Призрачный вальс

Два года. Два года, три месяца и одиннадцать дней с тех пор, как Хогвартс пал окончательно. Гермиона перестала считать дни по календарю — теперь она мерила время потерями. Неделя, когда схватили Симуса. Месяц, отмеченный смертью Дедалуса Диггла. Год без Невилла, который повел остатки Отряда Дамблдора в отчаянную контратаку на Косой Переулок и сгинул в зеленой вспышке, унеся с собой пятерых Пожирателей, но оставив после себя лишь обгоревшее пятно на булыжной мостовой. Война не закончилась в ту ночь в Хогвартсе. Она мутировала, превратившись из благородного сражения в подпольную грызню, вязкую и кровопролитную партизанскую войну. Волдеморт не добил их тогда, в Выручай-комнате. Гарри выжил. Жертва Лили, запутанная магия Крови и череда случайностей, которые сама Гермиона до сих пор не могла просчитать, подарили ему еще один шанс. Но победа, окончательная и бесповоротная, ускользнула. Темный Лорд, лишившись Нагайны и запнувшись о собственную гордыню, отступил, зализывая раны. Теперь он правил открыто. Не из тени, не шепотками в коридорах Министерства, а с черного трона, установленного в отреставрированном Атриуме Магии. Магглорожденных регистрировали, лишали палочек и отправляли в концентрационные лагеря. «Оздоровительные центры перевоспитания», как их называл «Ежедневный Пророк», превратившийся в рупор пропаганды. Сопротивление истекало кровью. Каждый рейд оборачивался мясорубкой. Гермиона не помнила, когда в последний раз спала больше трех часов подряд. Её волосы, которые она теперь стягивала в тугой узел на затылке, были тронуты сединой у висков — в двадцать лет. Гарри молчал сутками. Рона они потеряли в позапрошлую зиму — и это была самая глубокая, незаживающая рана. Теодора Нотта она не видела с того дня в шкафу. Знала только, что он жив. Слухи о слизеринцах, переметнувшихся на нейтральную сторону, ходили разрозненные. Говорили, что Нотт-младший плюнул в лицо собственному отцу перед его смертью, но метку так и не принял. Говорили, что он осел где-то в Европе. А может, это были всего лишь миражи отчаявшегося разума. Но серебристая лиса, явившаяся ей однажды январской ночью, когда Гермиона замерзала в засаде под Манчестером, развеяла сомнения. Лиса не говорила, просто легла у её ног, делясь призрачным теплом, и исчезла перед самым рассветом. Это было послание, и Гермиона его поняла. *«Я помню»*. Сейчас они с Гарри сидели в подвале заброшенной маггловской церкви в Ист-Энде. Кингсли, возглавивший то, что осталось от Ордена Феникса, расстелил на ящиках карту. — Бал в Малфой-мэноре. Через две недели, — его голос, всегда глубокий и спокойный, звучал надтреснуто. Огонь свечи выхватывал из тьмы только его лицо и белую повязку, закрывающую отсутствующий глаз. — Волдеморт собирает всю элиту. Чистокровные, министры марионеточных государств, лидеры гильдий. Будут Малфои. Будут Лестрейнджи — то, что от них осталось. Будет сам Темный Лорд. Это единственный шанс узнать, почему наступление на север откладывается уже полгода. Где он держит основных генералов. — И как ты предлагаешь туда попасть? — Гарри поднял голову. Шрам на лбу пульсировал багровым, глаза, некогда ярко-зеленые, теперь напоминали осколки бутылочного стекла. — Мы — покойники, Кингсли. За мою голову обещана сумма, превышающая бюджет небольшого государства. — Оборотное зелье, — Гермиона произнесла это тихо, но все вздрогнули. — У нас есть запас на месяц. Волосы мы добудем. Малфой-мэнор — это не только цитадель Тьмы. Это место, где я уже была. Я знаю расположение комнат, потайные ходы в подземелье. И я знаю, как они мыслят. Гарри резко встал. — Нет, Гермиона. Даже не думай. Ты не можешь вернуться в этот дом. Ты помнишь, что там было в прошлый раз? Её запястье пронзило фантомной болью. Грязнокровка, вырезанная Беллатрисой на её руке, давно превратилась в багровый рубец, но при упоминании Малфой-мэнора начинала зудеть, словно заживо. Гермиона перевела дыхание. — Именно поэтому я и должна. Кингсли прав. Это единственный шанс. Мы пойдем как приглашенные гости из Восточной Европы. Димитр и Клавдия Вольф — чистокровная пара из Трансильвании. Они мертвы уже год, их никто не знает в лицо. Я восстановила их родословную по документам. Всё чисто. — А если нас раскроют? — Гарри сжал кулаки. — Если кто-то на балу узнает, что за лицами Вольфов скрываемся мы? — Тогда, — Гермиона обвела всех взглядом, — я активирую протокол «Финита». Мы взорвем Малфой-мэнор к чертям собачьим вместе с собой и всем змеиным гнездом. Тишина была ответом.

***

Малфой-мэнор сиял. Гермиона помнила его серым, промозглым, наполненным тенями и криками, доносящимися из подвалов. Теперь особняк словно вывернули наизнанку. Тысячи магических светлячков роились под сводами парадного зала, ледяные скульптуры в виде змей и воронов обрамляли вход, а музыка — тяжелый, гипнотический вальс, написанный, по слухам, самим Волдемортом, — лилась из ниоткуда, проникая под кожу. Оборотное зелье действовало безотказно. Гермиона, теперь высокая, светловолосая женщина с резкими скулами и холодными голубыми глазами, поправила тяжелое платье цвета запекшейся крови. Её палочка, скрытая в складках юбки, была настроена на мгновенный выброс. Рядом Гарри, неузнаваемый в обличье широкоплечего шатена с окладистой бородой, сжимал её локоть. Для всех в этом зале они были Димитром и Клавдией Вольф, наследниками трансильванского состояния, проявившими лояльность новому режиму. — Спокойнее, — прошептала она одними губами, чувствуя, как напряжен его бицепс. — Мы здесь только для разведки. Никаких необдуманных действий. Зал был полон. Она узнавала лица — все они были из досье Ордена. Яксли, жирный и самодовольный, с новой женой, которая смотрела на него с плохо скрываемым ужасом. Паркинсоны, вечно скользящие по периферии. Нотт-старший… Она споткнулась на ровном месте. Но нет, Нотт-старший был мертв, это был кто-то из его кузенов. Теодора не было видно. «Сосредоточься», — приказала она себе. Цель — кабинет Люциуса Малфоя. Карты дислокации войск, списки осведомителей. Вся информация должна была быть там. — Разделимся через десять минут, — прошептал Гарри. — Я беру на себя Нарциссу. Она всегда была слабым звеном. Возможно, удастся выудить что-то через светскую беседу. — Будь осторожен. Она узнала тебя в прошлый раз, даже когда ты был под оборотным. — В прошлый раз у меня не было бороды и чужого акцента. Он отвлекся на подошедшего эльфа-домовика с подносом, и в этот момент воздух вокруг Гермионы изменился. Она физически ощутила, как нагрелось пространство за её спиной. Сандал и медь. Сердце пропустило удар, прежде чем рассудок успел что-либо осознать. — Мисс Вольф, полагаю? — голос был бархатным, с ленцой, но каждая нота в нем была отточена, словно лезвие. — Позволите пригласить вас на танец? Признаться, я очарован гостьей из Трансильвании. У нас, в Англии, редко встретишь такую… узнаваемую грацию. Она медленно обернулась. Теодор Нотт стоял перед ней. Он изменился. Исчезла юношеская худоба, плечи раздались, челюсть стала тяжелее, а в уголках глаз залегли тени, говорившие о слишком многих бессонных ночах. Одет он был с иголочки: черный фрак, серебряный галстук, запонки в виде змеиных голов. Но глаза — глаза остались прежними. Слишком умные, слишком внимательные, с опасным прищуром, который она так хорошо помнила. И сейчас эти глаза смотрели прямо сквозь её оборотное обличье. — Сэр Нотт, — она изобразила легкий поклон, копируя манеру светской львицы. Голос Клавдии Вольф, низкий и грудной, звучал безупречно. — Для меня честь. Однако я обещала этот танец своему мужу. Гарри, стоящий в двух шагах, напрягся и уже повернулся к ней, готовый вмешаться, но Теодор сделал неуловимое, плавное движение. Его рука сжала её запястье — именно туда, где под слоем иллюзорной плоти прятался шрам от Беллатрисы. И надавил. — Прошу меня простить, господин Вольф, — он улыбнулся Гарри ослепительной, холодной улыбкой. — Я верну вашу супругу через мгновение. Это вопрос старой семейной дипломатии. Дела, знаете ли, не терпящие отлагательств. Не дав Гарри опомниться, он увлек Гермиону в центр танцпола. Его ладонь легла на её талию с той собственнической уверенностью, которую она помнила слишком хорошо. Оркестр заиграл новый вальс. Они закружились. — Что ты делаешь, Нотт? — прошипела она, стараясь не сбиваться с шага. — Ты не мог меня узнать. Моя маскировка безупречна. — Твоя маскировка, Грейнджер, — ответил он, наклоняясь к её уху, и от его дыхания по её позвоночнику пробежала дрожь, — дерьмо собачье. Прости мой французский. Ты забываешь, что я обучался искусству лжи с пеленок. Когда ты вошла в зал, ты считала шаги. Ты не смотрела на люстры, не восхищалась ледяными скульптурами, не оценивала драгоценности других дам. Ты картографировала помещение. Ни одна чистокровная сука, приехавшая выслуживаться перед Лордом, не станет мысленно чертить план эвакуации, глядя на колонны. Она сбилась с ритма, но он удержал её, продолжая вести в танце. — А еще, — добавил он, и его голос упал до шепота, — от тебя пахнет кофе с корицей. Оборотное не меняет запах. Я же говорил тебе два года назад. Ты чертовски предсказуема. Гермиона почувствовала, как леденеют пальцы. — Если ты знаешь, почему не сдашь меня? — спросила она прямо. — Здесь Беллатриса. Она ищет меня даже сейчас. Я видела её у трона. Ты можешь получить за нас с Гарри всё, что угодно. Вернуть расположение Лорда. Очистить имя своей семьи. Почему? Вальс закончился. Пары вокруг захлопали, а Теодор, не отпуская её руки, повел Гермиону к краю зала. Его лицо было маской светской любезности, но на скулах ходили желваки. — Ты задаешь слишком много вопросов, — процедил он. — И не в том месте. За тобой следят. Нет, не оборачивайся. Ищейка у третьей колонны. Долохов где-то у бара. Ты и твой «муж» даже не заметили, что ваши ауры фонируют? У вас палочки настроены на боевой режим, любой мало-мальски чувствительный маг поймет, что вы не гости. Вам нужно убираться отсюда, и быстро. — Мы не уйдем без информации, — отрезала она. — Это слишком важно. Теодор резко остановился. Они оказались в небольшой нише, скрытой тяжелыми бархатными портьерами. В трех шагах от них был коридор, ведущий в восточное крыло. — Информация — это кабинет Малфоя на втором этаже, верно? — он усмехнулся. — Ты всё так же гениальна и так же самоубийственно храбра. Кабинет охраняется тремя заклятьями, которые ты даже не сможешь увидеть. И личным паролем Люциуса, который меняется каждый час. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе выжить, — он внезапно дернул её за руку, утягивая в темный коридор. — Сейчас ты пойдешь со мной. Быстро. — Гарри… — С Поттером я разберусь. У меня есть человек, который выведет его через кухню. А ты пойдешь со мной. Они почти бежали по коридорам Малфой-мэнора. Картины на стенах провожали их алчными взглядами, но Теодор шептал какие-то слова, и рамы замирали, теряя способность доносить. Наконец, он толкнул неприметную дверь, и они оказались в маленькой, по-спартански обставленной комнате. Кровать, шкаф, письменный стол, заваленный свитками. Окно выходило на внутренний двор, где в клетках метались летучие мыши. — Мои старые апартаменты, — пояснил он, запирая дверь тремя взмахами палочки и накладывая Заглушающие чары. — Малфои оставили их за мной, когда я… вошел в ближний круг. Поверь, это единственное место в этом змеином гнезде, которое не прослушивается. Я проверял. Гермиона стянула с себя парик, и иллюзорные черты лица поплыли. Действие Оборотного зелья заканчивалось, и она чувствовала, как собственное тело возвращается: ниже ростом, более хрупкое, с непослушной гривой каштановых волос, выбивающейся из-под мантии. Она осталась в своей изначальной форме перед ним. Уязвимая. Настоящая. — Теперь говори, Нотт, — потребовала она, сжимая палочку. — Что за игру ты ведешь? Он не ответил сразу. Вместо этого стянул фрак, оставшись в белой рубашке с высоким воротом, и подошел к столу. Его движения были резкими, нервными. Он плеснул в стакан огневиски из хрустального графина, выпил залпом и только потом посмотрел на нее. — Игру? — его голос был хриплым. — Ты думаешь, это игра? Посмотри на меня, Грейнджер. Посмотри внимательно. Он резко закатал левый рукав рубашки. Гермиона отшатнулась, ожидая увидеть Черную Метку, но вместо этого её взгляду предстала сеть тонких, серебрящихся шрамов, покрывающих предплечье от запястья до локтя. — Что это? — прошептала она. — Непреложный Обет, — его губы скривились. — Три года назад. Я поклялся матери, что умру, но не приму Метку. Когда отца убили — точнее, когда твой Орден устроил облаву, и он случайно попал под Аваду, — Лорд приказал мне скрепить верность стандартным способом. Я отказался. Меня пытали Круциатусом три дня. Но обет держал. Шрамы — это магические разрывы. Обет не дал им поставить клеймо, но каждое новое заклинание оставляло след. В конце концов Волдеморт решил, что я полезнее живым как связной между колеблющимися семьями. Я стал двойным агентом, Грейнджер. Или тройным, я уже сам запутался. Гермиона медленно опустила палочку. В висках стучало. Теодор Нотт, наследник темнейшей семьи, отказался от метки ценой собственной плоти. Он был на их стороне. Он всегда был. — Почему ты не дал знать? — спросила она севшим голосом. — Мы могли бы… Орден мог бы помочь. — Как? У вас нет ресурсов. Вы проигрываете войну, и ты это знаешь. Единственное, что я мог сделать — это передавать информацию через Блейза Забини, который прикидывается пьяным дебоширом в Европе. Но прямой контакт… — он покачал головой. — Я не мог рисковать. Он подошел ближе. Теперь они стояли почти вплотную, как тогда, в шкафу. Воздух между ними наэлектризовался. — Когда я увидел тебя сегодня, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, — я чуть не выдал себя. Ты даже не представляешь, как я пытался не смотреть в твою сторону весь вечер. Но этот идиот Поттер привел тебя прямо в логово. Ты стоишь здесь, в этом проклятом доме, где тебя резали, как животное, и говоришь о какой-то информации. — Ты сам сказал, у нас нет ресурсов, — она вскинула подбородок. — Без разведданных мы обречены. Ты поможешь нам попасть в кабинет Малфоя? — Нет, — отрезал он. — Нотт… — Я сам принесу тебе то, что нужно. Не сегодня. Сегодня слишком жарко. Но в течение месяца у тебя будут все планы дислокации, списки шпионов и даже меню на завтрак Волдеморта, если захочешь. — Почему? — она шагнула еще ближе. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. — Почему ты это делаешь? Ты мог просто не заметить меня. Мог пройти мимо. — Потому что я не могу, — выдохнул он. — Я пытался. Два года. Пытался забыть ту ночь в шкафу. Пытался убедить себя, что это был просто адреналин и близость смерти. Я даже почти женился на Маргарет Эббот — представь, чистокровная хаффлпаффка, идеальная партия. Но когда дело дошло до помолвки, я послал Патронуса и смотрел, как моя лиса бежит не к ней, а куда-то на север, в промозглую Англию, к тебе. Потому что ты — единственное, ради чего я еще не застрелился в этом гадюшнике. Он не дал ей времени ответить. Он притянул ее к себе — жадно, грубо, словно утопающий хватается за обломок мачты. Его рот обрушился на ее губы, и это был поцелуй-наказание, поцелуй-исповедь. Гермиона задохнулась от нахлынувших ощущений. Сандал, медь и виски. Два года одиночества, страха и потерь прорвали плотину, и она ответила с той же яростью, запуская пальцы в его волосы. — Ты сумасшедший, — прошептала она, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Только рядом с тобой, — он целовал её шею, плечи, стаскивая с неё мантию. — Ты — единственное, что осталось от моей нормальной жизни. Ты — мой сорт героина, Грейнджер. Он толкнул её к столу. Свитки и пергаменты полетели на пол, чернильница разбилась, оставляя на ковре фиолетовую лужу, но никому не было до этого дела. Теодор усадил её на край стола, рывком раздвигая её колени и вставая между ними. Платье цвета запекшейся крови, все еще облегающее её тело, затрещало по швам. — Я не знаю, увидимся ли мы снова, — проговорил он, покрывая поцелуями её ключицы. — Поэтому сейчас я не буду джентльменом. — Ты никогда им не был, — выдохнула она, откидываясь назад, опираясь на локти. Его руки скользнули по её бедрам, задирая подол платья выше талии. Пальцы, всё те же длинные, чуткие пальцы с серебряным кольцом на мизинце, нашли кружево её белья и безжалостно оторвали его. Гермиона всхлипнула — скорее от нетерпения, чем от протеста. — Тише, — его голос вибрировал у её горла. — Стены здесь толстые, но Пожиратели за ужином. Не хочу, чтобы нас прервали. Она видела его глаза в полумраке комнаты. В них больше не было насмешки или холодной брони слизеринца. Там была отчаянная, пугающая нежность, смешанная с голодом. Он расстегнул брюки свободной рукой, и Гермиона инстинктивно обхватила его талию ногами, притягивая к себе. Когда он вошел в неё, она закусила губу, подавляя стон. Это не было похоже на их первую близость — лихорадочную, судорожную, сжатую в тисках шкафа. Сейчас Теодор двигался медленнее, но глубже, с оттяжкой, словно хотел запомнить каждую секунду, каждое ощущение. Одна его рука лежала на её пояснице, вторая сжимала горло — не душа, просто фиксируя, заставляя смотреть ему в глаза. — Я думал о тебе каждую ночь, — его голос был низким, грудным рыком. — В этом проклятом доме, где меня считают своим, я лежал в этой самой кровати и представлял тебя. Как ты хмуришься над книгами. Как ты огрызаешься на Снейпа. Как ты стонала, когда я вжимал тебя в стенку того шкафа. — Теодор… — её голос сорвался, когда он сменил угол, попадая в ту самую точку, от которой перед глазами заплясали искры. — Вот так. Скажи мое имя еще раз. — Теодор! Он ускорился, и их тела задвигались в едином, безжалостном ритме. Стол скрипел, вторя каждому толчку. Гермиона выгнулась дугой, чувствуя, как оргазм приближается — неотвратимо, как лавина. В этом было что-то запретное, темное и одновременно очищающее. Они были врагами на бумаге, но сейчас, сплетенные воедино, они были просто мужчиной и женщиной, цепляющимися за последние крохи человечности среди бойни. — Я не могу тебя потерять, — выдохнул он ей в шею. — Слышишь? Не смей умирать на этой войне. Я сдохну, защищая тебя, но если ты умрешь… я не переживу. Она кончила с его именем на губах, и волна наслаждения накрыла её с головой, заставляя забыть о войне, о боли, о потерях. Теодор последовал за ней через несколько мгновений, излившись в неё с глухим стоном, уткнувшись лицом в изгиб её плеча. На несколько минут в комнате не было слышно ничего, кроме их тяжелого дыхания и стука сердец. Они лежали на скомканных простынях. Платье Гермионы было безнадежно испорчено, рубашка Теодора пропиталась потом и чернилами. Но он не отпускал её, перебирая её волосы, распутывая пальцами колтуны, как будто у них было всё время мира. — Мне нужно идти, — прошептала она наконец. — Гарри будет волноваться. — Твой Поттер уже вне поместья. Я отправил ему Патронуса — лису. Он, конечно, решит, что это ловушка, но домовик Добби… черт, упокой Мерлин его душу… когда-то научил меня паре фокусов. Я выведу тебя через старый ход для эльфов. Там, где каминная сеть не контролируется. Гермиона села, пытаясь восстановить дыхание. Она чувствовала себя разбитой и странно наполненной одновременно. Теодор поднялся, извлек откуда-то свою палочку и начал невербально приводить в порядок её одежду. Его лицо снова стало непроницаемым, но руки, касающиеся её, всё еще дрожали. — Ты сказал, что принесешь информацию, — напомнила она, когда он затягивал шнуровку на её спине. — Принесу. Через две недели, в полночь, старая лавка «Горбин и Бэркс» в Лютном переулке. Пусть Кингсли пришлет своего человека. Только не Поттера — его аура слишком заметна для егерей. И не тебя. — Потому что если ты еще раз появишься рядом с этим змеиным гнездом, я запру тебя в подвале и не выпущу до конца войны. Я серьезно, Грейнджер. Он протянул ей флакон с мутной жидкостью. — Оборотное. Еще на час. Хватит, чтобы добраться до границы антиаппарационного барьера. Гермиона взяла флакон. Их пальцы соприкоснулись. Она знала, что должна сказать что-то важное, что-то, что останется с ним в этой комнате, полной лжи и опасностей. Но слова казались мелкими и неуместными. — Спасибо, Тео, — сказала она тихо. Он впервые за вечер улыбнулся — не криво, не саркастично, а открыто, почти по-мальчишески, и это выражение лица поразило её до глубины души. — Ты назвала меня Тео, — заметил он. — Наверное, после того, что между нами было, я имею право. — Имеешь, — он поднес её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев — жест, совершенно не свойственный слизеринцам. — А теперь иди. Твой выход через камин в гобеленовой. Там есть потайная дверь. Три нажатия на змею, вырезанную на раме. Она залпом выпила Оборотное, чувствуя, как трансформация искажает черты, возвращая облик Клавдии Вольф. Уже у двери она обернулась. Теодор стоял, прислонившись к столу, освещенный лишь пламенем свечи. Одинокий, раненый, но несломленный. — Тео, — окликнула она. — Та лиса. В январе, под Манчестером. Это был ты? — Я же говорил, — он улыбнулся уголком губ. — Я слов на ветер не бросаю. А теперь беги. Она выскользнула в коридор. Сердце колотилось как бешеное, но разум был кристально чист. Впереди был долгий путь через эльфийские ходы, потом встреча с Гарри, отчет Кингсли и новая фаза войны. Но сейчас, впервые за два года, у неё было нечто большее, чем долг и ярость. У неё была надежда. И обещание, вырезанное серебряными шрамами на чужой руке. Где-то вдалеке, за тяжелыми портьерами Малфой-мэнора, снова заиграл вальс. Бал Волдеморта продолжался, и призраки прошлого кружились в танце, не подозревая, что среди них танцует их будущая погибель.