No one else could love me like you do

В моменты, когда Ньют чувствует себя наиболее уязвимо, Томас притягивает его к себе на колени, позволяя почувствовать себя выше и сильнее. Он заключает Ньюта в крепкие, но нежные объятия, создавая подобие стены между ним и тревожными мыслями, за которой Ньют будет чувствовать себя в безопасности. Он ни к чему не принуждает Ньюта, позволяя ему взять весь контроль в свои руки. Томас лишь мягко подбадривает его словами любви и одобрения каждый раз, когда Ньют чувствует себя хорошо. Это все, что имеет для Томаса значение: сделать Ньюта счастливым, доставить ему неземное удовольствие, и наконец убедить его в том, что он достоин целого мира. И Томас с удовольствием берет на себя эту ответственность. Томас хочет, чтобы Ньют знал, что ничто в этом мире ему не угрожает, пока он находится в его руках. Томас хочет показать Ньюту, что для него он всегда самый сильный и прекрасный человек во всем мире, и что Томас никогда, никогда не посмотрит ни на кого другого. Никогда не прикоснется к кому-либо так же бережно и нежно, как он делает это с ним. Не будет смотреть в чужие глаза с той же любовью и не произнесет слова нежности с той же привязанностью. Потому что это будет неправильно и неестественно, когда это не Ньют. Он хочет показать, как много Ньют для него значит. Как сильно он его любит. Поэтому они делают это медленно и чувственно, пока Ньют сам не начнет умолять о большем. Томас с наслаждением запечатлевает в своей памяти каждый тихий вздох и желанный стон в ответ на еле осязаемое скольжение его губ по нежной коже Ньюта. Он с особым вниманием ласкает каждый сантиметр его отзывчивого тела кончиками пальцев, и его прикосновения отзываются неконтролируемой дрожью Ньюта. Томас словно заново изучает его тело, намеренно избегая самые интимные участки. Он оставляет легкие поцелуи по всему лицу Ньюта, задерживаясь лишь около уха, чтобы нежно прошептать о том, как он прекрасно выглядит. Затем Томас спускается ниже, чтобы оставить дорожку из поцелуев на ключицах и провести губами по деликатной коже от самой шеи до худых плеч, завершая это короткое путешествие финальным осторожным поцелуем. Он успокаивающе поглаживает спину Ньюта, намеренно обрывая дразнящее движение почти около ягодиц, чтобы вызвать у Ньюта прерывистый вздох от потери долгожданного контакта. Но Томас обязательно туда вернется, он не оставит Ньюта без должного внимания. А пока что он будет бережно водить ладонями по всей поверхности его молочных бедер, восхищаясь идеально стройными и длинными ногами Ньюта, и медленно целовать его вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь. Он знает, что Ньют готов двигаться дальше, когда его всхлипы и стоны станут отчаяннее, а вместо связанных слов с его губ будет срываться только Томми, Томми, пожалуйста. И Томас никогда не смог бы отказать ему. Томас терпеливо подготавливает его, используя все предоставленное этой вселенной время на то, чтобы заставить Ньюта извиваться на него коленях уже от первого пальца. Им некуда торопиться, поэтому Томас игнорирует убеждения Ньюта о том, что он уже готов. Томас никогда в жизни не причинит ему боль и прекрасно осведомлен, что навязчивые мысли в голове Ньюта не позволяют ему быть к себе мягче. Еще сложнее ему удается принимать чужую заботу, но Томас не позволит ему сейчас закрыться и убежать. Он делает так, чтобы Ньют расслабился в его руках, с несдерживаемым обожанием поглощая все его тревожные мысли через томный поцелуй. Он постепенно прибавляет палец за пальцем и усиливает давление на чувствительную точку, которая заставляет Ньюта задыхаться от интенсивности ощущения. Томас знает, что если он продолжит в таком же темпе, то сможет довести Ньюта до оргазма, и это не кажется ему плохой идеей. Ровно до того момента, когда сам Ньют не начинает нетерпеливо требовать Томаса остановиться и поменять пальцы на нечто более существенное. Они не перемещаются в горизонтальное положение, потому что цель Томаса все еще в том, чтобы не позволить Ньюту почувствовать себя загнанным в угол. Он хочет дать возможность Ньюту самому контролировать скорость и темп движений, при которых ему будет максимально комфортно. Конечно, Томас все еще остается его надежной опорой на протяжении всего процесса. Он поддерживает Ньюта за нижнюю часть бедер, ласково поглаживая большими пальцами кожу, и осторожно направляет Ньюта, пока он медленно опускается на длину Томаса. Все это время Ньют опирается на плечи Томаса и обрывисто дышит в его губы, пока наконец не садится на него полностью, издав протяжный стон облегчения. Томас знает, что ему нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к ощущению наполненности, поэтому просто успокаивающе целует его везде, где может дотянуться, и шепчет о том, как хорошо Ньют принимает его, чередуя это с ласковыми прозвищами и прерываясь лишь на поцелуи. Когда Ньют наконец готов двигаться, Томас даже не думает о том, чтобы ускорить темп. Его мысли заняты тем, как невероятно выглядит Ньют, когда использует Томаса для собственного удовольствия. Его золотые волосы взъерошены и мокрыми прядками спадают на лоб, брови слегка нахмурены, светлые ресницы заметно дрожат, а с распухших от поцелуев губ слетают самые сладкие звуки, которые когда-либо слышал Томас. Ньют медленно опускается и поднимается, придерживаясь ровного темпа, пока руки Томаса невесомо придерживают его за талию. Но в какой-то момент Ньюту недостаточно этого трения, он хочет больше, еще больше. Он хочет Томаса везде и сразу, он хочет сократить удушающее расстояние между ними до нуля, чтобы собственное тело стало продолжением чужого. Он больше не хочет контролировать ситуацию. Ему нужно, чтобы Томас взял его полностью. Чтобы он наконец-то перестал сдерживаться и доказал, что Ньют принадлежит только ему. И Томас понимает это, когда движения Ньюта становятся сумбурными, когда он начинает сломлено всхлипывать и стонать имя Томаса, словно он — единственное, что ему нужно. В этот момент Томас срывается именно на тот темп, который так сейчас необходим Ньюту. Он усиливает свою хватку на податливом теле Ньюта и ловит каждое его беспомощное движение бедер ответным толчком. А затем одним рывком находит именно тот угол, под которым идеально попадает в его сладкую точку, и с губ Ньюта впервые срывается крик. Именно в этот момент Ньют превращается в абсолютно бесформенное желе в руках Томаса. Он почти на пределе своих возможностей, сейчас он больше не тот Ньют, который стремится быть сильным и независимым. Теперь он его Ньют, который больше всего на свете нуждается в любви Томаса. И он беспрекословно получает ее — здесь и сейчас, — и осознание этого выводит Ньюта на совершенно новый уровень удовольствия. Ньют умоляет Томаса не останавливаться, пока у них обоих не закончится кислород, а единственным словом, которое будет помнить Ньют, не станет имя Томаса. И Томас делает это. Он увлекает Ньюта в страстный и мокрый поцелуй, когда переворачивает его на спину, чтобы продолжить двигаться, но на этот раз — беспощадно быстро и глубоко, снова и снова попадая в нужное место, чтобы довести его до рубежа, за которым нет ничего, кроме бескрайнего наслаждения. Он подхватывает бедра Ньюта, чтобы изменить угол наклона и входить в него в таком положении, при котором каждый толчок будет ощущаться еще глубже предыдущего. Он ловит стоны Ньюта губами и запоминает каждое изменение в его лице. Он прекрасен. Он совершенен. И внезапно Томас чувствует свою беспомощность, потому что этого недостаточно, чтобы выразить всю свою любовь к нему. Но он не останавливается, вкладывая в каждый толчок, в каждое прикосновение и поцелуй как можно больше чувств. Он понимает, что Ньют на грани, когда его ноющий член изливается смазкой на их животы, сам Ньют начинает умолять Томаса двигаться еще сильнее, — хотя сильнее уже просто невозможно, — а стенки его теплого прохода восхитительно сжимаются вокруг Томаса. Когда Ньют просит позволить ему кончить, умоляет заставить его кончить, Томас чувствует, как теплеет его сердце, и мягко убеждает Ньюта, что он сможет сделать это нетронутым. Потому что Ньют так хорошо справляется — всегда такой чувствительный и такой нуждающийся. Он кончит ради Томаса, он будет кричать ради Томаса, и все вокруг будут знать о том, кто заставляет Ньюта чувствовать себя так хорошо. И он кончает. Его спина резко и сладко выгибается, бедра все еще двигаются навстречу Томасу, а ноги охватывает сильная дрожь. И Томас крепко прижимает его к себе на протяжении каждой секунды, пока Ньют достигает пика удовольствия, и не дает ему в одиночку упасть с этой высоты. Когда Томас делает финальные толчки, Ньют продолжает беспомощно всхлипывать и тихо постанывать от чрезмерной стимуляции, а его тело как никогда нуждается в близости с Томасом. Он не отпускает его от себя ни на секунду, вынуждая Томаса застыть внутри него, когда теплая сперма Томаса приятно растекается по внутренним стенкам и создает невероятное чувство целостности. И если Ньют хочет сохранить это ощущение как можно дольше — Томас сделает все, чтобы ни одна капля не вытекла наружу. В конце концов, он сделает что угодно, чтобы Ньют был счастлив, а это — самое меньшее, на что он способен.