Смерть, любовь и судороги

- Старший брат моего отца, - говорит Вокс. - В честь него меня и назвали. В общем, он умер в двадцать один год, на охоте. Он думал, что олень мертв, а тот ударил его в живот - разорвалась селезенка. Аластор облизывается, мысли о разорвавшейся селезенке вызывают у него аппетит - это обыкновенно. - Но оленя вы убили? - Что? - Не вы, тебя-то тогда, по-видимому, еще не было. Семья твоего отца: они ведь убили оленя? Или оставили его там, потому что стало тошно? Это странный вопрос. - Я не знаю. - Ты никогда не спрашивал? - Нет. - Странно. Меня бы волновало, что стало с оленем, который убил моего дядю. Его съели, или это мясо было признано негодным? Дело идет к рассвету, но Аластор не хочет уходить. Его палец кружит по краю стакана, который никогда не остается незаполненным дольше десяти минут. У него, можно сказать, лирическое настроение. Вокс уже устал рассказывать ему грустные истории, тем более Аластор не спешит делиться ничем в ответ. Он говорит: - Это злая ирония. Твой дядя думал, что убил оленя, а на самом деле олень убил его. - Злая ирония, - повторяет Вокс. Аластор опускает взгляд, темные зрачки совершают путешествие справа налево, затем слева направо. Ему неспокойно. Может быть, скоро у него снова будет приступ той страшной головной боли, от которой он начинает бояться воды и света. Обреченное бешеное животное. Вокс может различить блеск слюны в уголках его губ. - Ты в порядке? Может быть, тебя проводить? - Ох, как мило, даже тошно, Винни. Аластор протягивает к нему руку, надушенные кончики пальцев распространяют жасминовый запах. Затем Аластор останавливается, будто между ними невидимая стеклянная стена, по которой он и постукивает кончиками своих надушенных пальцев. Некоторое время они молчат. К рассвету говорить становится сложнее, да Вокс и, пожалуй, поведал ему все грустные истории, которых так жаждало сердце Аластора. Может быть, его одолела глубокая печаль, но вода так темна, что глубину сложно оценить правильно. Не стоит заходить в по-настоящему темную воду, потому что недооценивший ее неизбежно утонет. Еще и играют сегодня не Аласторовский любимый джаз, а какую-то хипповую чепуху. Впрочем, Воксу нравится "На берегах Огайо". "Просто скажи, что ты будешь моей, и ты не обнимешь ничьи больше руки, там, недалеко, где текут вдоль берегов воды реки Огайо". Это красивая песня. И она о любви. За ней следует мрачная, и Вокс старается не вслушиваться в слова, но все равно слышит их - "дикий олень умирает в горном снегу, птицы бьются в небесную стену." Какая-то чепуха. - Благословенны владельцы билетов в один конец, - говорит Аластор задумчиво, и повторяет на странном, непохожем на французский французском - Tike ale senp. Вокс предпочитает не думать о смерти, потому что дважды ей не бывать, к добру или к худу. Сама эта мысль вызывает у него некоторую клаустрофобию, с которой сложно смириться. Аластор вздыхает, затем его зрачки медленно скользят справа налево, к Воксу. - Я думаю, в мире есть две по-настоящему серьезных вещи: семья и смерть. В аду нет ни того, ни другого. Не о чем переживать по-настоящему. Все это похоже на цирк с уродцами, которые убивают друг друга, умирают, смеются и плачут. Но в этом не больше смысла, чем в вечернем представлении. Даже кровь какая-то бутафорская. И плоть - не плоть, потому как она не насыщает, а это важное качество всякой плоти. И это - его причина для предрассветной тоски? - Все это имеет не больше смысла, чем яблоко в карамели. Все это не имеет никакого смысла - представление дешевое, и эти яркие, безвкусные декорации. Теперь не кажется, что он печалится, скорее уж - раздражен. Может быть, это всего лишь дисфория перед неизбежным приступом боли. Вокс держит в кармане лекарства для него - он относится к этому куда ответственнее, чем сам Аластор. - Все глупо, уродливо, - Аластор пожимает плечами. - Никакой красоты. А я ведь был таким очаровательным, Винни, я был очаровательным. Странное дело, слова эти поверхностны, как дуновение ветерка на тысячами трупов после кровавой битвы. Эти слова не стоят ничего - всего лишь был очаровательным, ни одна душевная драма не уместится в них. И все же звучит так, будто для него это важно. Вокс кладет свою когтистую лапу, созданную, чтобы ранить других, рядом с когтистой лапкой Аластора, такой же опасной, но по-своему изящной. Они, конечно, не соприкасаются. - И тем не менее, - говорит Вокс. - Мне здесь больше не одиноко. Сначала Вокс думает, что Аластор ни черта не понял, может быть, слишком пьян, или ему наплевать. Затем его улыбка становится шире, такой, что, кажется, кожа в уголках губ должна, наконец, лопнуть. Аластор смеется, смеется, смеется, а затем выдавливает из себя фразу, которой явно не хватает дыхания: - Олень и телевизор! Олень и телевизор, надо же! Вокс терпеливо ждет, пока это все закончится, он чувствует, что светорассеиватели барахлят, и все его лицо заливает глупый синий отсвет. Твою мать, твою мать. Наконец, Аластору удается отсмеяться, и Вокс видит, что один его глаз остается болезненно, невропатически полуприкрытым. Вокс достает из кармана пузырек с таблетками и требует у бармена воды. Аластор, неожиданно послушно, пьет то, что Вокс ему предлагает. - Ну-ну, - говорит Вокс. - Пойдем-ка я тебя провожу. И Аластор не сопротивляется, когда Вокс помогает ему подняться. - Олень и телевизор, - говорит он. - Олень и телевизор. Какой абсурд! Все это не имеет смысла! А если будут судороги, Винни? Судорог он, пожалуй, очень боится. - Вот, - говорит Вокс. - Видишь, есть еще одна важная вещь - судороги. - Смерть, семья и судороги, - легко соглашается Аластор. Легче он еще ни с чем не соглашался. - Нет, - говорит Вокс. - Не продающийся слоган. Смерть, любовь и судороги. Давай, вот так, цепляйся за меня.