серо-белым, как рисовая вода. Сад западного крыла лежал под тонким туманом. На ветках сосны висели капли, и каждая отражала мир вверх ногами. Гето проснулся от звука кисти по бумаге. Сначала подумал: отчёт. Потом вспомнил, где он, и резко сел. Плечо тут же отозвалось болью. — Живой, — сказал Годжо. Он сидел у стола в уже нормальном белом хаори, с аккуратно завязанной повязкой и влажными после умывания волосами. Перед ним лежал лист бумаги, но писал он явно не отчёт. Почерк был слишком размашистый. — Что вы делаете? — спросил Гето. — Пишу старейшинам, что если они начнут утро с предложения отдать дому часть тебя, я позволю Мацуде зачитать том о моём философском протесте в нижнем слое. — Это дипломатия? — Я назвал это “предварительное уведомление”. — Угроза. — Почти одно и то же. Гето посмотрел на свой футон. Бюрократ сидела рядом с его подушкой, держа в лапах маленькую бумажную полоску. — Что это? — Она охраняла твой сон. — С бумажкой? — Дом пытался подсунуть тебе записку. Гето взял полоску. На ней было написано: гость должен оставить след Ниже Бюрократ зубами прогрызла ответ: нет Гето медленно посмотрел на куклу. — Хорошая работа. Бюрократ сияла самодовольством. Годжо вздохнул. — Я начинаю ревновать уже к кукле. — Сначала не-лошадь, теперь Бюрократ. Вы нестабильны в привязанностях. — У меня большое сердце. — И плохой вкус к соперникам. — Учитывая, что один из них — ты, я бы поспорил. Гето поднялся. — Утро началось. Можете снова стать невыносимым? — Я всё утро старался. — Заметно. Мацуда появился ровно через несколько минут. Дважды постучал. — Четырнадцатый день пятого месяца. Я всё ещё недоволен Годжо-сама. Завтрак. — Видишь? — сказал Годжо. — Он вообще не старается разнообразить пароль. — Стабильность успокаивает. — Стабильная ненависть? — Особенно она. Завтрак принесли в ту же комнату. Без сладкого. Годжо выглядел так, будто его предали повторно. Гето ел рис, рыбу и суп, одновременно читая короткую записку от лекарок: Нана спала, лихорадки нет, голос слабый, ладонь очищена, потребуется повторная обработка. Психологическое состояние — “ожидаемо нестабильное”. В Долине даже медицинские записки звучали как приговор традициям. — После завтрака совет, — сказал Мацуда. — Состав? — Кугаяма, Нагаи, Фудзивара, Хосино, Таки. Ещё двое храмовых хранителей, потому что вопрос гостевого статуса касается дома. Гето отложил палочки. — Они всё-таки будут настаивать. — Да. Годжо сказал: — Я могу запретить. — Можете, — ответил Мацуда. — И тогда они скажут, что вы мешаете дому договориться с гостем. — Я и мешаю. — Они любят, когда вы подтверждаете обвинения. Гето взял чай. Он по-прежнему был ужасный и горький. — Не запрещайте. Годжо повернул к нему голову. — Нет. — Я не собираюсь соглашаться. — Тогда зачем слушать? — Чтобы понять, что именно они считают нормальным. — Ничего полезного. — Это тоже полезно. — Гето-сан. — Годжо-доно, если я сейчас просто спрячусь за вашим запретом, совет будет считать, что я не участник дела, а предмет вашей защиты. Это ухудшит доступ к информации. Мацуда тихо сказал: — Верно. Годжо медленно повернулся к нему. — Ты на его стороне? — Я на стороне результата, Годжо-сама. Это часто совпадает с теми, кто говорит неприятную правду. — А со мной? — Иногда случайно. Гето продолжил: — Они хотят традицию. Я дам им формальный ответ. Не кровь, не зуб, не имя. Но, возможно, предложу замену. — Какую? — спросил Годжо. — Отчёт. Пауза. Годжо начал улыбаться. Мацуда тоже понял. — Гето-сан. — Дом хочет след. Я оставлю письменный след. Официальный, зафиксированный, заверенный мной как представителем колледжа. Не часть тела, а часть работы. Годжо рассмеялся. — Ты собираешься бюрократически обмануть древнюю резиденцию? — Нет. Я собираюсь уважительно переопределить традицию. Мацуда смотрел на него так, будто перед ним открылся новый административный горизонт. — Это может сработать. — Не поощряй, — сказал Годжо. — Это изящно. — Это ужасно. — Это безопаснее зуба. — Всё безопаснее зуба. Гето спокойно допил чай. — Практикант против местных традиций. Годжо улыбался уже откровенно. — Я хочу видеть их лица. — Я хочу получить доступ к архивам. — Оба желания совместимы.

***

Зал совета утром выглядел хуже, чем ночью. Ночью тени скрывали лишнее. Утром серый свет показывал, что резьба на дверях действительно была полна зубов. Что на татами в одном месте остался тёмный след от вчерашней печати. Что старейшины не спали — или спали так мало, что стали похожи на людей, которых Долина пережёвывала медленно и с удовольствием. Кугаяма Томоэ сидела в центре. Сегодня она выглядела старше и будто бы опаснее. Нагаи был бледен и зол. Фудзивара задумчив. Хосино улыбалась так, будто всю ночь слушала сплетни мёртвых. Таки смотрел сквозь всех. Годжо занял место сбоку, но не у колонны. На этот раз он сел ближе к центру, проигнорировал положенную высокую подушку, но сел достаточно близко, чтобы напомнить залу: он здесь не украшение. Гето сел напротив старейшин. Мацуда — позади, с лицом человека, готового зафиксировать катастрофу в журнале. — Нана Кацуми жива, — сказала Кугаяма. — Да, — ответил Гето. — Благодаря вмешательству Годжо-сама. — И Гето-сана, — сказал Мацуда. Нагаи бросил на него взгляд. Мацуда даже не моргнул. Кугаяма продолжила: — Дом признал вас. — Дом забрал мою комнату и подсовывал записки, — сказал Гето. — Я бы назвал это иначе. — Вы чужак, которого резиденция попыталась удержать, но не уничтожить. Это признание. — У вас очень широкая трактовка признания. Хосино хихикнула. — Хороший мальчик всё ещё думает, что признание должно быть приятным. — Гето-сан, — сказал он автоматически. — Хороший Гето-сан, — поправилась она с удовольствием. Годжо закрыл рот рукой. Гето сделал вид, что не заметил. Кугаяма положила перед собой деревянную дощечку. — По традиции гость, признанный домом, обязан закрепить статус, оставив малую часть себя. Это остановит ночные притязания резиденции и позволит вам безопасно работать внутри внутренних контуров. — Нет, — сказал Гето. Нагаи резко подался вперёд. — Вы даже не выслушали условия. — Я выслушал достаточно. Я не оставлю дому кровь, имя, зуб, волосы, ногти или любую другую часть тела, которую потом можно использовать для ритуальной привязки, подмены, вызова или угрозы. Фудзивара чуть приподнял брови. — Вам кто-то объяснил слишком много? — Ваша Долина показывает слишком много. Кугаяма смотрела на него спокойно. — Тогда дом продолжит воспринимать вас как незавершённого гостя. — Я предлагаю альтернативу. Нагаи усмехнулся. — Токийский студент предлагает заменить древний обряд? — Да. — Самоуверенность. — Практика. Гето достал лист бумаги. Чистый официальный лист колледжа, с печатью Яги и местом для отчёта. Он положил его на татами перед собой. — Дом хочет след гостя. Я оставлю след, соответствующий цели моего пребывания: письменный отчёт о первом контакте с резиденцией, заверенный моей подписью и печатью колледжа. Это не часть тела и не часть имени, а часть работы. Я пришёл сюда не как жертва, родственник, должник или проситель. Я пришёл как расследователь. Значит, следом гостя будет свидетельство. В зале стало очень тихо. Годжо больше не смеялся. Он смотрел на Гето через повязку, и Гето физически чувствовал этот взгляд. Кугаяма медленно сказала: — Дом не читает отчёты. — Резиденция имеет архивы, журналы происшествий, доски имён и свитки памяти. Дом читает всё, что достаточно долго лежит в его стенах. Мацуда тихо, почти незаметно выдохнул. Нагаи сказал: — Это нарушение формы. — Это возвращение к смыслу, — ответил Гето. — Если обряд когда-то служил тому, чтобы дом понимал, кто вошёл и зачем, то отчёт делает именно это. Если же обряд служит тому, чтобы дом получил власть над гостем, тогда проблема не во мне, а в обряде. Кугаяма не двигалась. Но воздух в зале похолодел. — Осторожнее, Гето-сан. — Я стараюсь. — Плохо, — пробормотал Годжо. Гето продолжил: — Вчера дом уже использовал челюсть Аяко-сан, волосы Наны, зубы пропавших и память Кацуми. Вы правда считаете разумным дать ему ещё один живой фрагмент? Или это просто традиция, которую никто не осмелился отменить, потому что зубы под скалой слишком давно называют голод “порядком”? Хосино перестала улыбаться, Фудзивара замер, Нагаи вскочил. — Достаточно! Годжо сказал: — Сядь. Одно слово, и Нагаи сел. Гето не посмотрел на Годжо, но всё равно отметил: голос у него был чуть мягче, чем вчера в зале, и от этого сказанное не потеряло силы — наоборот, обрело ту спокойную власть, которой уже не нужно было доказывать себя ни громкостью, ни угрозами. Годжо не требовались устрашающие формулировки. Он говорил спокойно, ровно, и этого было достаточно, чтобы приказ исполнили. Кугаяма закрыла глаза. — Дом может не принять бумагу. — Тогда это будет полезная информация. Таки, молчавший до этого, впервые наклонился вперёд. — Что вы напишете? Гето взял кисть. — Правду. — Дома не любят правду, — сказала Хосино. — Этот явно любит зубы. Пусть расширяет вкус. Годжо подавился воздухом. Мацуда очень медленно опустил взгляд в пол. Кугаяма смотрела на Гето так, будто выбирала между тем, чтобы изгнать его, убить или нанять. Гето начал писать кратко и четко без художественных украшений. Я, Гето Сугуру, студент Токийского магического колледжа, вошёл в резиденцию Годжо как приглашённый внешний расследователь. Цель моего пребывания — установить обстоятельства исчезновения Кавабаты Рэна, Саэки Михо, Огавы Тацуи, а также связанных с ними нарушений печатей Долины Белого Тумана. Он остановился, потом добавил: Я не являюсь собственностью дома, долгом дома, жертвой дома или пищей дома. Годжо закрыл лицо рукой. Плечи у него дрожали. Кугаяма молчала. Мацуда, кажется, мысленно уже переписывал это в служебный журнал золотыми чернилами. Гето продолжил: В качестве следа гостя оставляю свидетельство, а не плоть. Если дом желает знать меня, пусть знает мою цель. Если дом желает взять часть меня, пусть подавится бумагой. — Последнюю фразу, возможно, стоит… — начал Мацуда. — Нет, — сказал Годжо. — Оставь. Кугаяма резко посмотрела на него. — Годжо-сама. — Что? Это первый честный гостевой обряд за последние сто лет. Мне нравится. Гето поставил подпись. Затем приложил печать колледжа, и бумага вспыхнула слабым чёрным светом. Зал замер. Сначала ничего не произошло. Потом двери за спиной зашевелились, зубы в резьбе раскрылись. Нагаи побледнел. Мацуда поднялся на полшага. Годжо не двигался. Бумага на татами дёрнулась. Один раз. Второй. Потом по её краю проступили маленькие влажные пятна, будто дом попытался лизнуть чернила изнутри дерева. Гето смотрел. Бумага не сгорела, не порвалась. Вместо этого на пустом нижнем поле отчёта медленно проявилась неровная кривая строка, написанная не чернилами — тонкой красной линией, похожей на царапину. гость спорит Гето наклонил голову. Кровавая строка дрогнула. Появилась вторая. гость останется пока Годжо улыбнулся. — О, дом влюбился. — Молчите, Годжо-доно. Кугаяма смотрела на бумагу так, будто впервые за много лет видела, как традиция не просто ломается, а отвечает. Гето взял кисть и ниже написал: Гость останется по собственной воле до завершения расследования. Бумага дёрнулась. Дом явно не был в восторге от уточнения, но строка не исчезла. Фудзивара тихо сказал: — Принято. Нагаи повернулся к нему. — Вы не можете— — Дом принял. — Дом исказил обряд! Годжо лениво сказал: — Дом развивает бюрократическую грамотность. Не мешайте. Хосино снова хихикнула. — Хороший Гето-сан научил дом ругаться письменно. Кугаяма долго молчала, потом сказала: — Гостевой статус закреплён до завершения расследования. Без передачи крови, зуба или имени. Гето убрал кисть. — Благодарю. — Не благодарите, — сказала она. — Теперь дом знает вашу цель. — Это лучше, чем если бы он знал мой зуб изнутри. Годжо не выдержал и рассмеялся вслух. Нагаи выглядел так, будто у него тоже сейчас выпадет что-нибудь ритуальное. Мацуда спокойно сложил копию отчёта. — Я внесу в журнал. — В какой том? — спросил Годжо. — Семьдесят шестой, Годжо-сама. — Название главы? Мацуда посмотрел на Гето, потом на бумагу. — “Практикант против местных традиций”. Гето впервые за утро улыбнулся открыто. — Приемлемо. И где-то глубоко в стенах резиденции дом тихо скрипнул не угрожающе, а, скорее, раздражённо. Как старое существо, которому только что впервые за долгие годы отказали правильно.