Гордость и Крыло

Пять дней в лаборатории Дотторе тянулись для Аякса бесконечно, как тянутся все дни, когда ты не знаешь, хочешь ли ты жить дальше. Он почти ничего не ел. Гань Юй, которая каждый день приходила в лабораторию, приносила ему домашние супы, запечённые овощи, рисовую кашу с персиковым пюре. Она ставила контейнеры на тумбочку рядом с капсулой, аккуратно, стопочкой, и тихо просила его поесть. Аякс смотрел на еду пустыми глазами и не притрагивался к ней. Иногда он делал глоток воды, только потому, что медсестра-демоница, приставленная Дотторе, начинала паниковать и грозилась поставить капельницу, но не больше. Его тело, восстановленное регенерационными камерами и препаратами, функционировало исправно. Органы были на месте. Кровь циркулировала. Лёгкие дышали. Желудок и кишки потихоньку, но восстанавливались. Но сам он - тот Аякс, который готовил крем-суп, играл в го и зарывался лицом в плечо после победы... Словно отсутствовал. Он лежал на больничной койке, отвернувшись к стене, и молчал. Не отвечал на вопросы. Не реагировал на прикосновения. Просто существовал - как механизм, у которого кончилось топливо. Моракс приходил каждый вечер. Он садился на стул рядом с койкой, клал голову на бедро Аякса и брал его руку в свою. Он не говорил ни слова, просто гладил его пальцы, медленно и нежно, большим пальцем обводя костяшки, линии на ладони, шрамы на запястье. Он делал это час, два, три... До тех пор, пока Дотторе не начинал многозначительно покашливать за дверью, намекая, что часы посещения давно истекли. Аякс не отдёргивал руку. Но и не отвечал на прикосновения. Его пальцы лежали в ладони Моракса безжизненно, как у куклы, и он продолжал смотреть в стену, и молчал. На пятый день Дотторе, проведя финальный осмотр и пробормотав что-то о том, что держать пациента дольше нет медицинских показаний, а ему, Дотторе, нужно освобождать капсулу для других проектов, подписал выписку. Моракс открыл портал домой, и Аякс, всё такой же молчаливый и отстранённый, шагнул в него сам без помощи, без поддержки, но с той пугающей, механической отрешённостью, которая пугала больше, чем если бы он падал. Дом встретил его тишиной и запахом чистящих средств. Гань Юй, должно быть, вымыла коридор до блеска и поправила балки - ни следа крови, ни намёка на то, что здесь произошло. Пол был натёрт воском, пол сиял, и только едва заметная царапина на одной из половиц - след от когтей Сяо, когда тот вцепился в пол, напоминала о том, что здесь случилось пять дней назад. Аякс прошёл мимо этой царапины, не глядя на неё, и направился в свою комнату. Он закрыл за собой дверь, и с тех пор почти не выходил. Дни потянулись один за другим, одинаковые и пустые. Он сидел на кровати, поджав под себя одну ногу и свесив другую, и смотрел в окно. За окном был летний сад. Персиковое дерево, под которым они играли в го. Беседка, в которой Моракс касался его ладони кончиками пальцев. Розы, которые обрезал Сяо. Всё это было там, за стеклом, живое, цветущее, залитое солнечным светом, но Аякс смотрел на это так, словно между ним и садом была невидимая стена. Он не выходил. Не хотел. Не мог. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы встать и открыть дверь, перед его внутренним взором вставала одна и та же картина: золотая кровь на полу, отрубленная рука Моракса, тело Сяо с дырой в черепе, его собственные кишки, вываливающиеся изо рта. И он оставался на месте. Просто сидел и смотрел в окно. Часами. С утра до вечера. Гань Юй приносила ему еду - лёгкие супы, фрукты, травяной чай, и оставляла поднос у двери. Иногда она тихо стучала и говорила что-то ободряющее о том, что погода сегодня хорошая, что розы в саду расцвели особенно пышно, что Сяо спрашивал о нём. Аякс не отвечал. Он слышал её, но не мог заставить себя отозваться. Слова застревали в горле, как те кишки, которые он пытался вытянуть из себя в коридоре. Сяо несколько раз проходил мимо его двери. Он никогда не стучал, ведь это было не в его характере. Но иногда Аякс слышал, как его шаги затихают у двери, и в щель между дверью и косяком на несколько секунд падала тень. Сяо стоял там молча, неподвижно, а потом уходил. Он не пытался заговорить. Возможно, не знал, что сказать. Возможно, помнил, как Аякс воскресил его, и не мог подобрать слов для благодарности, которая была слишком огромной, чтобы уместиться в слова. А возможно, он просто ждал. Ждал, когда ангел сам решится открыть дверь. Моракс приходил каждый вечер. Он садился на стул рядом с кроватью, брал руку Аякса в свою и гладил её так же, как в лаборатории, так же, как в те два дня, когда ангел был без сознания. Он не требовал разговора. Не задавал вопросов. Не пытался растормошить или утешить. Он просто был рядом, молчаливый, спокойный, тёплый, и его пальцы, гладившие ладонь Аякса, говорили то, что не могли сказать слова: «Я с тобой». Аякс позволял ему это. Он не отдёргивал руку. Но и не сжимал пальцы в ответ. Он просто сидел, глядя в окно, и чувствовал тепло ладони Моракса на своей коже, и думал о том, что это тепло - единственное, что удерживает его от того, чтобы окончательно провалиться в ту пустоту, которая разверзлась внутри него пять дней назад. Он не знал, сколько ещё это продлится. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь снова выйти в сад, снова сесть за стол с остальными, снова взять в руки камень для игры в го. Он не знал ничего... Кроме того, что за окном светит солнце, а на его ладони лежит чужая рука, тёплая и живая. И, возможно, этого было достаточно.

Пока что.

***

Прошло ещё несколько дней. Аякс по-прежнему почти не выходил из комнаты. Он ел через силу, когда Гань Юй оставляла поднос у двери и тихо просила его хотя бы попробовать бульон. Он пил воду, когда пересыхал рот. Но большую часть времени он просто сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, и смотрел в окно. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату и длинные тени поползли по деревянному полу, он встал. Медленно, неуверенно, как встают после долгой болезни. Его босые ступни коснулись ковра, и он пошёл в ванную. Не потому, что хотел. Просто потому, что нужно было что-то делать. Хоть что-то. В ванной было тихо и сумеречно. Аякс включил свет. Он остановился перед зеркалом и посмотрел на себя. Из зеркала на него смотрел Аякс. Не тот гладиатор, которого швырнули к ногам Лилит пятьдесят лет назад. Не тот запуганный ангел, который восемнадцать дней назад боялся выйти из комнаты. Тот, кто смотрел на него сейчас, был другим. Его кожа была бледной до прозрачности, и под глазами залегли глубокие тени. Веснушки, всегда такие яркие на солнце, теперь казались выцветшими, словно их присыпали пеплом. Рыжие волосы, отросшие и спутанные, висели вдоль лица неопрятными прядями. Глаза смотрели на него из зеркала с выражением, которое он не мог назвать иначе как отвращением. Он смотрел на себя и думал о том, что всё, к чему он прикасается, превращается в кровь. Всё, что ему дают, он разрушает. Ему дали имя - он отрубил руку тому, кто это имя произнёс. Ему дали дом - он убил одного из его обитателей. Ему дали тепло - он исторг его обратно вместе с собственными внутренностями. Он думал о Сяо, который теперь, проходя мимо его двери, задерживается на секунду и молчит. Думал о Гань Юй, которая продолжает носить ему еду, хотя он не съедает и половины. Думал о Мораксе, который каждый вечер садится рядом и гладит его ладонь, а он не может даже сжать пальцы в ответ. Он думал о Маммоне, который называл его вещью, и о Дотторе, который называл его объектом, и о том, что они были правы. Он - вещь. Он - объект. Он - оружие, которое может только убивать. А когда оружие пытается делать что-то другое - пытается готовить суп, играть в го, касаться чужой ладони - оно ломается. И ломает всё вокруг себя. Он смотрел в зеркало и ненавидел того, кого там видел. Не за то, что тот был слаб. Не за то, что тот боялся. А за то, что тот поверил. Поверил, что может быть кем-то другим... Поверил, что этот дом станет и его домом. Поверил, что эти люди может быть его семьёй. Поверил, что он заслуживает тепла. В какой-то момент он медленно опустил глаза к тумбе. Туда, где под стопкой махровых салфеток, в самом дальнем углу, лежало лезвие. То самое, которое он спрятал. Тогда он спрятал его на случай, если Маммон вернётся. Теперь он понимал: Маммон не вернётся. Маммон побеждён, унижен, растоптан Мораксом. Единственный враг, который остался у Аякса - это он сам. Он протянул руку. Пальцы его не дрожали. Они были спокойны, как никогда. Он открыл дверцу тумбы, отодвинул салфетки и достал лезвие. Крошечный прямоугольник металла, холодный и блестящий. Он повертел его в пальцах, и закатный свет, пробивавшийся сквозь стекло и свет вспыхнул на острой кромке короткой, слепящей искрой. Он думал о том, что это - единственный выход. Единственный способ остановить цикл. Единственный способ перестать быть оружием. Оружие можно сломать. Оружие можно уничтожить. И тогда оно больше никому не причинит вреда. Ни Мораксу. Ни Сяо. Ни Гань Юй. Ни ему самому. Он думал об этом спокойно, отстранённо, как о математической задаче. Уравнение было простым: одна жизнь взамен всех остальных. Одна смерть, которая предотвратит новые смерти. Он уже умирал там, в коридоре, с кишками во рту, и это было... Не страшно. Больно, да. Но не страшно. Страшно было потом, когда он очнулся и увидел Моракса, гладящего его ладонь. Страшно было понимать, что он снова причинит ему боль. Снова заставит его страдать. Снова. И снова. И снова. Потому что он - Аякс. Азраил. Архангел смерти. И смерть - это всё, что он умеет. Лезвие лежало в его ладони, холодное и острое. За окном пели сверчки. В саду, у пруда, затянули свою вечернюю песню лягушки, низкую, утробную, успокаивающую. Дом дышал покоем.

Может быть, пора.

Простой кусок металла. Ничего особенного. И теперь оно стало. Ключом. Выходом. Ответом на все вопросы, которые он боялся себе задать. Сначала он приложил лезвие к запястью. Кожа там была тонкой, почти прозрачной, и под ней, голубоватая и пульсирующая, проходила вена. Он провёл лезвием вдоль неё не надавливая, просто примеряясь, и представил, как серебряная кровь потечёт по пальцам, собираясь в лужицу на кафельном полу. Это было бы красиво. Но медленно. Слишком медленно. Ангельская регенерация, даже ослабленная после всего, что он пережил, могла затянуть рану раньше, чем он потеряет достаточно крови. Ему не нужна была красота. Ему нужна была уверенность. Тогда он приложил лезвие к шее. Туда, где под кожей, чуть ниже челюсти, билась сонная артерия - сильная, полнокровная, способная выплеснуть жизнь за считанные секунды. Он нащупал её кончиками пальцев, проверил пульс, и прижал лезвие к коже. Холод металла отозвался лёгкой дрожью, пробежавшей по позвоночнику. Здесь. Вот здесь. Один резкий надрез и всё закончится. Не будет больше ни крови на полу, ни внутренностей, вываливающихся изо рта, ни вины, разъедающей изнутри. Он не хотел оставлять много крови. Не хотел, чтобы Гань Юй снова отмывала пол, чтобы Моракс стоял на коленях в луже серебра, чтобы Сяо видел ещё одну смерть в этом доме. Поэтому он медленно, осторожно перешагнул бортик душевой кабины и опустился на корточки. Плитка была прохладной и гладкой, и он поджал ноги под себя, устраиваясь поудобнее. Его спина прижалась к холодной стене, и он закрыл глаза. Лезвие всё ещё было в его пальцах, прижатое к шее, к тому самому месту, где билась артерия. Он всё ещё колебался. Он ждал чего-то - может быть, страха, может быть, сожаления, может быть, того самого инстинкта, который заставлял его выживать сто пятьдесят лет подряд. Но страх не приходил. Сожаление - тоже. Только спокойствие. Глубокое, бездонное, как океан, в котором он тонул все эти дни. А потом резко, словно кто-то выключил рубильник, вся паника и волнение схлынули с него. Он перестал дрожать. Его пальцы, что сжали лезвие, замерли. Дыхание выровнялось. Мысли, до этого метавшиеся в голове, как вспугнутые птицы, остановились и затихли. Он смотрел перед собой на белую кафельную стену, на хромированный смеситель, на капли воды, застывшие на душевой лейке, и видел всё это с неестественной, почти сверхъестественной ясностью. Так бывает, когда решение уже принято. Когда больше не нужно бороться. Когда осталось только сделать последний шаг. Моракс поднимался по лестнице, когда почувствовал это. Запах. Не страх - страх Аякса он знал слишком хорошо, острый, металлический, отдающий солью и холодом, а что-то другое. Что-то, чего он никогда раньше не чувствовал от него. Пустота. Отсутствие запаха. Так пахнет только одно: смирение. Смирение перед неизбежным. Смирение перед смертью. Он не стал тратить время на стук. Он толкнул дверь одним движением. Комната была пуста. Кровать не смята. На тумбе нетронутый поднос с едой. Окно открыто, и лёгкий ветер колышет тюль, принося из сада запах роз и мокрой травы. Но поверх всего этого, поверх роз, поверх травы, поверх лаванды, которой Гань Юй натирала мебель, Моракс чувствовал его. Запах смерти. Не чужой. Собственной. Той, которую Аякс готовился принять. Он повернул голову к двери ванной. Из-под неё пробивалась узкая полоска света, и в этой полоске не было ничего угрожающего, просто закатное солнце, просто лампочка над зеркалом, но Моракс почувствовал, как его сердце, древнее и почти забывшее, что такое страх, пропустило удар. Он не ворвался внутрь. Не стал выбивать дверь плечом. Он знал, что Аякс - гладиатор с полуторавековым стажем, существо с реакцией, отточенной до совершенства, может воспринять резкое движение как атаку и нанести удар раньше, чем поймёт, кто перед ним. Удар, который может стать смертельным для Аякса, не для него. Поэтому он открыл дверь медленно и тихо, как открывают дверь в комнату спящего ребёнка. Свет ванной ударил ему в глаза, и он увидел: Аякс сидел в душевой кабине, поджав ноги под себя, прижавшись спиной к кафельной стене. В его пальцах, прижатых к шее, блестело лезвие - крошечный прямоугольник металла, который Моракс узнал мгновенно. Одноразовый бритвенный станок, который Гань Юй положила в ванную почти месяц назад, думая, что ангелу может понадобиться побриться. Он был разобран. Лезвие отделено. И теперь это лезвие лежало на горле Аякса, там, где под тонкой, почти прозрачной кожей билась сонная артерия. Моракс замер. Воздух застыл в лёгких. Он смотрел на ангела, на его бледное лицо, на его пустые, ничего не выражающие глаза, устремлённые в стену, на его пальцы, спокойные и уверенные... И понимал: ещё секунда, и будет поздно. — Аякс... — произнёс он, и его голос, всегда такой низкий и обволакивающий, сейчас прозвучал тихо, почти шёпотом. Аякс не обернулся. Его голова даже не дрогнула. Он продолжал смотреть в стену, и лезвие всё так же лежало на его горле, прижатое ровно настолько, чтобы кожа чуть проминалась под острой кромкой, но ещё не была разрезана. Моракс сделал шаг. Один. Медленный, осторожный, выверенный до миллиметра. Его босые ступни бесшумно ступали по кафельному полу, и он остановился в полуметре от душевой кабины, не решаясь подойти ближе. — Ты не хочешь этого. — продолжил он, и его голос, по-прежнему тихий, приобрёл ту особую, глубокую интонацию, которая появлялась у него только тогда, когда он говорил о чём-то по-настоящему важном. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты винишь себя. За Сяо. За мою руку. За то, что произошло в коридоре. Но посмотри на меня, Аякс. Я здесь. Моя рука цела. Сяо жив. Всё, что ты сломал, ты исправил. Ты вернул. Ты воскресил. Ты понимаешь это? Ты вернул жизнь тем, кого убил. Ты не оружие. Ты не убийца. Ты чудо. И я не позволю тебе уничтожить его. Он сделал ещё полшага. Теперь он стоял у самого бортика душевой кабины, и его тень падала на Аякса, заслоняя закатный свет. Аякс не шевелился. Его пальцы всё ещё сжимали лезвие. Его глаза всё ещё смотрели в стену. Но что-то изменилось. Едва заметно. Почти неуловимо. Его дыхание, до этого ровное и спокойное, сбилось на долю секунды. Моракс заметил это. Он понял: Аякс слышит его. Слышит каждое слово. Просто не может ответить. Не может повернуть голову. Не может разжать пальцы. Он застрял где-то между решением умереть и желанием жить, и это «где-то» было самой страшной бездной из всех, через которые он когда-либо проходил. Моракс медленно опустился на колени. Прямо на кафельный пол, рядом с душевой кабиной. Он не пытался схватить лезвие. Не пытался вырвать его из рук Аякса. Он просто сел рядом, сложил руки на коленях и заговорил. Тихо. Спокойно. Так, как говорят с теми, кто стоит на краю. — Когда я увидел тебя впервые на той записи, которую выложили демоны с арены, то я понял две вещи. Первая: ты не проиграл. Ты... Просто ещё не победил. Вторая: ты будешь моим. Не как актив. Не как собственность. А как... — он запнулся, подбирая слово, и его хвост, лежавший на полу, дрогнул, — ... Как тот, кого я хочу видеть рядом. Каждый день. За завтраком. За игрой в го. В саду. В библиотеке. Где угодно. Ты наверное спрашивал себя, почему я купил тебя у Маммона? Не из жалости. Не из выгоды. Я купил тебя, потому что увидел в тебе то, чего не видел ни в ком за восемь тысяч лет. И я не готов потерять это сейчас. Не готов потерять тебя. Аякс, — он подался вперёд, и его голос стал ещё тише, почти интимным. — я не уйду отсюда. Я буду сидеть здесь, на этом полу, столько, сколько потребуется. Хоть всю ночь. Хоть всю вечность. Я не позволю тебе уйти. Не потому, что ты моя собственность. А потому, что ты... Важен для меня. И если ты сейчас уйдёшь, я пойду за тобой. Я найду тебя в любой бездне. Я воскрешу тебя так же, как ты воскресил Сяо. Ты понял? Ты не имеешь права умирать, Аякс. Не сейчас... Не так... Не из-за того, что ты считаешь себя виноватым в том, в чём нет твоей вины. Аякс медленно, очень медленно повернул голову. Движение вышло плавным, почти нечеловечески плавным, как будто его шея была не живой плотью, а механизмом, который кто-то осторожно привёл в действие. Его голубые глаза встретились с золотыми глазами Моракса, и в эту секунду между ними не было ни барьеров, ни стен, ни прошлого - только два существа, замершие на краю бездны, в которую один из них уже почти шагнул. Он смотрел на Моракса несколько минут. Долгих, бесконечных минут, в течение которых в ванной не было слышно ни звука, кроме их дыхания и далёкого, приглушённого пения сверчков в саду. В его глазах не было ни страха, ни мольбы, ни сожаления. Только пустота. Но где-то в самой глубине этой пустоты, на самом дне, что-то дрогнуло. Что-то, похожее на вопрос. «Ты правда этого хочешь? Ты правда готов пойти за мной?» Он не задал этот вопрос вслух. Он просто смотрел, и Моракс смотрел в ответ, и в его золотых глазах был ответ - тот самый, который он не решался произнести: «Да. Правда. Готов». А потом Аякс отвёл взгляд. Снова повернулся к стене.

Снова приставил лезвие к шее.

И полоснул по ней.

Движение вышло резким и точным, как удар гладиаторского кинжала. Лезвие вошло в плоть глубоко, рассекая кожу, мышцы, стенку артерии, и серебряная кровь хлынула наружу не каплями, не струйкой, а мощным, пульсирующим потоком, который ударил в кафельную стену душевой кабины и растёкся по ней серебряными разводами. Она была повсюду - на плитке, на прозрачной дверце душевой, на пальцах Аякса, на его рубашке, на его лице. Она пахла не железом, а чем-то сладким, с металлическим оттенком - тем самым запахом, который когда-то описывали демоны, пробовавшие ангельскую плоть. Лезвие выпало из его пальцев и звякнуло о кафель, но Аякс уже не смотрел на него. Он смотрел в стену, и его лицо, залитое серебряной кровью, было спокойным, почти умиротворённым.

Он сделал это.

Он отпустил.

Моракс замер. Всего на долю секунды, но в эту долю секунды перед его внутренним взором пронеслось всё: их первая встреча, когда он увидел его на записи с арены, сбор информации, контракт, первое появление Аякса в его доме, его босые ступни на ковре, его дрожащие пальцы, его молчание, его первый суп, их первая партия в го, переплетённые пальцы в беседке, золотая кровь на полу коридора, воскрешение Сяо, восстановление его собственной руки, кишки, вываливающиеся изо рта, пять дней ожидания, ладонь, которую он гладил каждый вечер. Всё это пронеслось перед ним за одну секунду и схлопнулось в одну-единственную мысль: «Нет». Он бросился вперёд. Его колени ударились о кафельный пол душевой кабины, и он схватил Аякса за плечи, прижимая его к себе, зажимая рану ладонью, и чувствуя, как горячая, пульсирующая кровь течёт сквозь его пальцы, заливая рукав рубашки, капая на пол, смешиваясь с водой, которая всё ещё капала из душевой лейки. Его руки дрожали. Впервые за восемь тысяч лет его руки дрожали. Дрожали, как у смертного, как ребёнок, как тот, кто только что чуть не потерял всё. — Нет, нет, нет, нет, нет... — шептал он, и его голос срывался, и он сам не слышал себя, не осознавал, что говорит. Его пальцы вцепились в рану, пытаясь сжать края, остановить кровотечение, но кровь всё текла и текла, серебряная и горячая, и её было так много, что даже его ладони, большие и сильные, не могли удержать её. — Ты не умрёшь. Слышишь? Ты не умрёшь. Я не позволю. Я запрещаю. Ты слышишь меня, Аякс? Я запрещаю тебе умирать! Он прижал Аякса к своей груди, баюкая его, как ребёнка, и его хвост, повинуясь древнему, драконьему инстинкту, обвился вокруг ног ангела, словно пытаясь удержать его, привязать к жизни, не дать ускользнуть. Он вливал в него гео-магию, но теперь это было бесполезно. Он чувствовал, драконьим чутьём, которое никогда не обманывало. Сердце Аякса, только что бившееся часто и рвано, начинало замедляться. Его дыхание становилось поверхностным и редким. Его кожа, всегда бледная, теперь становилась белой, как фарфор, и веснушки на его щеках гасли одна за другой, как звёзды на рассвете. — Аякс! — голос Моракса сорвался на рык, низкий и утробный, но в этом рыке не было гнева. Только отчаяние. Чистое, обнажённое отчаяние существа, которое прожило восемь тысяч лет и думало, что уже ничто не сможет его сломать. — Ты не можешь! Ты не имеешь права! Ты восстановил мою руку. Ты воскресил Сяо. А теперь ты хочешь уйти? Хочешь оставить меня здесь одного? После всего, что было? Нет. Нет! Я не принимаю это. Слышишь? Я не принимаю твою смерть! Я отменяю её. Я... Он осёкся. Потому что Аякс, который до этого сидел неподвижно, вдруг шевельнулся. Пальцы Аякса дрогнули и разжались. Его глаза начали закрываться медленно, как занавес после последнего акта. Ресницы, рыжие и пушистые, дрогнули и опустились. Кровь всё ещё текла сквозь пальцы Моракса, но теперь она текла медленнее. И в ванной, наполненной запахом серебряной крови и закатного солнца, повисла тишина. Та самая тишина, о которой он думал, когда прижимал лезвие к горлу. Моракс держал его на руках и не мог заставить себя отпустить. Его плечи вздрагивали. Его рога, всегда светившиеся ровным золотистым светом, теперь мерцали неровно, как перегорающие лампы. Он не знал, что делать. Он не знал, можно ли ещё что-то сделать. Он просто держал ангела в своих руках и прижимал к груди, и гладил его по волосам... По этим рыжим, чуть вьющимся на концах волосам, которые он так любил, и шептал что-то бессвязное на древнем лиюэльском, чего никто не слышал уже много тысяч лет. Слова прощания. Слова скорби. Слова, которые драконы произносят только тогда, когда теряют самое дорогое. Аякс попытался поднять руку. Его пальцы дрогнули на колене, приподнялись на несколько сантиметров и снова упали безвольно, как у сломанной куклы. Артерия, перерезанная лезвием, больше не качала кровь к мышцам. Давление упало до нуля. Тело, которое сто пятьдесят лет подчинялось ему на арене, которое регенерировало, сражалось, убивало и воскрешало, теперь отказывалось слушаться. Он не мог пошевелить пальцами. Не мог поднять руку. Не мог даже повернуть голову. Моракс почувствовал, как пальцы Аякса дёрнулись и замерли. Он увидел, как ангел попытался поднять руку - и не смог. И в его груди, там, где даже у драконов находится сердце, отвечающее за чувства, которые они не могут контролировать, что-то оборвалось. Он прижал Аякса крепче, уткнулся лицом в его волосы, и замер. Его плечи вздрагивали. Его дыхание, обычно ровное и глубокое, стало рваным и частым. Гео-магия всё ещё текла сквозь его ладони, но теперь она была бесполезна. Она могла заглушить боль. Она могла укрепить кости и мышцы. Но она не могла остановить смерть. Особенно ту, которую ангел выбрал добровольно. Ту, которой его собственное тело не сопротивлялось, потому что ангельская регенерация, как он теперь понимал, подчинялась воле. Если Аякс хотел умереть - он умирал. И никто, даже Моракс, не мог этому помешать. Внезапно тело Аякса выгнулось дугой - раз, другой. Конвульсии пробежали по его мышцам, заставляя пальцы скрючиваться, а спину выгибаться в последней, отчаянной попытке тела удержать ускользающую жизнь. Это было страшно и неестественно видеть, как существо, которое только что сидело неподвижно и спокойно, вдруг содрогается в агонии, но Моракс не отвернулся. Он держал его. Крепко, но бережно, не давая голове удариться о кафель, не давая рукам пораниться о собственное лезвие, которое всё ещё лежало на полу. Он держал его и шептал теперь уже не слова прощания, не древние молитвы, а что-то другое. — Тише, тише, тише... Я здесь. Я держу тебя. Я не отпущу. Ты не один. Ты не один. Я с тобой. Я всегда был с тобой. И я буду с тобой. Даже если ты уйдёшь я найду тебя. Я воскрешу тебя. Я воскрешу тебя так же, как ты воскресил Сяо. Я... Я найду... Не переживай... Всё... Всё будет хорошо. Конвульсии прекратились так же внезапно, как и начались. Теперь тело Аякса обмякло в его руках полностью, и абсолютно. Грудь перестала вздыматься. Пальцы, только что скрюченные в судороге, разжались и снова безвольно упали на колени. Моракс замер. Он сидел на кафельном полу душевой кабины, прижимая к груди безжизненное тело ангела, и не мог заставить себя пошевелиться. Его ладонь всё ещё лежала на ране, из которой больше не текла кровь, потому что сердце, которое её качало, остановилось. Его хвост всё ещё обвивал ноги Аякса. Его рога всё ещё мерцали, но теперь не золотым, а тусклым, почти белым светом, как угасающие угли. Он не кричал. Он не рыдал. Он не звал на помощь. Он просто сидел и смотрел на лицо Аякса, на его закрытые глаза, на его рыжие ресницы, на его веснушки, которые больше никогда не загорятся на солнце, и молчал. Молчание это было страшнее любого крика. Потому что в нём не было ни надежды, ни веры, ни ожидания. Только пустота. Прошло несколько минут... Может быть, пять, может быть, десять. Моракс не считал, он вообще потерял счёт времени, потому что время для него остановилось в тот самый момент, когда пальцы Аякса разжались в последний раз. Он не мог заставить себя отпустить. Он не мог заставить себя встать. Он просто сидел и смотрел на лицо Аякса, и его золотые глаза, обычно такие живые и проницательные, сейчас были пустыми, как у статуи. А потом это началось. Сначала - кончики пальцев. Они начали светиться мягким, золотистым светом, а затем рассыпаться. Не гнить, не разлагаться, не превращаться в прах. Именно рассыпаться на мельчайшие, светящиеся частицы, похожие на пепел, но не пепел. На искры, но не искры. На что-то, чему Моракс не знал названия, потому что никогда не видел ничего подобного. Частицы поднимались в воздух, кружились в закатном свете, который всё ещё лился сквозь матовое стекло, и исчезали, растворяясь в воздухе. За пальцами последовали кисти рук. Затем предплечья. Затем плечи, грудь, та самая, которую он гладил, вливая гео-магию, чтобы заглушить боль. Тело Аякса исчезало медленно, неумолимо, и Моракс, который держал его в своих объятиях, чувствовал, как оно становится легче. Как ткань рубашки под его пальцами теряет наполнение и опадает. Как тепло, которое ещё несколько минут назад было живым, уходит, сменяясь прохладой ванны. Он смотрел на это и не мог пошевелиться. Его разум, древний и привыкший всё анализировать, отказывался принимать происходящее. Это не было похоже ни на одну из известных ему форм смерти. Демоны после гибели оставляли тела - их можно было сжечь, похоронить, препарировать. Смертные оставляли бренные оболочки - их души отправлялись в Ад или в Рай, но плоть оставалась. Даже ангелы, насколько ему было известно, после смерти не исчезали - они просто переставали существовать, оставляя после себя лишь свет. Но это... Это медленное, неотвратимое испепеление - было чем-то иным. Чем-то, чего он никогда не видел. Кровь на кафельных стенах, на прозрачной дверце душевой кабины, на его собственных руках и рубашке тоже начала исчезать. Серебряные разводы, которые только что были везде, начали светиться и рассыпаться, поднимаясь в воздух золотистой пылью. Моракс смотрел, как лужица крови на полу душевой кабины уменьшается, испаряясь без следа. Как капли на его ладонях, которые он безуспешно пытался стереть, исчезают одна за другой. Как рубашка Аякса, пропитанная кровью, становится чистой и белой, а затем тоже начинает светиться и рассыпаться. Исчезало всё. Следы его присутствия. Доказательства его существования. Его кровь, его плоть, его одежда. Как будто сам мир решил стереть его - аккуратно, тщательно, без остатка. Моракс протянул руку к лицу Аякса. Черты его всё ещё были узнаваемы, но они уже начинали светиться по краям, как пергамент, подожжённый с углов. Он коснулся его щеки, и его пальцы прошли сквозь неё. Не встретили сопротивления. Моракс отдёрнул руку, но было поздно. Лицо Аякса рассыпалось под его прикосновением - не резко, не пугающе, а мягко и тихо, как рассыпается одуванчик под порывом ветра. Частицы поднялись вверх, к потолку, смешиваясь с закатным светом, и исчезли. За ними последовала шея, на которой только что зияла рана. Затем - грудь, которая больше не вздымалась. Затем - всё остальное. Через минуту - или через вечность, Моракс не смог бы сказать - от Аякса не осталось ничего. Только пустой, чистый кафельный пол. Только бритвенное лезвие, которое одиноко лежало в углу душевой кабины, поблёскивая в закатном свете. Только тишина - глубокая, всепоглощающая, абсолютная. Моракс остался стоять на коленях в пустой душевой кабине. Его руки, которые только что обнимали ангела, теперь обнимали воздух. Его пальцы, которые только что гладили его волосы, теперь сжимали пустоту. Его лицо было обращено к потолку, туда, где только что исчезли последние золотистые частицы. Хвост его лежал на полу, неподвижный и безжизненный. Рога погасли совсем - впервые за восемь тысяч лет они не излучали света. Чешуйки на предплечьях, проступившие от стресса, поблёкли и исчезли. Он выглядел не как дьявол Гордыни. Не как монополист банковской системы. Он выглядел как существо, которое только что потеряло часть себя и знало, что эта часть никогда не вернётся. Он медленно, очень медленно опустил руки на колени и замер. Его дыхание было тихим и поверхностным. Его сердце болело так, как не болело никогда за восемь тысяч лет. Он смотрел на пустой пол, на одинокое лезвие, на последние, уже почти невидимые золотистые искры, которые ещё кружились в воздухе, и не мог заставить себя встать. Не мог заставить себя закричать. Не мог заставить себя позвать на помощь. Моракс ещё долго сидел на кафельном полу душевой кабины, не в силах пошевелиться. Его руки, всё ещё хранившие фантомное тепло ангельского тела, лежали на коленях, и пальцы были слегка согнуты - в том самом жесте, которым он касался щеки Аякса за секунду до того, как она рассыпалась. Вокруг него не было ничего. Только чистый кафель, одинокое лезвие в углу и закатный свет, который постепенно тускнел, уступая место сумеркам. Он смотрел на то место, где только что лежал Аякс, и не мог заставить себя отвести взгляд. Его сознание, привыкшее за восемь тысяч лет раскладывать всё по полочкам - сделки, контракты, активы, риски, отказывалось принимать тот факт, что этот актив, этот риск, этот контракт, который он подписал у Маммона, больше не существует. Не просто мёртв. Не просто ушёл. Исчез. Полностью. Без остатка. Без тела, которое можно было бы похоронить. Без могилы, к которой можно было бы прийти. Без единого доказательства того, что он вообще был. Он не знал, сколько времени прошло. Хвост, обычно живой и подвижный, лежал на полу безжизненной плетью. Даже его чешуйки, которые проявлялись на предплечьях в моменты сильных эмоций, исчезли, словно их никогда не было. Он выглядел как обычный человек - высокий, атлетический, с измождённым лицом, но не как дьявол Гордыни. Не как существо, которое одним словом могло обрушить экономику целого круга Ада. Просто как кто-то, кто только что потерял всё. Затем он медленно, очень медленно поднялся на ноги. Его колени, отвыкшие от долгого стояния на кафеле, хрустнули. Он опёрся рукой о стену душевой кабины, и его пальцы оставили на стекле едва заметный след - последний отпечаток серебряной крови, который ещё не успел исчезнуть. Он наклонился и поднял лезвие. То самое, которым Аякс перерезал себе горло. Крошечный прямоугольник металла, холодный и острый. Он повертел его в пальцах, и в темноте ему показалось, что на кромке ещё осталась капля серебра, но это была лишь игра воображения. Лезвие было чистым. Абсолютно. Как и всё, что осталось после Аякса. Он сжал его в кулаке сильно, до боли, и не почувствовал ничего. Металл был холодным, но его кожа сейчас была не теплее. Он вышел из ванной. Медленно, шаг за шагом, придерживаясь за стену, потому что ноги не слушались. Его рубашка была в беспорядке - рукава закатаны, воротник расстёгнут, но он не замечал этого. Он прошёл через комнату Аякса, и его взгляд упал на кровать. Та была не смята. На тумбе стоял нетронутый поднос с едой - рисовой кашей, которую Гань Юй приготовила утром. Рядом лежала книга, которую Аякс читал несколько дней назад, закладка всё ещё торчала из середины, и Моракс знал, что он никогда не дочитает её. Он прошёл мимо. Вышел в коридор. Его шаги гулко отдавались в тишине дома, и каждый шаг был как удар колокола. Тяжёлый, размеренный, безнадёжный. Гань Юй была в гостиной. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и в руках у неё было вязание - что-то светлое, мягкое, возможно, шарф, который она вязала для Сяо, хотя тот никогда не носил шарфов. Она подняла голову, услышав шаги Моракса, и её лицо, обычно мягкое и приветливое, мгновенно изменилось. Она не спросила ничего. Не произнесла ни слова. Она просто увидела его лицо - и всё поняла. Вязание выпало из её пальцев и упало на пол, а она так и осталась сидеть, прижав ладонь ко рту. Сяо, который только что вошёл с улицы и ещё не успел снять мокрые от росы сапоги, замер на пороге. Его янтарные глаза, всегда настороженные и цепкие, встретились с глазами Моракса, и в них промелькнуло что-то, чего он не позволял себе уже много лет. Страх. Не за себя. За Моракса. За ангела, которого он, Сяо, ещё недавно называл мразью, а потом, когда тот воскресил его, не знал, как назвать. Он не решался спросить. Просто стоял и ждал, сжимая кулаки, и его лицо было бледным, как полотно. Моракс остановился посреди гостиной. В одной руке он всё ещё сжимал лезвие. Другой опирался о спинку дивана. Он поднял глаза на Гань Юй, на Сяо, и несколько секунд просто смотрел на них, словно пытался вспомнить, кто они такие. Затем его губы дрогнули, и он произнёс тихо: — Аякс мёртв. Слова упали в тишину гостиной, как камни в воду. Гань Юй не закричала. Она не заплакала. Она просто закрыла глаза и опустила голову, и её плечи задрожали мелко, почти незаметно. Сяо не двинулся с места. Его лицо осталось неподвижным, но его пальцы, сжимавшие дверной косяк, побелели от напряжения. Он не спрашивал, как это случилось. Он не спрашивал, почему Моракс не остановил его. Он просто стоял и смотрел на своего господина, на его сгорбленную спину, на его потухшие рога, на его безжизненный хвост, и в его груди, там, где у Якши билось сердце, способное вместить только одного господина, что-то надломилось. Моракс сделал ещё шаг. Затем ещё. Он подошёл к кофейному столику, и положил лезвие на стеклянную поверхность. Оно тихо звякнуло. Затем он опустился в кресло, обхватил голову руками и замер. Его плечи вздрагивали. Его дыхание было рваным и частым. Он потерял его. Он, Моракс, дьявол Гордыни, который никогда ничего не терял, потому что всё, что он имел, он держал железной хваткой, потерял единственное существо, которое заставило его почувствовать себя не дьяволом. Не богом. Не монополистом. Просто кем-то. Просто Мораксом. Гань Юй подошла к нему неслышно, как она всегда подходила, и опустилась на колени рядом с креслом. Она не пыталась его утешить, она знала, что утешить его невозможно. Сяо остался стоять у двери. Он смотрел на Моракса. На того, кому служил почти четыреста лет. И в его глазах, янтарных и всегда суровых, стояла та же пустота, что и в глазах его господина. Потому что Аякс был не просто ангелом. Он был тем, кто воскресил его. Тем, кто дал ему второй шанс. И теперь он ушёл - и унёс с собой частицу каждого из них.

***

Ночь опустилась на дом Моракса, тихая и беззвёздная. Летний сад, ещё вчера полный птичьих переливов и стрекота сверчков, замер в неестественной, почти благоговейной тишине, словно сама природа склонила голову перед тем, что случилось в этих стенах. Моракс не спал. Он сидел в библиотеке, в том самом кресле с высокой спинкой, обитом тёмно-зелёным бархатом, где когда-то читал книги, пока Аякс протирал пыль с полок. Перед ним на низком столике лежали три предмета: бритвенное лезвие, которое он забрал из душевой кабины, пустая чаша из-под чёрных камней для го и очки в тонкой золотой оправе, которые он забыл здесь много дней назад и которые больше никогда не понадобятся для чтения вслух. Он смотрел на эти предметы и молчал. Гань Юй несколько раз подходила к двери библиотеки. Она не входила, знала, что господин хочет побыть один, но оставляла у порога поднос с чаем и лёгкой едой. Чай остывал. Еда оставалась нетронутой. Моракс не чувствовал голода, не чувствовал жажды, не чувствовал вообще ничего, кроме тупой, ноющей боли где-то в груди, там, где у драконов находится второе сердце. Сяо не появлялся. Он стоял в саду, у персикового дерева, и смотрел на беседку - ту самую, где они играли в го, где Моракс касался ладони Аякса кончиками пальцев, где ангел впервые за сто пятьдесят лет зарылся лицом в плечо после победы. Якша не двигался уже несколько часов. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас было пустым, как маска. Но его пальцы сжимали рукоять секатора с такой силой, что костяшки побелели. Он думал о том, что Аякс воскресил его. Что он, Сяо, который напал на него в ярости, называл мразью, пытался убить, был возвращён к жизни теми самыми руками, которые он хотел сломать. И теперь эти руки исчезли. Рассыпались золотистой пылью. Ушли в никуда, не оставив даже могилы, к которой можно было бы прийти и попросить прощения. Ближе к рассвету Моракс встал. Медленно, тяжело опираясь на подлокотники, он поднялся с кресла и подошёл к окну. За стеклом, в сером предрассветном сумраке, угадывались очертания сада: персиковое дерево, беседка, кусты роз, которые Сяо обрезал всего несколько дней назад. Всё было на своих местах. Всё было так же, как прежде. И только одно изменилось. Его не было. Аякса больше не было. Моракс прижал ладонь к холодному стеклу и закрыл глаза. Он пытался вспомнить его голос - за всё время Аякс не произнёс и слова. Он вспомнил его пальцы - как они сжимали камень для игры в го, как они скользили по рукояти ножа, когда он готовил крем-суп, как они переплелись с его собственными в беседке. Он вспомнил его глаза - льдисто-голубые, настороженные, колючие, и то, как они смягчались, когда он смотрел на персиковое дерево, на книги, на шахматную доску, на него, Моракса. Всё это теперь жило только в его памяти. И он знал, что эта память - единственное, что у него осталось. Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Оттуда на него смотрел не дьявол Гордыни, не властелин банковской системы. Оттуда на него смотрел тот, кто любил и потерял. Тот, кто не смог уберечь. Тот, кто теперь должен был научиться жить с этой потерей - или не жить вообще. Утро наступило, как наступают все утра после трагедий: не спрашивая разрешения, не дожидаясь, пока ты будешь готов. Солнце поднялось над лесом, и его лучи, золотые и тёплые, залили сад, заиграли на мокрой от росы траве, зажгли капли воды на листьях роз. В доме по-прежнему было тихо. Гань Юй, войдя в библиотеку, нашла Моракса спящим в кресле. Он так и не лёг в постель. Его голова была запрокинута, руки безвольно лежали на подлокотниках, и на его лице, даже во сне, застыло выражение глубокой, неизбывной скорби. Она не стала его будить. Она только накрыла его пледом, и тихо вышла, притворив за собой дверь. Сяо всё ещё стоял в саду. Он не спал всю ночь. Он ждал. Сам не зная чего. Может быть, чуда. Того самого, которое уже случилось однажды - когда ангел воскресил его и Моракса. Но чуда не было. Был только рассвет, птицы, начинающие свою утреннюю перекличку, и пустая беседка под персиковым деревом. Дом Моракса погрузился в траур. Не официальный, не объявленный, ибо никто не рассылал извещений, никто не зажигал поминальных свечей, но каждый, кто жил в этих стенах, чувствовал его. Он был в тишине, которая больше не нарушалась шлёпаньем босых ступней по деревянному полу. В нетронутых подносах с едой, которые Гань Юй по привычке продолжала оставлять у двери пустой комнаты. В шахматной доске, которая так и стояла на кофейном столике, ожидая того, кто больше никогда не сделает ход. В чаше с чёрными камнями для го, которые так и остались лежать там, где их оставили в последний раз. Жизнь продолжалась - она всегда продолжается, даже когда ты думаешь, что она должна остановиться, но теперь она была другой. Пустой. Тихой. Лишённой того света, который принёс с собой падший ангел, сам того не зная. И каждый из обитателей дома Моракса знал, что этот свет больше никогда не вернётся.

***

Прошла неделя. Семь дней - или семь вечностей, Моракс не взялся бы определить точнее, потому что время для него утратило всякий смысл. Оно не текло, не бежало, не тянулось, но оно просто стояло, как вода в заболоченном пруду, и каждая минута была неотличима от предыдущей. Солнце всходило и заходило. Птицы пели в саду. Гань Юй готовила еду, которую он не ел. Сяо патрулировал периметр, хотя никакой угрозы не было. Всё шло своим чередом. И только Моракс оставался неподвижным центром этой медленно вращающейся вселенной. Центром, который больше ни к чему не стремился и ничего не желал. Он почти не выходил из библиотеки. Не потому, что там было уютнее или спокойнее, а потому, что там, среди тысяч томов, он мог хотя бы на время забыться, погрузившись в чтение. Но забыться не получалось. Книги, которые он брал с полок, те самые, с которых Аякс вытирал пыль всего несколько недель назад, оставались раскрытыми на одной и той же странице часами. Он смотрел на строчки, но не видел их. Перед его глазами стояло другое: рыжие волосы, рассыпавшиеся по подушке. Босые ступни на деревянном полу. Тонкие пальцы, сжимающие камень для игры в го. Серебряная кровь на кафельной стене. Золотистые частицы, поднимающиеся к потолку. Еда, которую Гань Юй оставляла у двери библиотеки, оставалась нетронутой. За неделю он съел едва ли больше, чем Аякс за первые дни после выписки в виде несколько ложек бульона, кусочек хлеба, чашку чая, которую он выпил только потому, что Гань Юй стояла рядом и смотрела на него с такой мольбой во взгляде, что отказаться было невозможно. Он похудел, но не сильно, драконья физиология не позволяла телу разрушаться слишком быстро, но достаточно, чтобы скулы заострились, а костюм, сшитый на заказ лучшим портным Снежной, стал сидеть чуть свободнее. Он не спал. Сон, который всегда был для него роскошью, теперь стал недостижимой мечтой. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел душевую кабину. Слышал звон лезвия, упавшего на кафель. Чувствовал, как тело Аякса рассыпается в его руках. И он снова открывал глаза, и снова брал с полки книгу, и снова смотрел на строчки, не видя их, и так до рассвета. Его рога больше не светились. Даже в полной темноте, даже когда он оставался один и не нужно было притворяться, они были тёмными, как въевшееся зола. Хвост, когда-то живой и выразительный, теперь волочился за ним по полу, как мёртвая ветка, и он сам иногда спотыкался о него, забывая, что хвост всё ещё существует. Дом погрузился в траур вместе с ним. Гань Юй больше не напевала, когда готовила. Сяо перестал обрезать кусты, ведь они и так были в порядке, но раньше он находил в этом занятии какое-то мрачное удовлетворение, а теперь даже оно ушло. Комната Аякса стояла нетронутой - никто не решался войти туда, никто не решался убрать поднос с засохшей кашей, который всё ещё стоял на тумбе. Только запах трав, который Гань Юй когда-то разложила по саше, ещё держался в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и забвения. На седьмой день Моракс сидел в беседке под персиковым деревом. Он пришёл туда на рассвете, сам не зная зачем. Может быть, надеялся, что утренняя прохлада отрезвит его. Может быть, хотел побыть там, где они в последний раз были вместе по-настоящему, до всего этого кошмара. Он сидел в беседке, сжимая в ладони найденный белый камушек, и смотрел на пустое место напротив. Там, где когда-то сидел Аякс. Там, где он положил голову на руку и вытянул другую, чтобы ставить камни на доску. Там, где он зарылся лицом в плечо после победы. Там, где он впервые за сто пятьдесят лет позволил себе быть слабым. Теперь это место было пустым. И Моракс знал, что оно останется пустым навсегда. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в душевой кабине. Но его плечи вздрагивали - мелко, почти незаметно, и дыхание было рваным и частым. Он не мог принять это. Не мог смириться. Не мог понять, как мир продолжает существовать, когда его, Аякса, больше нет. Солнце поднялось над кронами туй, и его лучи, тёплые и золотые, залили беседку. Моракс открыл глаза и посмотрел на камень в своей ладони. Белый. Гладкий. Тёплый. Теперь он нагрелся от его кожи, но это было не то тепло. Не то. Он положил его обратно на землю, туда, где ему и следовало быть, и поднялся со скамьи. Его спина, обычно прямая и гордая, была сгорблена, как у старика. Его шаги, обычно уверенные и размеренные, были медленными и шаркающими. Он вернулся в дом, прошёл мимо Гань Юй, которая что-то тихо мешала в кастрюле на кухне, мимо Сяо, который молча стоял у окна, и поднялся в свою комнату. Там он закрыл дверь, и остался один. Один со своей гордостью. Один со своей потерей.

***

На тринадцатый день Моракс наконец решился. Он не планировал этого заранее, просто проснулся утром, посмотрел на белый камень для го, который теперь постоянно лежал на его прикроватной тумбе, и понял: пора. Пора войти в комнату Аякса. Не для того, чтобы проститься, он уже попрощался, там, в душевой кабине, когда последние золотистые частицы исчезли в закатном свете. А для того, чтобы забрать то, что осталось. Книги, которые ангел читал перед сном. Шёлковую рубашку, которая, возможно, ещё хранила его запах. Шахматную доску, которую он так и не успел убрать. Вещи. Просто вещи. Но других у Моракса не было. Он поднялся по лестнице медленно, как поднимаются в доме, где ещё не зажила рана. Его босые ступни бесшумно ступали по деревянным половицам. Хвост, всё ещё безжизненный, волочился следом. Рога, всё ещё тёмные, не излучали света. Он прошёл мимо комнаты Сяо, мимо комнаты Гань Юй, мимо перил лестницы, на которых больше не было пыли, и остановился у двери в комнату Аякса. Дверь была приоткрыта - так же, как он оставил её в тот вечер, когда вошёл и обнаружил ангела в душевой кабине. Моракс замер на пороге. Его пальцы, уже протянутые к дверной ручке, дрогнули и опустились. Он не был здесь тринадцать дней. Тринадцать дней - или тринадцать вечностей, он не взялся бы определить точнее. Всё это время комната стояла нетронутой, как святилище, в которое никто не осмеливался войти. Гань Юй обходила её стороной. Сяо, проходя мимо, всегда ускорял шаг. И только тишина - та самая, которая поселилась в доме после смерти Аякса, была здесь полновластной хозяйкой. Моракс уже собирался толкнуть дверь, когда услышал это. Шорох. Едва уловимый, почти неслышный - как будто кто-то осторожно перевернул страницу книги или провёл рукой по ткани. Он замер. Все его инстинкты, древние и отточенные тысячелетиями, мгновенно обострились. Кто-то был в комнате. В комнате Аякса. В комнате, в которую никто не входил уже почти две недели. Его первая мысль была холодной и расчётливой, как и всё, о чём думал Моракс до того, как встретил ангела. Грабитель. Воришка. Кто-то из низших демонов, пронюхавших о том, что дьявол Гордыни ослаблен горем, и решивших поживиться чужими вещами. Его пальцы сжались в кулак, и на предплечьях, под рукавами рубашки, проступили чешуйки не от горя, а от гнева, холодного и смертоносного. Он прижался спиной к стене рядом с дверью и прислушался. Шорох повторился. Затем - тихое, едва слышное сопение. Такое, какое издаёт во сне ребёнок. Или щенок. Или кто-то очень, очень уставший. Моракс нахмурился. Это не было похоже на звуки, которые издаёт грабитель. Грабители не сопят. Грабители не вздыхают во сне. Грабители вообще стараются не дышать, когда делают своё дело. Он стоял у двери, прижавшись к стене, и слушал. Сопение было ровным и тихим, с лёгким присвистом на выдохе - так дышат те, кто спит глубоко и безмятежно, в полной безопасности, не ожидая ни нападения, ни подвоха. В этом звуке не было ни страха, ни напряжения, ни осторожности. Только покой. Тот самый покой, который когда-то давно, в другой жизни, Моракс слышал в дыхании Аякса, когда тот впервые заснул в его доме. Моракс замер. Его сердце пропустило удар. Он не мог пошевелиться. Он не мог заставить себя заглянуть в комнату. Потому что если это был не Аякс - а это не мог быть Аякс, Аякс исчез, рассыпался в его руках, то кто? Кто посмел заснуть в его постели? Кто посмел дышать его воздухом? А если это был Аякс... Моракс отогнал эту мысль, как отгоняют безумное, невозможное наваждение. Он не верил в призраков. Он не верил в чудеса - точнее, верил, но только в те, которые видел своими глазами. И всё же он стоял и слушал, и его пальцы, сжимавшие дверной косяк, побелели от напряжения, а хвост, впервые за тринадцать дней, дрогнул и приподнялся над полом. Моракс стоял у двери, прижавшись спиной к стене. Шорох из комнаты стих, но сопение осталось. Ровное, глубокое, с лёгким присвистом на выдохе. И храп. Тихий, почти деликатный, но неоспоримый. Кто-то спал в комнате Аякса. Кто-то, кто не боялся быть услышанным. Это не было похоже на грабителя. Он толкнул дверь медленно, осторожно, готовый в любой момент призвать гео-магию или выпустить когти. Дверь открылась бесшумно, и в комнату хлынул утренний свет из коридора. Моракс замер на пороге. На кровати, вальяжно раскинувшись, лежал...

Аякс. Живой. Настоящий.

Его рыжие волосы разметались по подушке, и в утреннем свете они горели, как медь. Веснушки рассыпались по щекам, по плечам, по груди, и ни одного шрама не было на этой коже. Ни следа от вырванных крыльев, ни рубцов от арены, ни отметин от пыток Маммона. Чистая, гладкая, фарфоровая кожа, которая светилась в полумраке комнаты. А за спиной - два огромных белоснежных крыла. Они лежали на кровати, свешиваясь с краёв, и перья их были мягкими, пуховыми, девственными. Те самые крылья, которые ему вырвали наживую сто пятьдесят лет назад. Теперь они были здесь - живые, настоящие, и они слегка подрагивали в такт дыханию. Уши его, чуть заострённые кверху, были украшены маленькими аурикулярными крылышками - которые он потерял при падении, которые могли прикрывать лицо, когда он молился или смущался. Они тоже были здесь. Белоснежные, пушистые, с тончайшими прожилками. Они трепетали во сне, как крылья бабочки. Он был полностью обнажён. Одеяло, сбившееся в ногах, едва прикрывало низ тела, и Моракс мог видеть его всего, его плечи, его грудь, его ягодицы, его бёдра, ступни, которые когда-то ходили босиком по этому самому полу. Он был точно таким же, каким Моракс его запомнил, и одновременно другим. Моложе. Мягче. Беззащитнее. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и тихо похрапывал, и этот храп был самым прекрасным звуком, который Моракс слышал за всю свою жизнь. Моракс не мог пошевелиться. Он стоял в дверях, вцепившись одной рукой в косяк, и смотрел. Смотрел на крылья - белоснежные, пушистые, живые. Смотрел на аурикулярные крылышки за ушами. Смотрел на лицо Аякса - расслабленное, спокойное, без тени той боли, которая всегда пряталась в уголках его глаз. Он был здесь. Он вернулся. Но как? Почему? Каким образом перерождение - если это было перерождение - заняло всего тринадцать дней? Моракс не знал ответов. Он знал только одно: перед ним лежал Аякс. Не призрак. Не иллюзия. Не плод его измученного горем разума. Живой, дышащий, храпящий Аякс. Он сделал шаг вперёд, и половица под его ногой предательски скрипнула. Храп оборвался. Крылья на спине Аякса дрогнули, и он перевернулся на бок, не открывая глаз. Одеяло окончательно сползло вниз, и Моракс поспешно отвёл взгляд не из ханжества, а из уважения. Аякс что-то пробормотал во сне неразборчивое, похожее на «ещё пять минут» - и снова затих. Храп возобновился. Моракс стоял посреди комнаты, не зная, что делать. Его хвост, впервые за тринадцать дней, ожил и заметался из стороны в сторону. Его рога, тёмные и безжизненные, начали медленно, очень медленно наполняться золотистым светом. Его губы дрогнули и беззвучно прошептали имя, которое он не произносил вслух с того самого вечера в душевой кабине. — ... Аякс?