Ревность крупным планом

Лекса так и не доходит до столовой. Домик старшего вожатого ближе. Ноги сами несут её туда, где теплится хоть какая-то надежда на взрослое решение этой подростковой катастрофы. Сейчас она мечется по комнате из угла в угол, как загнанный зверь в клетке размером три на четыре метра, и, кажется, готова вырвать себе волосы — судя по тому, как отчаянно она запускает в них пальцы. Джоэл сидит за столом. Пьёт кофе. Ему вообще похуй, если судить по выражению лица. — Так, Лекса, давай ещё раз, но спокойнее, — говорит старший вожатый, отхлёбывая из кружки с надписью «Boss». — Как «спокойнее»?! — Лекса разворачивается на пятках и орёт, переполненная эмоциями, так, что стёкла в окнах дребезжат. — Да она отбитая на всю голову!!! Что ещё тебе сказать?! Это моё четвёртое лето в лагере, Джоэл. Четвёртое! Я пережила истерики, драки, побеги, попытки украсть алкоголь из вожатской. Но эта... эта же реально больная на голову! У неё в черепе вместо мозга — гремучая смесь из динамита, кофеина и обиды на весь мир! — Так поставь её на место. Поговори с ней. От меня-то что требуется? — Джоэл скрещивает руки на груди и смотрит на коллегу с невозмутимым спокойствием. — В смысле?! — голос режет воздух. — Что от тебя требуется?! Написать выговор и изгнать Гриффин! В её случае — сразу в ад! — Нет. Гриффин останется до конца смены. Лекса резко замирает. Брови ползут вверх. Руки разлетаются в стороны. — Сколько она тебе заплатила?! Хотя нет — в случае с этой — она тебе угрожала, да?! — Лекса, никто мне не угрожал, — вздыхает Джоэл. — Никто не платил. Успокойся. Выпей воды. Сядь. — Не хочу я садиться! — Лекса хватает стул, придвигает его к столу и садится. — Джоэл, ну что я могу, блять, с ней сделать?! В этот момент дверь домика с тихим скрипом приоткрывается. На пороге возникает Мэдди — инструктор по волейболу и командным видам спорта, широкоплечая девушка с вечно растрёпанным хвостом и солнечными ожогами на носу, которые она каждый год забывает мазать кремом. В руках у неё планшет с расписанием тренировок, на лице — беззаботное выражение. — О, Лекса, привет. Слушай, там твоя Гриффин... — МОЛЧАТЬ! — рявкает Лекса с такой силой, что Мэдди буквально отшатывается назад, чуть не роняя планшет. Джоэл замирает с кружкой на полпути ко рту. Глаза Мэдди круглые, как два волейбольных мяча, мечутся между Лексой, которая дышит как загнанный бизон, и Джоэлом. Стараясь не шуметь, она бочком проходит внутрь и садится на свою кровать в углу. Её взгляд встречается со взглядом старшего вожатого. Мэдди приподнимает бровь: «Что это с ней?» Джоэл едва заметно пожимает плечами и одними глазами отвечает: «Да сам в ахуе». Лекса, кажется, даже не замечает, что у неё появляется дополнительный зритель. — Джоэл, ну что я могу, блять, с ней сделать?! — продолжает она ровно с того места, на котором её прервала Мэдди, будто никакой паузы и не было. — Я не смогу её перевоспитать! Я не могу её даже игнорировать — она тогда устраивает концерты. Я не могу на неё кричать — она начинает кричать громче. Я не могу... — она зажмуривается и трёт виски пальцами, — НИ-ЧЕ-ГО. Джоэл молчит. Отхлёбывает кофе. Мэдди на кровати превращается в немую статую. Не вовремя зашла, а выйти уже страшно. — Надо выгонять её отсюда! Я всё понимаю, но она же неадекватная! Она отбитая! Она... СЛОВ НЕТ, чтобы описать. Можно стерпеть хулиганское поведение и хамство. НО. Выбить зуб мячом! Мячом, Джоэл! — Слышал, — кивает вожатый. — Джаред уже был в медпункте. Ему наложили швы на губу и сказали не есть горячее три дня. — Гнать к чёртовой матери! — Лекса, — Джоэл ставит кружку на стол и смотрит на неё в упор. — Не кричи, я на твоей стороне. Но её родители хорошо проспонсировали наш лагерь в этом году. Понимаешь? Лекса замолкает. Сразу же. «Ну теперь понятно». Родители Кларк Гриффин — люди с деньгами. Люди, которые отправили свою проблемную дочь в летний лагерь, чтобы она не мешала им наслаждаться Европой, и заодно позаботились о том, чтобы у неё были «комфортные условия». То есть чтобы её не выгнали за поджог туалета и последующие художества. Воздух в комнате становится плотным, как кисель. Где-то за окном заливаются дурацкие, оптимистичные лагерные птицы. — Боже. Всё. Я увольняюсь. Она разворачивается и идёт к выходу. Ноги несут. Дверь открывается. Сосновый воздух бьёт в лицо. Закатное солнце — в глаза. Она делает три шага по крыльцу. Останавливается. Возвращается. — Я пошутила, — говорит Лекса, заходя обратно. Джоэл как сидел, так и сидит. Ему вообще насрано. Он даже не повернул головы, когда она вышла. Просто долил себе кофе и теперь дует на кружку, как будто ничего не произошло. — Вали уже к своей подопечной. — Ты даже не спросил, что именно она сделала на этот раз! — возмущается Лекса, застывая в дверном проёме. — Мне страшно спрашивать. — Она меня поцеловала! — ...Что? — Джоэл поднимает голову. — Она. меня. поцеловала. Мэдди больше не может сдерживаться. Из угла доносится тихий смешок. Лекса наконец-то замечает её. Смотрит в упор, заставляя инструктора физически вжаться в стену под этим взглядом. — Да, Мэдди! Да! — Лекса всплёскивает руками. — Твоя лучшая подающая — это психопатка с манией собственничества! Что ты ещё хотела сказать про Гриффин? Она разнесла волейбольную площадку? Разбила мячом окно? Убила ещё кого-то? Что?! — Она... — Мэдди подбирает слова, как ребёнок, которому наконец разрешили вставить комментарий в этой потасовке, — она вообще-то стащила сетку. — Что? — Сетку. Волейбольную, — Мэдди нервно теребит край футболки. — После того самого матча, когда она выбила зуб Джареду. Все разошлись на ужин, а она... ну... она её сняла. — Сняла, — повторяет Лекса ледяным голосом. — Волейбольную сетку. — Да. Сняла её. Полностью. Со столбов. И... — И? Мэдди трёт переносицу и, кажется, сама не верит в то, что сейчас скажет: — И натянула её между двумя соснами у столовой. Как гамак. И лежит там. Прямо сейчас. Сказала, что ей так комфортнее ждать... тебя. И что если кто-то приблизится к её гамаку, она натянет сетку уже на них. Я не знаю, что это значит, но звучало угрожающе. В комнате повисает тишина. Птицы за окном, кажется, тоже замолкают из уважения к происходящему. Джоэл опускает кружку на стол. Достаточно громко, чтобы это считалось комментарием. Лекса продолжает стоять в дверях. На её лице сменяются эмоции — недоумение, ярость, что-то похожее на восхищение, снова ярость. Она открывает рот, закрывает, открывает снова. — Она... — голос Лексы садится до хрипоты, — ...украла сетку. Сняла её с площадки. И сделала из неё гамак. — Вроде того, да. Мэдди поднимает руку, как на уроке: — Вообще-то... есть ещё кое-что. Лекса застывает. Джоэл перестаёт дышать. — Я слушаю, — произносит вожатая с интонацией человека, который уже морально готов к тому, что сейчас объявят про ядерный чемоданчик. — Она повесила рядом табличку, — инструктор сглатывает. — Из картонки. Написала маркером. — Что. там. написано. Мэдди отводит глаза, будто прощается с жизнью: — «Личная территория Кларк Гриффин. Нарушители будут избиты. Переговоры через Лексу Блейд». Джоэл вдруг издаёт странный звук. Мэдди подпрыгивает на кровати и смотрит на него с ужасом — неужели старшему вожатому стало плохо? Неужели он подавился кофе? Неужели он тоже пал жертвой Гриффин, только дистанционно? Но нет. Джоэл просто пытается не заржать. Его плечи трясутся. Лицо покраснело. Он закрывает рот ладонью, но предательское фырканье прорывается сквозь пальцы, как пар из перекипевшего чайника. — Она... — выдавливает Джоэл сквозь смех, — она повесила табличку... Чтобы ни у кого не было вопросов в суде. — ТЕБЕ СМЕШНО?! — Лекса хватает со стола салфетку, сминает её в комок и швыряет в Джоэла. Комок попадает ему точно в лоб. — ЕМУ СМЕШНО! Мой старший вожатый — конченый! Мой лагерь — психушка! Моя подопечная — маньячка с волейбольной сеткой и планом по захвату мира! А ему СМЕШНО! — Прости, — Джоэл вытирает выступившие слёзы, — прости, но это... это смешно. Сетка. Гамак. Табличка. Это реально смешно. — Это смешно, пока она не начнёт кусать людей по расписанию! — Лекса тычет пальцем в Мэдди, которая вздрагивает и чуть не роняет планшет. — Вот ты! Ты инструктор по волейболу! Иди и скажи ей, чтобы она вернула сетку! — Я?! — Мэдди округляет глаза. — Почему я?! — Потому что это твоя сетка! И твоя подающая! — Она не моя подающая! Она вообще ничья! Она сама по себе! И она же написала, что переговоры через тебя! Значит, у тебя есть шанс уйти не избитой! Джоэл снова фыркает в кружку. Лекса бросает на него взгляд, способный поджечь мокрые дрова, но это не помогает — его плечи всё ещё трясутся. — Я хотела стать психологом, Джоэл. А теперь после общения с Гриффин МНЕ нужна терапия, — Лекса снова падает на стул. — Давай так, — мужчина отодвигает кружку и говорит уже серьёзно. — Ты не увольняешься. Я не выгоняю Кларк. Ты пробуешь с ней договориться, соблюдаешь субординацию. Она — ребёнок. Ты — вожатый. Если она снова тебя поцелует — ты скажешь твёрдое «нет». Всё. — А если она меня задушит во сне? — Тогда мы спишем это на несчастный случай. — Ты ужасный старший вожатый. — Я знаю. — Джоэл снова берёт кружку. — Теперь иди. Ужин скоро закончится. И, Лекса? — Чо? — Удачи. — Иди в жопу, Джоэл. *** День первый. Кларк Гриффин ненавидела мир ещё до того, как вышла из машины. Но когда она увидела въездную арку в лагерь с верхней табличкой «Ривервуд» — деревянную, облупленную, с потрескавшимися буквами, — ненависть достигла критической массы. — Это что за помойка? — спросила она, не оборачиваясь. — Это твой дом на ближайший месяц, — ответила мать с того места, где стояла у машины и поправляла идеальный узел на шарфе. Шарф был шёлковый, дорогой, и Кларк хотелось вытереть об него ноги. — Мы выбрали лучший вариант. — Лучший вариант из чего? Из общественных туалетов? — Кларк, — отец выглянул из машины, где проверял что-то в телефоне. Наверняка маршрут. Или бронь отеля. Или что-то ещё более важное, чем собственная дочь, которую они высаживали посреди леса как ненужный груз. — Не начинай. Мы и так слишком многое тебе прощаем. — Слишком многое? — Кларк развернулась так резко, что рюкзак на одном плече чуть не слетел. — Я не сделала ничего плохого! Я же вам тысячу раз объясняла насчёт туалета и той шлю— — Ты — подросток с проблемами, которым нужно заниматься в специализированном учреждении, — сухо отрезала мать. — Но поскольку мы не хотим портить твоё будущее уголовкой, ты приехала в лагерь. — В дыру! — В прекрасное место на природе, — мать говорила так, будто читала брошюру. — Свежий воздух, физическая активность, социализация... — Социализация с кем? С енотами? — Кларк кивнула в сторону леса, где между соснами мелькнул какой-то тёмный силуэт. — Я только что видела крысу размером с кошку. Это не лагерь, это «Поворот не туда», шестая часть. — Хватит, — отец захлопнул дверцу машины и подошёл ближе. Он был высоким, седым на висках и с таким выражением лица, будто его постоянное место жительства — совещание, на котором все ужасно надоели. — Мы улетаем через четыре часа. У нас маршрут по пяти странам. Мы не можем взять тебя с собой, потому что ты... — Не вписалась бы в ваши инстаграмные фото? — Кларк скрестила руки на груди. — Испортила бы идеальный кадр в Колизее? Написала бы на стене «член» рядом с древнеримскими развалинами? — Потому что ты не умеешь себя контролировать, — закончил отец. — Лагерь — это возможность исправиться. Подумать о своём поведении. — А вы о своём подумали!? — голос Кларк сорвался на фальцет. — Вы меня бросаете! Как щенка! Почему-то эта стерва Хлоя едет с вами. А Я?! — Не обзывай сестру. В отличие от тебя, она закончила год на «отлично» и не получила ни одного замечания. Мы вернёмся через месяц, — мать вздохнула с такой усталостью, будто разговаривать с дочерью было её двадцать пятым рабочим часом без перерыва. — Мы будем созваниваться. — Кларк, — отец сделал шаг вперёд и положил руку ей на плечо. Она сбросила её, как надоевшую муху. — Мы тебя любим. Но мы тоже имеем право на отдых. Твои выходки... они выматывают. Кларк замолчала. Это была та правда, которую невозможно переспорить. Потому что она знала — да. Она выматывала. Специально. Потому что если не выматывала — её не замечали. Если она тихая и послушная — она просто мебель. А мебель не любят. Мебель используют. — Идите вы нахуй, — выплюнула она. — Оба. Она открыла багажник, вытащила чемодан — тяжёлый, потому что напихала туда всё, что не прикручено, включая любимую подушку в форме гуся, — и пошла к воротам, даже не обернувшись. — Ах, простите. Не оба... Идите втроём. Вместе с моей ебаной сестрёнкой! Мать что-то сказала вслед. Наверное, «не позорь нас». Или «пришли открытку». Отец сел за руль. Через три минуты машина с родителями Кларк Гриффин развернулась и уехала в сторону трассы, оставляя дочь в облаке пыли и в летнем лагере с облупленной табличкой. Кларк швырнула чемодан на землю. Просто чтобы услышать грохот. — Суки, — выдохнула она в пустоту. — Долбаные суки. Она пошла вперёд по лесной тропинке. Охранник на входе оказался мужиком лет пятидесяти. Он сверил фамилию Гриффин с мятым списком на планшете, хмыкнул в усы и махнул рукой: — Заезжай, мелкая. Первая сегодня. Кларк прошла через ворота, чувствуя себя призраком. Призраком с чемоданом на колёсиках и вселенской обидой в груди. Территория была пуста — ни детей, ни вожатых, ни даже той крысы размером с кошку, которую она видела у машины. Только ветер гонял сосновые иголки по вытоптанной земле и где-то вдалеке позвякивал незакреплённый флагшток. Она постучала в окно здания с табличкой «Администрация» — табличка висела криво, потому что один гвоздь выпал, а второй держался на честном слове. Вообще, если приглядеться, лагерь был старым, но ухоженным — видно, что за ним следили. Дорожки подметены, трава подстрижена. Впрочем, Кларк было плевать на эти положительные детали. Из домика впопыхах вышел высокий темноволосый мужчина с кудряшками, которые торчали во все стороны, будто он куда-то срочно торопился. Джоэл — как она узнает позже — удивился столь раннему заезду. Он посмотрел на Кларк, на её чемодан, на часы, снова на Кларк, и на его лице отразилась мысля: «Ох, блять». — Так, милая, автобусы с детьми приедут через три часа, — он говорил, потирая затылок. — Для заезда ещё рановато. Ох... ну ладно. Не выгонять же тебя обратно за ворота. Я бы проводил, но немного занят. Сколько тебе? — Шестнадцать. — Короче, тебе в десятый домик. Вот туда иди. Там будет написано. Занимай любую комнату, какая понравится — та и будет женской, — он подмигнул с харизмой человека, который привык нравиться детям. — Впрочем, они одинаковые. Он махнул рукой куда-то в сторону леса, где между стволами темнели крыши жилых корпусов, и убежал. Буквально убежал — скрылся за углом администрации, оставляя Кларк одну на пустой площади. Никакого досмотра. Никакого контроля. Никакого достойного внимания. Для Кларк это были одни плюсы, но где-то глубоко внутри кольнуло: «Меня даже здесь встречают как посылку — приняли и пошли дальше». Она нахмурилась. Ей насрать. Абсолютно насрать на дружелюбие и радужные флажочки, натянутые между сосен, как в дурацком фильме про летний лагерь, где все поют песни у костра. Тошнотворно. Чёрная оверсайз-худи идеально описывала весь её настрой. Кларк закинула капюшон на голову, схватила чемодан и пошла туда, куда указали. Гравий хрустел под кроссовками. Чемодан подпрыгивал на камнях и громыхал, как телега с трупами. Десятый домик нашёлся быстро — цифра была прибита над крыльцом. Крыльцо чисто выметено, следом на веранде аккуратно составлены обувницы. Внутри большой холл. Слева две двери — жилая комната и санитарная, справа тоже две. По центру — пятая, явно вожатская, потому что на ней висела юмористическая табличка «Не для детей😋». Она толкнула левую дверь. Зашла. Это был пиздец. Четыре двуярусные кровати. Восемь матрасов с серым постельным бельём — чистым, но застиранным до состояния «как в больнице». Два шкафа — на восемь человек. ДВА. И свободное пространство у входа, явно предназначенное для того, чтобы в припадке от подобных жилых условий ходить от стены до стены и биться головой. Окна здесь были чистыми — солнечный свет безжалостно освещал каждую деталь этого спартанского интерьера. Кларк не видела плюсов. Ведь если отмыть мусорку, она от этого мусоркой быть не перестаёт. Девушка вышла. Зашла в другую комнату справа. Пиздец. Нихрена не лучше. ТАКОЙ ЖЕ ПИЗДЕЦ. — Спасибо вам, мои любимые родители! — вспылила она в пустоту, и голос эхом отразился от деревянных стен. — Я тут месяц должна протянуть?! Она швырнула чемодан на пол и рухнула на первую попавшуюся кровать — конечно, на первый уровень, ещё не хватало на второй этаж ползать, как обезьяна. Чемодан грохнулся на дощатый пол, подпрыгнул и затих. Кларк поставила на него ноги, достала телефон из кармана худи. Связи не было. Вообще. Ни одной палки. Экран показывал «Нет сети» с таким равнодушием, будто говорил: «Ты в дыре, детка, привыкай». Тишина давила. Огромная пустая комната. Восемь пустых коек. Запах старого дерева и хвойного освежителя, который не освежал, а душил. Солнце пробивалось сквозь чистое окно жёлтыми полосами, в которых танцевали пылинки. Кларк поджала колени к груди, обхватила их руками и просто... Разрыдалась. Позволила себе слабость в одиночестве. Впервые за долгое время. Слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на коленях джинсов. Она ненавидела это. Ненавидела себя за это. Но ничего не могла поделать — внутри что-то лопнуло и зазвенело болью во всём теле. Именно в таком состоянии её и нашла Лекса. Дверь скрипнула. Кларк вздрогнула, судорожно вытирая лицо рукавом, но было поздно — слёзы всё ещё блестели на щеках, а нос покраснел и распух. — Оу, привет, — раздался голос от двери. Сладкий, удивлённый, но не испуганный. — Мне сказали, ты раньше всех приехала. Кларк подняла глаза. В дверях стояла девушка. Лет двадцати с небольшим, с тёмными волосами, струящимися по плечам. Высокие скулы. Зелёные глаза, которые светились, отражая солнечные лучи. Охренительно красивая. До скрежета зубов. В руках — планшет с какими-то списками, на плече — сумка-шопер с логотипом лагеря. — Проваливай, — буркнула Кларк, отворачиваясь от двери. — Я занята. — Вижу, — Лекса не ушла. Она прислонилась плечом к дверному косяку и скрестила руки на груди. — Занята тем, что ревёшь в пустой комнате. Хреновое начало смены. — Я не реву. Аллергия. — На что? На лагерь? — На жизнь. Лекса сочувственно хмыкнула. — Сезонная? Или круглогодичная? — Слушай, — Кларк резко повернулась, сверкнув мокрыми глазами, — ты кто вообще!? Я тебя не звала. Дверь закрывается с той стороны, проверь. — Я Лекса, — она шагнула в комнату так спокойно, будто её пригласили на чай. — Вожатая десятого отряда. Твоего, если тебе шестнадцать и ты Гриффин. — Я Гриффин, — Кларк вытерла щёки рукавом. — И что? Теперь ты будешь меня воспитывать?! Читать лекции про то, как прекрасен этот ебучий лагерь? Рассказывать про командный дух и свежий воздух? — Типа того, — Лекса прошла к соседней кровати и села — не слишком близко, но достаточно, чтобы показать: я здесь, и я не уйду. — Я просто посижу тут, пока ты не перестанешь реветь. Или пока не заскучаешь. Что наступит раньше. — Я не реву! — Хорошо. У тебя просто глаза текут. Бывает. Кларк уставилась на неё с диким возмущением. — Да кто ты такая?! Я тебе сказала — ОТВАЛИ. Дверь там! Но эта девица не среагировала. Не испугалась, не разозлилась, не включила «взрослого» тоном «ах ты бедный проблемный ребёнок». Просто сидела и смотрела на неё своими невозможными зелёными глазами с выражением спокойного любопытства. — Ты всегда такая наглая? — выдавила Кларк наконец. — Только по вторникам. — Сегодня среда — Ну, значит, и по ним тоже. Кларк фыркнула. Непроизвольно. Потом одёрнула себя — нельзя фыркать, нельзя показывать, что тебя хоть немного зацепило. — Меня сюда сослали, — вдруг начала Гриффин. — Родители. Они улетели в Европу, а меня... — она замялась, подбирая слово, — сплавили. Как бракованный товар. Твари. Лекса не перебивала. Она слушала, чуть склонив голову набок, и её лицо не выражало ни жалости, ни неловкости. — Они сказали, что я их выматываю, — продолжала Кларк, глядя в пол. — Что им нужен отдых. От меня. А вот мою суку-сестру взяли с собой. Типа я... типа я такая ужасная, что от меня нужно отдыхать. Как от болезни. — Это хреново, — сказала Лекса просто. — Хреново? — Кларк подняла глаза. — И всё? Просто «хреново»?! — А что ты хочешь услышать? Что они мудаки? Возможно. Но я не знаю твоих родителей. Я знаю только то, что ты сидишь тут одна, ревёшь в пустой комнате, и это — не круто. — Я не реву! — Окей. Ты просто громко думаешь с мокрыми глазами. Кларк замолчала. Снова. Она не знала, что на это ответить. Обычно взрослые либо пытались её «понять» (и от этого тошнило), либо сразу переходили к нотациям (и от этого хотелось поджечь что-нибудь). А эта Лекса — она сидела и говорила с ней так, будто они были на одном уровне. Будто Кларк не была ни проблемой, ни проектом, ни диагнозом. — Я хочу домой. Меня в городе ждут друзья. У нас были планы! А я вынуждена оставаться в этой тюрьме! — Ривервуд — не тюрьма, — Лекса впервые за разговор чуть нахмурилась. Не зло, но твёрдо. — Он старый, да. Но это место... оно особенное. Я здесь четвёртое лето. И каждый раз, когда смена заканчивается, дети рыдают. Серьёзно. Даже те, кто приезжал с таким же лицом, как у тебя сейчас. — С каким таким лицом? — С лицом «убейте меня прямо сейчас, я не протяну здесь и трёх дней». Кларк хмыкнула. Она всё ещё злилась — на родителей, на лагерь, на весь мир, — но что-то в голосе Лексы заставляло её... не то чтобы верить. Но хотя бы не отмахиваться сразу. — К концу смены ты будешь рыдать, что не хочешь уезжать, — продолжила Лекса с улыбкой. — Я гарантирую. Все рыдают. — Я не доживу до конца. — Кларк, — Лекса подалась вперёд, и её ладонь легла на колено блондинки, — я сделаю всё, чтобы ты дожила и твоя смена была самой лучшей. Это моя работа. Я за тебя отвечаю. Всё будет хорошо. Кларк хотела возразить. Хотела сказать что-то едкое, саркастичное, защитное — то, что она всегда говорила, когда кто-то пытался приблизиться. Но слова не шли. И тогда Лекса встала. Сделала шаг к Кларк, села рядом на её кровать и просто... Обняла. Просто взяла и обняла. Руки Лексы были тёплыми. От неё пахло хвоей и чем-то цитрусовым — наверное, шампунем. И она прижимала Кларк к себе так крепко и уверенно, будто имела на это право. Будто они были знакомы не двадцать минут, а двадцать лет. Будто Кларк была не трудным подростком с проблемами, а кем-то, кто заслуживал объятий просто так. Кларк замерла. Никто не обнимал её так. Вообще никто. Мать обнимала формально — раз в год на Рождество, сухо, похлопывая по спине, и сразу отстранялась, будто боялась запачкаться. Отец не обнимал вообще — максимум рукопожатие, и то когда не забывал. А эта незнакомая девушка, которая должна была просто отработать смену и забыть о ней, сидела и держала её так, будто Кларк имела значение. — Эй, — голос Лексы прозвучал где-то над ухом, тихий и спокойный, — не реви. Тебе понравится «Ривервуд». Это лучшее место на земле. Кларк всхлипнула. Ненавидела себя за это. Но Лекса не отстранилась, не ослабила хватку — только прижала крепче, и от этого стало ещё хуже. Или лучше. Кларк сама не понимала. — Почему ты это делаешь? — прошептала она, уткнувшись лицом в плечо Лексы. — Ты меня даже не знаешь. — Потому что ты первая, кого я встретила в этой смене. Значит, ты особенная. — Это тупо. — Возможно. Но я так решила. Прошло, наверное, минуты три, прежде чем Кларк отстранилась. Глаза всё ещё были красными, но на лице появилось что-то новое — не улыбка, но намёк на неё. Тень улыбки. Эскиз. — Ладно, — сказала Лекса, поднимаясь и поправляя шорты. — Пойдём. Покажу тебе лагерь, пока остальные не приехали. — Зачем? — Кларк вытерла нос рукавом в последний раз. — Чтобы ты знала, где прятаться, когда захочешь всех убить. И чтобы знала, где нельзя разводить костры. Кларк хмыкнула. Почти улыбнулась. — Допустим. Но если мне не понравится — я сбегу. — Идёт. Но сначала экскурсия. Блондинка поднялась с кровати, и Лекса повела её на улицу. Лагерь «Ривервуд» раскинулся на огромной территории, зажатой между рекой и лесом. В центре — главная площадь с флагштоком, где, как сказала вожатая, будут проходить зарядки каждое утро. От площади в разные стороны разбегались дорожки — разные: где-то гравиевые, где-то плиточные, где-то просто вытоптанные по газону. Но дорожки регулярно подметали — ни одного окурка, ни одной бумажки. — Вот это — столовая, — Лекса указала на длинное приземистое здание. Снаружи было видно, что внутри горит свет и кто-то уже готовит к приезду детей. — Кормят три раза в день. Повара Стива не бойся. Он добавляет в кашу изюм и считает это кулинарным изыском. — Я напишу жалобу, — пообещала Кларк. — Не сомневаюсь. Они прошли дальше, и Лекса показала медпункт — небольшой белый домик с красным крестом на двери, нарисованным криво и явно не профессиональным художником, но сама дверь была свежевыкрашена, а на окнах висели чистые занавески. Рядом — жилые корпуса, десять штук, выстроенных в один ряд. Каждый домик — как десятый: крыльцо, веранда, холл, две комнаты для детей и вожатская. Все одинаковые, как близнецы, которых разбросали по лесу, но везде чисто, и на каждом крыльце — горшок с геранью. — Это домик первого отряда для малышей от семи лет, это второго — для восьми, третьего — для девяти, и так далее, — Лекса перечисляла, указывая пальцем, а Кларк кивала, хотя ей было плевать. Она смотрела не на домики, а на Лексу. На то, как та двигается — легко, пружинисто, будто под ней не земля, а батут. На то, как солнечный свет запутывается в её волосах. На то, как уголки её губ подрагивают в полуулыбке, когда она говорит что-то смешное. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Дальше — полигон для стрельбы. Лекса назвала его «тир», но на деле это была просто поляна с деревянными щитами, на которых висели мишени — старые, побитые стрелами, но не разваливающиеся. Рядом — аккуратная стойка с луками, колчаны со стрелами. Всё подписано, всё на своих местах. — Стрельба из лука — моё любимое занятие, — сказала Лекса. — Инструктор Эдди очень серьёзно относится к технике. Если возьмёшь лук без его разрешения, он будет орать так, что услышишь на другом берегу реки. — Я возьму без разрешения. — Я в тебе не сомневаюсь, — отшучивалась Лекса. За тиром — конюшня. Или, как её гордо называла табличка над входом, «Ипподром Ривервуд». На деле это был деревянный сарай с четырьмя стойлами, где жили три лошади и один пони. Сарай был старым, но крепким, с чистой соломой в стойлах и свежей водой в поилках. Пахло сеном и лошадьми — запах, который Кларк неожиданно нашла... приятным. Лошадей звали Звёздочка, Гром и Эйнар. Пони звали Стив. — Почему Стив? — спросила Кларк. — В честь повара. Они похожи. Кларк прыснула. Лекса улыбнулась уголком губ, и от этой улыбки у блондинки внутри что-то перевернулось. Что-то, что никогда раньше не переворачивалось. Что-то опасное и совершенно новое. Они пошли дальше — мимо открытой площадки для волейбола с натянутыми сетками, мимо сцены для вечерних мероприятий, мимо костровой ямы с обугленными брёвнами, мимо небольшого озера с пирсом, где, по словам Лексы, можно купаться, плавать на лодках и даже рыбачить. Озеро блестело на солнце, вода была прозрачной. Лекса показывала каждую тропинку, каждую скамейку, каждое место, которое имело значение. И Кларк слушала. Впервые за долгое время она действительно слушала, а не делала вид. Потому что Лекса рассказывала так, будто лагерь был её домом, а не работой. Будто она правда любила эти скрипучие, но чистые домики, эти ухоженные дорожки и пони Стива. — А вот здесь, — Лекса остановилась у небольшого деревянного мостика через ручей, — самое тихое место в лагере. Сюда никто не ходит, потому что все думают, что здесь живёт призрак. Мостик, кстати, в прошлом году починили — раньше он скрипел как проклятый, а теперь нормально. — А здесь живёт призрак? — Конечно. Призрак Боба, 2019. Он следит за порядком. Кларк засмеялась. Впервые за день. И смех получился странным — хриплым, неожиданным, как будто она сама забыла, что умеет смеяться. Лекса посмотрела на неё и улыбнулась шире: — Вот так-то лучше. А теперь идём обратно к выходу. Скоро автобусы приедут. Они повернули обратно, и тут в кармане худи Кларк завибрировал телефон. Она выхватила его с такой скоростью, будто это был не старенький айфон, а спасательный круг. Связь! На экране загорелись заветные три палки. — О, боже, сеть! — Кларк уже открыла чат с подругой, но палец завис над экраном, потому что Лекса сказала то, что Гриффин не хотела слышать: — Кларк, телефон нужно сдать. Главное правило «Ривервуда». Блондинка замерла. Медленно подняла глаза на Лексу. Её лицо изменилось — с почти-счастливого на недоверчивое. Брови сошлись к переносице, челюсть сжалась, и в голубых глазах загорелся тот самый огонь, которого вожатые всего лагеря будут бояться следующие двадцать восемь дней. — Что за бред?! — её голос взлетел. — Я только что поймала связь! Мне нужно написать друзьям! Мои родители бросили меня в этой дыре, и я хотя бы имею право знать, что происходит в мире! — Просто поверь, — Блейд говорила спокойно, но твёрдо. Тоном человека, который знает, о чём говорит. — Когда телефонов не будет ни у кого, смена пройдёт ярче. Ты не будешь сидеть в соцсетях. Ты будешь общаться с людьми. С реальными людьми, которые стоят рядом. — Мне не нужны реальные люди! — Кларк прижала телефон к груди, как младенца. — Мне нужен мой телефон! Я без него не выживу! — Выживешь. — Не выживу! — Кларк, — Лекса шагнула ближе, и её голос стал мягче, — давай так. Ты сдаёшь телефон сейчас, как все. А если через три дня тебе будет настолько плохо, что ты захочешь сбежать, — я лично верну его тебе и помогу написать сообщение. Договорились? Кларк сверлила её взглядом. Синие глаза против зелёных. Подростковый бунт против профессионального спокойствия. Тишина звенела между ними, как натянутая тетива. — Три дня, — процедила она наконец. — Три дня. — И если мне не понравится, ты вернёшь его. — Верну. Кларк сжала телефон в последний раз, глянула на экран — там мигало непрочитанное сообщение — и разжала пальцы. Телефон лёг в ладонь Лексы тёплым прямоугольником. — Я запомню, — пообещала Кларк мрачно. — Я всё запоминаю. — Я тоже, — Лекса убрала телефон в карман шорт. — Пойдём. Автобусы уже на подъезде. И они пошли обратно. На въезде уже парковались три больших жёлтых автобуса, из которых выбегали дети — шумные, крикливые, с рюкзаками и подушками в руках. Лагерь оживал, наполнялся голосами, топотом и смехом. Кларк стояла чуть в стороне и смотрела на это столпотворение. Телефона больше не было. Родители улетели в Европу. Впереди — месяц в деревянном домике с пятнадцатью незнакомыми подростками и целым лагерем ребят, с которыми придётся как-то сосуществовать. Но где-то в груди, под слоями чёрной худи, сарказма и подростковой злости, поселилось странное чувство. Незнакомое. Неудобное. Впервые в жизни Кларк Гриффин посмотрела на человека — на Лексу Блейд, которая сейчас помогала какому-то мелкому пацану тащить чемодан, — и почувствовала нечто иное. Не презрение. Не скуку. Не желание плюнуть и уйти. А что-то тянущее. Острое. Как голод, о котором ты не знал, пока не увидел еду. Как жажда, которую ты не замечал, пока не услышал шум воды. Раньше она ни к кому такого не испытывала. Ни к парням в школе — они были скучными, предсказуемыми, как комиксы про супергероев, которые все любили, а Кларк терпеть не могла. Ни к девчонкам — они были либо соперницами, либо временными союзницами, либо фоном. Кларк вообще не была уверена, что умеет «влюбляться». Она думала, что это выдумка. Что все эти «бабочки в животе» — просто метафора для тех, кому больше нечем заняться. Но тогда, глядя на Лексу — на то, как она смеялась над чем-то, что сказал Джоэл, как поправляла выбившуюся прядь, как солнечный свет играл на её скулах, — Кларк почувствовала не метафору. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось и разжалось, будто сердце внезапно научилось новому ритму. Это было резко. Неожиданно. И совершенно нездорово. Потому что нормальные люди не влюбляются за одну экскурсию. Нормальные люди не решают, что кто-то — их, после двух часов разговора. Нормальные люди не чувствуют эту острую, собственническую, почти агрессивную потребность быть рядом, трогать, слышать, впитывать. Но Кларк Гриффин никогда не была нормальной. И она поняла в первый день: эта смена станет либо лучшей в её жизни, либо последней для всего лагеря «Ривервуд». Потому что если Лекса Блейд не будет её — Кларк просто сожжёт этот лагерь дотла. Со всеми его чистыми окнами, подметёнными дорожками и пони Стивом.