Эфир поэзии

Одежда раскидана по полу, одиноко растворяясь в глубоком эфире и тусклом свете окна. Сколько она лежит, не понятно, никто из них двоих не считает, сколько в принципе прошло времени, но считает разы. Первый. Второй. Третий. Хотя, до поры до времени счёт вскоре сбился, и уже оба не имели понятия, сколько это длится. Раз за разом горячий оргазменный стон или хрип опалял чужую кожу и воздух комнаты, пока сердце колотилось в груди, а колени подрагивали в бредовой сладострастной неге. Бледное тело откидывается на измотанные простыни, к подушкам, которые, как не странно, ещё не улетели в пучину прохладного пола вместе с одеялом. Есенин тяжело дышит, закрывая глаза и сминая ткань руками. Еле сводит ноги, как тут их снова раздвигают и тащат за голень назад. Серёжа смеётся и пытается отвертеться с тихими воплями: —Эй, хватит, отпусти! Дай хоть минуту отдыха! Маяковский чутка сбавляет напор, но всё равно придвигает его к себе вплотную и вновь нависает над ним, расцеловывая в щёки, пока златовласый заливисто хихикает и неловко пытается оттолкнуть его, упираясь руками в грудь. Володя напротив напирает сильнее и спускается на уже изрядно порозовевшую и мокрую шею. Имажинист тихо издаёт что-то похожее на скулёж, хотя странно, как шея ещё не потеряла чувствительность от такого обилия ласки. —Ну правда, отпусти! Это какой раз уже? Маяковский что-то невнятно мычит и отрывается, чтобы сказать: —Я не считаю. —Считать для ума полезно! Футурист хмыкает и наконец отрывается, давая Есенину слегка передохнуть. —Спасибо…а то такими темпами я под тобой совсем сдохну. Володя выдыхает и наконец садится на кровати, распрямляясь, но поджимая ноги под себя. Есенин наконец с облегчением сводит ноги и не может даже приподняться, настолько ему невмочь сделать это. Поэт, наконец восстанавливает дыхание и еле переворачивается на бок. Приподняв голову, он спрашивает: —Ты не устал? Откуда в тебе столько энергии вообще? Володя улыбается и опять тянет руку к чужой щиколотке. Серёжа резко её отдёргивает и смеётся. —Володя, имей совесть! Ты за сегодня уже дважды меня поимел, лимит исчерпан! Я же не встану потом. Маяковский тоже присоединяется к смеху и сквозь слёзы отвечает: —Ничего страшно, я тебя буду на руках носить. К тому же, у нас до следующего выступления на публике есть ещё пару дней, ты можешь у меня посидеть…хотя, скорее полежать. —Вот ты скотина, а! Ещё и подкалывает меня! Есенин собирает все силы в кулак и, посмеиваясь, вскакивает и подползает к Маяковскому, набрасываясь на него с щекоткой. Поэт щекотки не боится, поэтому захватывает Серёжу в крепкие объятия и осыпает лаской его лицо, и в особенности распухшие от бесконечных поцелуев тонкие губы. Имажинист окончательно млеет и укладывает руки на чужие щёки, поглаживая большими пальцами скулы и умиротворённо закрывая глаза. Внезапно он чувствует, как в его бедро упирается горячий стоящий член и гулко сглатывает, с вязким чмоком отрываясь от манящих губ. —Так, только не говори мне что… —Давай ещё раз, Серёж. Последний, честно. Я хочу тебя, очень сильно. Златовласый вымученно вздыхает, театрально делая вид, что ему это осточертело, однако примерённо трётся бедром о чужое возбуждение и облизывает губы, пока его член заинтересованно наливается кровью. —Ох, ладно. Не каждый день такое облако увидишь. Маяковский ласково смеётся над их старой шуткой и ослабляет объятия, давая Есенину свободу действий. Поэт выскальзывает и двигается тазом, соприкасаясь своим стояком с его. Маяковский рвано вздыхает и обхватывает своей рукой оба органа, пока Есенин хватается за и так саднящую от поверхностных, но многочисленных царапин спину поэта. —Не за спину. —А за что тогда? Имажинист убирает ладони, а свободной рукой Володя направляет одну вниз и укладывает себе на талию. Есенин понимает и укладывает на неё обе руки, нежно поглаживая. Кожа на ощупь приятная везде: твёрдая на спине, влажная на висках, мягкая на животе и упругая на груди. Серёжа любит каждую частичку этой дурацкой глыбы, и не хочет её отпускать Маяковский начинает медленно водить по вверх-вниз, вымеряя идеальный ритм. Златовласый начинает слегка постанывать, в конец растомлённый любовью футуриста. Казалось, они действительно созданы друг для друга кем-то свыше, не иначе. Только они могут видеть друг друга такими мягкими и уязвимыми, больше никто на свете. Серёжа даже не смеет ёрзать, оставляя себя во власти любовника, в свою очередь лишь зацеловывая его румяное лицо и податливые губы, что когда-то казались неприступными. Язык, что когда-то жалил словами своих стихов толпу и язвил в сторону самого златовласого, жадно вылизывал чужой рот и раскрепощался в ответ. Они сейчас и всегда принадлежали полностью друг другу, дико любя каждую минуту вместе, забыв о правилах приличия. Хотя, они в первый раз забыли о любых правилах приличия ещё очень давно, впервые столкнувшись губами. Есенин отрывается от чужого лица и особенно протяжно стонет, утыкаясь в грудь поэта. —Я уже скоро, Володь… —Я тоже…ох, какой же ты горячий, родной. Серёжа краснеет от такого обращения и утыкается сильнее, прикусывая губы и в лишнее подтверждение своего удовольствия подаётся бёдрами вперёд, создавая ещё один толчок и заставляя тем самым Маяковского дрожаще выдохнуть, хрипло простонав после этого. —Бляяядь… Наконец, футурист заканчивает первый, изливаясь семенем в свою руку, продолжая надрачивать, от чего и Серёжа подтягивается тоже, так же опустошая себя и с удовольствием прижимаясь к поэту с протяжным «Охх…» Посидев так ещё полминуты, они оба наконец выдыхают и Маяковский подаёт голос: —Я тебя люблю, балалаечник. —И я тебя, глыба. Володя закатывает глаза, но не перечит, а выпускает из своих рук мужчину и ещё раз целует его в милые губы. Есенин расцветает и влюблённо устремляет взгляд вверх, пока они оба томляются в ниве раскрашенной прелестной гармонии возлюбленных душ.