Наказание

— Красную, — уверенно произнес Ашриэль. Лирен не удивилась. Она знала, что так и будет, без вариантов. — Только прежде чем ты начнешь свою маленькую игру, — голос Ашриэля сочился ледяным ядом, — позволь напомнить одну деталь, которую ты, очевидно, упустила в приступе праведного гнева. — Валяй. — Я член Магистериума, — интонация ровная, в ней не было хвастовства, лишь холодный факт. — И ты собираешься применить ко мне пытку. Ты объявишь войну не только мне, но и системе. Поразительное безрассудство, которое будет иметь печальные для тебя последствия. Пауза. Время прочувствовать вес каждого слова. — Ты уверена, что готова к последствиям? — почти ласково спросил Ашриэль, приподняв бровь. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинцовый балласт. — Знаешь, — сказала Лирен. — А ты прав. Я действительно безрассудная. И, наверное, глупая. Она вздохнула, отложила ампулы и села на край стола. — Потому что только полная идиотка могла столько времени терпеть твой дрянной характер. Заметь, это я тебе нужна для твоих грандиозных проектов. Но ты ведёшь себя так, будто делаешь всем одолжение. А я ведь поначалу относилась к тебе нормально. Помнишь, ты болел? Я сидела с тобой, протирала твою надменную физиономию. Меняла простыни. Искала по всему грёбаному пентхаусу ведро — на случай, если соберешься блевать. Ашриэль молчал, но его челюсть слегка сжалась. — Потом начались приказы. Потом ты проверял мою благонадежность. Устраивал тесты. Ловушки. Загонял в угол и смотрел — выплыву или утону. А я доказывала. И что получала в ответ? Твои высокомерные плевки. Придирки. Вечные недомолвки. И эту твою игру «я главный, а ты никто». Я все терпела. Знаешь почему? Лирен наклонилась вперед. — А потому что думала: «Бедный мальчик, у него просто сложный характер. Он не умеет по-другому. Он оценит. Он изменится». А ты ведь мне нравился, Аши. Возможно, больше чем друг. Я наивно надеялась, что у нас получится нормально работать вместе. Лицо Ашриэля неуловимо изменилось. Не дрогнуло — нет, он был слишком сдержан для этого, но во взгляде появилась заинтересованность. Хищная и острая, как лезвие. — А под конец, — Лирен почти прошептала, — ты накачал меня и посадил в клетку. Не потому, что я тебя предала. Ты запер меня, потому что мог. Вот такая история. Ты отнял у меня свободу, достоинство, остатки самоуважения. Ты показал мне, что я для тебя значу. Ровно ничего. Объект. И если я сейчас отступлю — я перестану быть собой. Я превращусь в ту самую тряпку, которой ты меня всегда считал. — Впечатляет, — язвительно произнес Ашриэль. — Длинная речь. Эмоциональная. Вечер вынужденных откровений объявляю открытым. Сейчас будем плакать? Или сразу перейдем к пыткам? Лирен взяла красную ампулу, любовно взболтала, перевернула, посмотрела на свет. Препарат тускло переливался, обещая ад. — Что ж, к пыткам, так к пыткам. Тонкое стекло противно хрустнуло в ладони. Жидкость выплеснулась на пол, растекаясь разводами по металлу. — Ой, вот досада, — Лирен усмехнулась, глядя на осколки в своей руке. — Жаль, конечно. Но, видимо, сегодня выходной от страданий. Она выбросила осколки, достала перламутровую ампулу и вставила в инъектор. — Ну вот. Придётся колоть то, что осталась, — Лирен пожала плечами с наигранной небрежностью. — Знаешь, как в ресторане: «Извините, это блюдо закончилось, но у нас есть другое. Тоже очень интересное». Горячее и острое, Аши. Прямо как ты любишь. — Ты просто не в себе, — едва слышно прошептал он. — Не-а, — усмехнулась Лирен. Она подошла вплотную. — Вот ответь мне на последний вопрос: если бы кто-то лишил тебя свободы. Втоптал твоё достоинство в грязь. Что бы ты сделал? — Я бы восстановил справедливость. Ашриэль смотрел на Лирен странно. Не так, как раньше — свысока. В его взгляде читалось что-то совсем другое. Уважение. Чистое, незамутнённое уважение к тому, кто ответил ударом на удар. Глаза блестели с тёмным, жадным интересом и, наверное, даже с возбуждением. — Справедливость, — повторила Лирен, будто пробуя слово на вкус. — Все верно. Без колебаний, она прижала инъектор к его шее. Щелчок. Тонкая игла вошла в кожу. Ашриэль резко выдохнул — скорее от неожиданности, чем от боли. Ремни натянулись со скрипом. Но даже после этого его взгляд не отрывался от Лирен. Всё так же — с блеском, с той странной, почти неприличной заинтересованностью. — Десять минут, — сказала Лирен. — Через десять минут оно начнет работать в полную силу. Она отошла, села на край стола, скрестив руки на груди, и уставилась на своего пленника. Ждала. А в левом потайном кармане ее куртки лежал инъектор с нейтрализатором, приготовленный на всякий случай, если что-то пойдет не так. Первые минуты Ашриэль сидел неподвижно, как изваяние — только жилка на шее билась всё чаще. Потом изменилось дыхание: стало глубже, тяжелее. На бледных щеках проступил едва заметный румянец. Совершенно неуместный на лице человека, который привык смотреть на мир с брезгливым высокомерием. А потом началось самое интересное. Ашриэль вздохнул — глубоко, рвано, словно воздух вдруг стал слишком густым. Голова чуть откинулась назад, открывая напряжённую линию шеи. Губы приоткрылись. Лирен видела, как под тканью его штанов что-то меняется. Ткань натянулась, обозначая контуры того, что скрывалось под ней. Он был возбуждён. Сильно. До боли. До того состояния, когда каждое прикосновение — даже просто дуновение воздуха — отзывается вспышкой внизу живота. Ашриэль кусал губы — то ли чтобы сдержать стон, то ли чтобы не заговорить. Он боролся. С каждой секундой. С каждым вздохом. С каждым ударом сердца, которое гнало сыворотку по венам, разнося желание. Сдерживаешься? Поднявшись со стола, Лирен расстегнула куртку. Медленно, почти с ленцой, проводя пальцами по каждой застёжке, позволяя ткани распахнуться, но не упасть. Под курткой была тонкая короткая майка с низким вырезом, открывающая живот. — Ты же любишь смотреть свысока. — мурлыкнула Лирен. — Теперь посмотри снизу. Конечно, Ашриэль смотрел — не мог не смотреть на её губы, на то, как майка облегает и соблазнительно подчеркивает ее грудь. И в этом взгляде был огонь и голод. И — слепое, невозможное, пугающее своей глубиной — обожание. — Не отворачивайся, Аши. Он и не думал. Только рванулся вперёд — насколько позволяли ремни, а они не позволяли почти ничего. Его тело искало хоть что-то, к чему можно прижаться, потому что огонь, разливавшийся по венам, требовал выхода. И от этого невозможного, неутолимого желания его начинала бить дрожь. Румянец, который Лирен видела на его лице, спустился ниже — на шею. Розовые пятна расползались по коже, как пожар по сухой траве. Ашриэль наконец заговорил. Его речь была сбивчивой — слова натыкались друг на друга, вырывались откуда-то из глубины, оттуда, куда он сам себе заходить запрещал. — Ты появилась — и всё пропало. Мой порядок. Мои правила. Я пытался держать тебя на расстоянии, потому что иначе… Думаешь, я не видел, что ты лезешь в петлю? Безрассудная идиотка. Даже не понимаешь, что ты творишь… Я пытался тебя защитить, от твоей же глупости. Все ради тебя… Он резко замолчал. Тряхнул головой — будто хотел выбросить из себя всех этих демонов. Но было поздно. Слова уже прозвучали. — М-м-м, понятно, — опасно протянула Лирен и подошла. — Лошадиная доза транквилизатора — это защита. Очень мило. Она наклонилась. Ашриэль вздрогнул — от тепла её дыхания, от близости, которую его возбуждённое тело не могло выносить спокойно. — Это была очень паршивая защита, Аши. Очень. Ты кромсал мою душу на куски и называл это заботой, — Ее ладонь легла на его горло, — уверенно, жёстко. Она сжимала ровно настолько, чтобы он чувствовал давление. — Я тебя ненавижу… — выдохнул Ашриэль. Но его взгляд говорил «обожаю», а срывающийся, умоляющий голос дрожал от желания. Фраза прозвучала не как проклятие, а как самое честное, самое откровенное признание. — Я выбрал не лучшее средство… — сбивчиво продолжал он, словно пытался что-то донести. — Но ты не оставляла выбора. Ты просто… неслась в пропасть, я сделал, что мог…. Я тебя… Я не хотел тебя потерять… Но ты меня потерял. Теперь Лирен увидела, какой он был. Его красота перестала быть правильной, она стала живой и порочной. Жар разлился в ее груди и пошел вниз, к животу, к бёдрам. Она почувствовала, как участилось ее дыхание, как напряглись мышцы. Власть пьянила. Пальцы на его горле, его связанное тело, его глаза, полные тьмы и обожания — всё это било прямо в центр её желания, разжигая огонь, который она не просила и не хотела. Она чуть сильнее надавила пальцами — не больно, а требовательно, собственнически. Ашриэль поддался, на его лице была странная эмоция, смесь блаженства и одержимости. Он что-то шептал то ли «Лирен», то ли «еще». Лирен вдруг поняла, что улыбается, широко, хищно, почти безумно. В голове стало легко и пусто одновременно. Всё лишнее исчезло. — Тебе нравится? — её голос вибрировал от удовольствия.— Может быть, ты хочешь, чтобы кто-то взял всё на себя? Чтобы можно было сбросить маску ледяного бога. Не думать. Не командовать. А просто чувствовать. Просить, если хочется… И если хочется — сдаться. — Нет… В этом «нет» было что-то надломленное, как у двери, которая захлопнулась, но петли едва держат. Взгляд Ашриэля говорил «да». Его дрожащее тело говорило «да». И лишь эти надменные, искусанные в кровь губы произнесли «нет». В сознании Лирен на секунду, промелькнула грязная, циничная мысль: «Я могу трахнуть его прямо сейчас» Воображение услужливо нарисовало эту сладостную картину. Вот она расстёгивает ремень. Садится сверху. И дальше — тесное, жаркое обладание. И он не сопротивляется, он полностью в ее власти… Стоп. Лирен замерла. Мысль — уже не мысль, а почти действие — оборвалась. Он под препаратом. Связанный, беспомощный человек, которого она сама же накачала афродизиаком. И она хочет этим воспользоваться. А это называется… Лирен знала это слово. Хорошо знала. Просто никогда раньше не примеряла на себя. Да, в своей жизни Лирен делала много действительно паршивых и мерзких вещей, но какие-то моральные рамки у нее все же были. Она не переступит черту. Не сегодня. Никогда. Даже если тело горит. Даже если между ног всё пульсирует от одного взгляда на него. Даже если он сам сейчас прошепчет «да» — это «да» ничего не стоит. Она убрала руку от его горла. Ашриэль вздрогнул в ремнях. Его глаза распахнулись — тёмные, порочные, полные животной потребности. — Что… — прошептал он. — Что ты делаешь? Рука Лирен уже скользнула в левый потайной карман куртки. В тусклом свете газовых ламп блеснул стеклянный корпус с прозрачной жидкостью внутри — нейтрализатор, который сотрёт действие препарата за несколько минут. — Что ты… — начал Ашриэль, но она уже нажала на поршень. — Через пару минут всё пройдёт, — сказала Лирен. — Потом я тебя отвяжу. Она убрала инъектор в карман. Отступила на шаг. Потом на второй. Развернулась и пошла к столу, на котором недавно сидела, закинув ногу на ногу. Теперь она стояла у этого стола, сложив руки на груди. Внутри поднималась тяжёлая, горькая волна. Что это вообще было? Она чуть не переступила черту. Хотела его по-настоящему? Или ей просто понравилась власть — так сильно, что крыша поехала? Она прокрутила в голове всё, что было между ней и Ашриэлем. Ножи у горла. Удушение в подворотне. Кинжал в ногу. Конская доза транквилизатора. Клетка. Цепи. А теперь вот это. Она сама — с ампулами, с коленом между его ног, с этой сладкой, дурманящей властью, от которой у неё окончательно помутилось в голове. Круг насилия, токсичное слияние. Где здесь конец? Нужно прекращать. К тому же, Лирен уже всё решила раньше. Ещё до того, как разломила ампулу. До того, как её пальцы сомкнулись на его горле. До того, как она почувствовала эту головокружительную власть. С ним — только работа. Ничего личного. Она не передумает. Ни сейчас, ни потом. Даже если внутри всё горит. Даже если её собственное тело до сих пор помнит, как откликалось на каждое его движение. Решение принято. Оно железное. Лирен нажала на кнопку на панели. С шипением ремни разжались. Ашриэль приходил в себя. Румянец спадал с его лица, дыхание выравнивалось, взгляд становился острее и осмысленнее. Он сидел несколько секунд неподвижно, привыкая к свободе, к тому, что можно двигаться. Потом медленно поднялся. Пошатнулся. Ухватился за подлокотник — и выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемым. Ледяная маска вернулась на место. Но в глазах всё ещё плескалось что-то тёмное, невысказанное. — Зачем? — спросил Ашриэль. Голос всё ещё хрипел, но в нём уже прорезались знакомые требовательные нотки. — Зачем ты вколола нейтрализатор? Лирен смотрела на него — на этого бледного, едва стоящего на ногах человека, который только что выбрался из плена и вместо того, чтобы негодовать, задавал безумные вопросы. — Погоди, — сказала Лирен. — Ты что… Ты сейчас серьёзно? Она покачала головой. Медленно, с каким-то усталым изумлением — от того, насколько абсурдным, перевёрнутым был этот разговор. Она вколола ему нейтрализатор, чтобы не сорваться, не стать монстром, а он стоял перед ней — бледный, дрожащий — и спрашивал, почему она не дошла до конца. Наверное, его еще не отпустило, дрянь из крови еще не выветрилась. Наверное… — Знаешь что, Аши, — начала Лирен. И тут же остановилась. Вздохнула. — Нет. Не Аши... Между нами больше ничего не может быть. Только деловые взаимодействия. Ты — сеньор Карн. Я — капитан Аверрис. И никаких «Аши». Я не простила тебя. И не хочу. Ашриэль в изумлении открыл рот — может быть, чтобы возразить, может быть, чтобы сказать что-то колкое, может быть, чтобы выкрикнуть её имя так, как только он умел. Но Лирен уже отвернулась. Она толкнула дверь и вышла в коридор. Мерный гул паровых машин, ржавые балки, тусклый свет газовых ламп. Корабль жил своей обычной жизнью. Шаги за спиной. Тяжёлые, нетвёрдые. Ашриэль шёл следом. — Лирен, стой. Она не оборачивалась. В голове звенела одна мысль — холодная, чистая, как лёд. Освобождающая. Больше ничего не будет. Она вышла на лестницу. Начала подниматься — быстро, перешагивая через ступеньки. Металл гулко гремел под ногами. Ашриэль — на пролёт ниже, спотыкаясь, хватаясь за перила, всё ещё за ней. — Не уходи, — голос стал тише. Почти растерянный. Такого голоса она у него никогда не слышала. — Ты не можешь вот так уйти! Она не остановилась. Не обернулась. — Лирен! — уже с отчаянием, так говорят, когда теряют что-то важное и знают, что не успевают догнать. — Посмотри на меня! Хотя бы посмотри… Пусть идёт за мной хоть до конца корабля. Пусть кричит. Пусть угрожает. Пусть даже — она криво усмехнулась этой мысли — умоляет. Ответ будет один. Нет. Она вышла на верхнюю палубу. Над головой сияли равнодушные звезды. Загорался горизонт — розовая полоса там, где море встречалась с рассветом. Ночной ветер ударил в лицо. Он рвал волосы, хлестал по щекам, но Лирен не поёжилась. Она подставилась ветру, как под удары — принимая их, очищаясь. И думала только об одном: как пережить этот рейс. И никогда больше не оказаться с этим человеком на одном корабле. А позади — шаги. Больше никаких намёков. Никаких игр. Ни взглядов. Ни прикосновений. Даже если он будет сам напрашиваться, если спровоцирует, если будет угрожать. Шаги. Уже уверенные, быстрые. Ближе. Ещё ближе. Даже если он встанет на колени. Даже если принесет цветы или отрубленные головы врагов — или что там принято в их Магистериуме. Лирен не обернулась и пошла вперед. Даже если он бросит к ее ногам весь мир и бросится сам. Это уже ничего не изменит. Все. Точка.