Особенный

      Кацуки всегда смотрел ему в спину. Всегда пытался угнаться, схватить, отбросить назад и вырваться вперёд. Ему потребовались долгие годы, проткнутое туловище и разорванное сердце, чтобы понять суть собственных чувств. Потребовались война и оборванные жизни, чтобы увидеть то, что он игнорировал на протяжении десятилетия. Возможно, ему никогда не удастся простить себя, но он не может подавить эгоистичное желание получить особенное место в самом героическом сердце.       Поэтому сегодняшний вечер приносит ему одни страдания.       Изуку сидит рядом, почти неощутимо касаясь своим коленом его бедра, попивает какой-то фруктовый сок и нежно смотрит на Двумордого, пока слушает его же рассказы. Плечи, обтянутые рабочим пиджаком, слегка трясутся от тихого смеха. Взгляд будто по команде прикипает к шраму, рассекающему щёку уродливой линией. Кацуки в глубине души каждый раз желает вновь увидеть россыпь веснушек (услышь это его мини-версия, взорвала бы это место к хуям). Изуку, кажется, заметив его интенсивное рассматривание, поворачивает голову и приподнимает брови, молча вопрошая.       Какой же всё-таки красивый.       И Кацуки хрипло выдыхает похожее по смыслу:       — Точно не хочешь присоединиться к моему агентству?       Изуку смеётся так искренне и легко, что сердце сжимается от прострелившей боли. Его изумрудные глаза по-прежнему сияют, даже если это несравнимо с тем, как они горели на первом году обучения в Юэй. Тогда, несмотря на все трудности с освоением причуды, Изуку казался самым счастливым и решительным. Подталкивал всех вперёд, разжигал огонь в сердцах, который сразу же превращался в настоящий пожар.       Какие же тупые сахарно-розовые мысли у него в голове. Это возраст или какая-то неопознанная болезнь?       — Я хочу и дальше учить детей, — говорит Изуку в своём привычном миру-нужны-жертвенники-и-я-буду-главным-жертвенником тоне. — Ты ведь знаешь… я смог коснуться своей мечты, и это незабываемое чувство. Было бы чудесно, если бы я мог дать возможность будущему поколению также дотянуться до…       — Я знаю, — прерывает Кацуки, уставившись на прозрачный стакан в своей руке. — Ты всегда был таким. Глупо было ожидать изменений.       — Каччан, — Изуку легонько тычет пальцем в его предплечье, — почему тебе грустно от этого?       — Не грустно мне.       — Определённо грустно.       — Блять, сказал же, что не…       — Разве я смогу превзойти тебя, если буду работать на тебя?       Кацуки захлопывает рот и тупо пялится на это бесячее веснушчатое лицо. Живот скручивает то ли от боли, то ли от внезапно нахлынувшей нежности. Этим вечером он какой-то слишком сентиментальный: прорывает с любой мелочи. Кацуки понимает, что Изуку просто пытается сгладить углы, смягчить его после отказа, но ведь в этом должна быть доля правды, верно?       — Мы можем соревноваться, даже будучи напарниками, — выдавливает Кацуки, отводя взгляд. Вся брехня с честностью и открытостью всё ещё тяжело даётся.       — Напарниками? Соревноваться, сидя в офисе, это немного…       — Чего? — Брови стремительно ползут вверх. Изуку тоже вопросительно смотрит на него, будто не он только что выдал какую-то несусветную хуйню. — Ты не можешь быть настолько тупым, — неверяще хрипит Кацуки, сжав стакан слишком сильно. Раздаётся треск стекла. — Я никогда ничего не говорил про офисную работу. Я не хотел быть твоим начальником. Я…       Именно сейчас Изуку не перебивает его, как обычно. Он внимательно смотрит ему в глаза и слегка — рефлекторно — напрягается, ожидая продолжения.       — Чёрт, тебе обязательно нужно, чтобы я сказал это вслух, а?       И где это ебучее взаимопонимание, устанавливающееся между ними во время битв? Кацуки не нужно было думать вообще — ему стоило кинуть один лишь взгляд, и Изуку моментально делал то, что требовалось. Сейчас же в нём варится растерянность вперемешку с раздражением, и, уж поверьте, на вкус этот суп выйдет омерзительным.       — Напарники, — против воли ворчливо выдыхает Кацуки, хмурясь, — мы бы были напарниками.       Повисает молчание. Остальные и дальше переговариваются, смеются, громко жалуются на жизнь, но в ушах всё равно звенит тишина.       — Каччан… — ошеломлённо шепчет Изуку, и этот его потрясённый тон ломает кости.       — Забудь, — отрезает Кацуки, внезапно желая напиться. Дома есть и виски, и вино, а если надо будет — купит ещё мартини по дороге. Всю ночь пострадает хуйнёй и утром проснётся с ужасной головной болью, чтобы пойти работать.       Изуку ничего не отвечает, и это кольнуло бы очередной болью, если бы не ласковое прикосновение грубых, испещрённых шрамами рук. Взгляд опускается на собственное колено, на котором теперь мягко сжимаются длинные пальцы. Кацуки всё же приподнимает голову и встречается глазами с Изуку, чьи губы растянуты в нежной улыбке. Слишком много сахарно-слащавых прилагательных идёт в комплекте с действиями этого задрота. Невероятно, как он вообще может всё это держать в себе и не взрываться. От Кацуки бы уже давно ничего не осталось.       — Спасибо, — шепчет Изуку, почти тактильно ощутимо грея его своими глазами. — Для меня это очень важно. Ну, знаешь, понимать, что я ещё могу быть наравне.       Глупость какая. Только этот тупица может загоняться из-за настолько бездарных и убогих причин. Кацуки сходу понимает, о чём он говорит, улавливает подтексты в словах и чувствует каждую эмоцию, скрытую под улыбкой.       Ну конечно, блять, он знает его всю свою сознательную жизнь.       — Ты всегда мог. — Возможно, маленький процент алкоголя помогает достать из глубины души ту честность, на которую его поганый рот не способен в обычном состоянии. — Я же тебе уже говорил: ты всегда был впереди. Не страдай хуйнёй и не забивай голову этой бесполезной чепухой.       Изуку снова ему улыбается и кивает, но Кацуки знает его слишком хорошо. Опять же, всю свою грёбаную сознательную жизнь.       Поэтому видит грусть на дне изумрудных радужек. Видит вялость и усталость в движениях рук и плеч. Слышит, как его смех переходит из заливистого в более приземлённый, вынужденный. Взгляд Изуку то и дело мечется между хохочущей Круглолицей и Четырёхглазым, пытающимся завлечь его в очередной тупой разговор. Сердце Кацуки снова ноет, и он так заебался от этого чувства. Никто здесь не понимает, что происходит с Изуку. Потому что никто из них не рождался беспричудным, не проходил через травлю, не касался кончиками пальцев недостижимой мечты, чтобы тут же оказаться там, где был в самом начале. Никто не возвращался в исходную позицию с осознанием, что как раньше уже никогда не будет. Никто не… никто не понимает, каково это — когда весь мир, кроме тебя, получает ёбаный счастливый финал.       Кацуки тоже не понимает.       И не может объяснить, почему тогда так страдает, раз не понимает. Почему собственный финал не кажется ему счастливым. Всё так охренительно хорошо: у него есть всё, чего желал Кацуки из прошлого, но нет того, в чём он действительно нуждается.       Геройка — пустышка, если рядом нет Изуку.       Его за такие мысли лишили бы лицензии. Что ж, заслуженно.       Как же хочется напиться. Но он за рулём. И явно не уедет один, пока рядом щеголяют эти гремлины («друзья!» — как всегда поправляет Дерьмоволосый).       Так и случается. Ночная прохлада приятно остужает разгорячённое тело, обдувает кожу и выветривает алкоголь. Город сияет яркими вывесками, огромными билбордами, высокими зданиями. Кацуки смотрит на всё это и внезапно ощущает себя маленьким. Горло сдавливает от накатившего неприятного чувства, которому он ни за что не даст названия (читать как: грусть). Слух улавливает родной голос и тихий смех, и Кацуки оборачивается, чтобы запечатлеть в памяти фигуру Изуку на фоне гигантского города. Изумрудные глаза принимают форму полумесяцев, когда щёки поднимаются от улыбки. Красивый. Всегда красивый. А сейчас, когда волосы развеваются на ветру, — особенно.       Пришло время прощаться, а?       Ему же нужно это сделать. Отпустить его. Позволить догнать Круглолицую и намутить там что-то. Он же не тупой: видел, как эти двое весь вечер сталкивались друг с другом взглядами и смущённо отворачивались, чтобы повторить это снова. Она… хороший вариант для Изуку. Наверное, ему стоит наконец уйти в тень и перестать пытаться приклеить на себя взгляд Изуку; перестать требовать, чтобы он смотрел только на него.       Мозгом-то он всю эту херню понимает просто прекрасно, но когда дело доходит до того, чтобы реально отступить…       Бля, как же это сложно.       Изуку стоит напротив, улыбается ему, говорит что-то про уроки в академии и упоминает Айзаву. Кацуки слышит всё приглушённо, поднимает руку машинально и даже не понимает, как с губ слетает прощание.       А потом задрот отворачивается. Вновь показывает спину, оставляет позади. Во рту появляется кислый вкус, и это, наверное, чувство уебанского смирения. Ничего хуже в жизни он не пробовал.       Ему стоит тоже отвернуться. Пойти к людям, которые ждут его. Сесть в свою дохрена крутую машину с гипербезопасным задним сиденьем, созданным специально для Изуку. Слушать по дороге музыку, добавленную в плейлист из-за Изуку. Переговариваться и шуточно ругаться со своими гремлинами, при этом думая об Изуку.       А, ну ещё напиться в хлам, загоняясь по наитупейшим поводам.       Отличный план. Сто нахуй из ста.       Только Кацуки никогда не умел проигрывать. И всегда был эгоистичным мудаком. Эти два качества неизменно сливаются в одно, когда речь идёт об одном жертвенном идиоте. Отступить? Да ни за что. Уйти в тень? Вот если Изуку его прямым текстом пошлёт нахуй, то пожалуйста, сразу туда и потопает без жалоб. А пока тот даёт шансы выбиться вперёд и зубами вырвать глупое звание особенного, фиг Кацуки куда-то по своей воле денется. Не в этой жизни.       Поэтому он не глядя кидает ключи от машины Дерьмоволосому, который от неожиданности вскрикивает, игнорирует вопли всех остальных и наконец-то делает шаг в сторону Изуку. Его спина оказывается всё ближе и ближе, а то ебучее чувство в груди моментально затихает, стоит только перекинуть руку через широкие плечи и прижаться боком к чужому, в процессе сминая жёлтый рюкзак (он никому не признается, что обожает его до усрачки). Те мелкие физические контакты за прошедший вечер не идут ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас. С тем, как Изуку моментально обхватывает пальцами его запястье, без раздумий ответно прижимается, подаваясь назад, кольцует рукой талию, мягко придерживая, смотрит удивлённо, но тут же улыбается, будто действительно рад.       И пусть теперь даже не заикается о том, чтобы попрощаться.       — Ты чего? — смеётся Изуку и звучит при этом так легко, что мурашки по коже бегут.       — Проводи меня до дома. Или я тебя провожу. Куда ближе?       — Где твоя супер крутая машина, Каччан?       — Проебал, — просто отвечает он, на что Изуку смеётся ещё красивее, если такое вообще возможно.       — Ты вроде не так много выпил.       — Рот закрой и давай шуруй. Неважно куда.       И Изуку правда ведёт его. Не отнекивается, не отшучивается, не прогоняет подальше, как, впрочем, стоило бы. Кацуки чисто из вредности наваливается на него сильнее, чуть ли не вжимается носом в волосы и едва сдерживает довольный хмык, когда Изуку обхватывает его крепче, словно реально верит в его дешёвый пьяный спектакль.       Они так близко. Кацуки привык к тому, как их тела неизменно сплетаются, как ощущается размеренное дыхание на собственной коже, как идеально их ладони подходят друг другу по размеру. Когда они ещё учились в Юэй, часто засыпали рядом после вечеров киномарафонов с одноклассниками (Дерьмоволосый поспособствовал убиранию «статистов» из комплекта), и никто их в итоге не будил, чтобы разогнать по комнатам. Кацуки просыпался утром или с комфортной тяжестью в руках и щекочущими прядями на скулах, или с грубой мозолистой ладонью на пояснице и твёрдой грудью под щекой. Изуку всегда подтягивал его ближе во сне, зарывался лицом ему в волосы и крепко удерживал рядом, будто даже в бессознательном состоянии боялся, что он исчезнет.       Хотя не Кацуки тут жаловаться. Сам-то нихуя не лучше.       Всё ещё помнит, как однажды панически подскочил на диване в общей комнате и неосознанно прижал поднимающегося Изуку обратно к себе, тяжело и взвинченно дыша. Сердце билось так суматошно и быстро, словно готовилось выпрыгнуть из груди и убежать как можно дальше. Изуку тогда застыл в его руках, немного поколебался, но снова опустился и лёг сверху, уткнувшись носом в шею. Размеренно и глубоко задышал, проваливаясь в сон. А Кацуки смущённо чертыхнулся, едва сдержал вырывающиеся из ладоней маленькие взрывы и закрыл лицо локтем, но вскоре расслабился под приятной родной тяжестью и тоже уснул.       В общем, да, прикосновения между ними — что-то привычное и в некоторой степени необходимое. После войны они всё чаще прибегали к тактильности, чтобы удостовериться: вот он, живой, тёплый, дышит, двигается; его можно коснуться и почувствовать грубость кожи, испещрённой шрамами.       Поэтому неудивительно, что тело Кацуки незаметно расслабляется и выключает режим убийственной бдительности. Он даже не замечает, как они оказываются перед домом Изуку. Тот убирает руку с его поясницы, чтобы достать ключи, и внезапный холод в том месте, где раньше были тёплые пальцы, пускает неприятную дрожь по спине.       — Спасибо, что проводил, Каччан, — фыркает Изуку смешливо, слабо качая головой. — Тебе заказать такси? Или хочешь переноче…       Договорить он не успевает, потому что Кацуки — сюрприз — эгоистичный и именно сейчас вообще не соображающий адекватно мудак.       Его руки плавно скользят по ткани пиджака, добираются до солнечного сплетения и крепко сцепляются там. Кацуки шагает ближе, прижимается грудью к чужой спине и зарывается лицом в волосы на затылке, вдыхая знакомый запах задротского шампуня — что-то такое вкусно-кислое, кажется, киви. Изуку удивлённо застывает, но не дёргается, не пугается, как сделал бы раньше, и это греет душу слишком сильно. Невыносимо.       — Каччан, — осторожно зовёт он, пытаясь повернуться в его руках, чего Кацуки, естественно, не позволяет, — ты меня слышишь? Ками-сама, ты же точно не напивался…       — Изуку, — голос срывается в какой-то унизительно нуждающийся хрип, — я эгоист, да?       Ответом ему становится поражённое молчание. Может, он и заволновался бы, если бы не тёплые ладони, накрывшие его крепко сцепленные пальцы. Изуку доверчиво подаётся назад, расслабляется и тихо выдыхает:       — Такие вопросы не задают посреди улицы, обнимая со спины.       — Ну, я особенный.       Вау. Ого. Пиздец.       А это приятно проговаривать вслух, ещё и прямо у слегка порозовевшего уха, ещё и низким шёпотом, словно вселенскую тайну передаёт.       — Отлично, тогда заходи в дом, особенный ты мой, — хмыкает Изуку, и это несмешно, потому что…       Бля-я-я-я-я-я-я-ять.       Он должен был записать это на диктофон, чтобы проигрывать на повторе каждый день.

***

      Кацуки на самом деле не пьян. Он знает это. Его мозг ничем не замутнён, и всё, что он делает, реально делает на трезвую голову. Возможно, его подкосили гляделки Изуку и Круглолицей, отчего ему сорвало тормоза, но это неточно.       Вообще, сейчас не в этом дело, а в том, что он лежит на диване Изуку в одежде Изуку и смотрит телевизор Изуку, пока ждёт чай, завариваемый Изуку.       Вот такой план действительно сто нахуй из ста; предыдущий можно смело взорвать.       А Изуку красивый. Кацуки, возможно, и сам заебался от того, как часто это слово всплывает в мыслях при взгляде на задрота. Но невозможно не думать об этом, когда рукава белой, идеально выглаженной рубашки закатаны до локтей, открывая вид на созвездия неровных шрамов; когда мышцы спины натягиваются от любого движения; когда изумрудные глаза слабо мерцают в полумраке комнаты, завораживая нутро. Хочется подняться с дивана, швырнуть себя прямиком к Изуку и позволить ему обхватить каждую часть тела, прижать ближе, поделиться теплом.       Это так пиздецки тупо. Великий и могучий, непобедимый и неостановимый Бакуго Кацуки унизительно плавится от не менее унизительных мыслей.       Что-то такое подумала бы его младшая версия. В промежутке от четырёх до шестнадцати лет, наверное.       Нынешний он лишь хмыкает и даже не думает прекращать. Прелести взросления, чтоб их.       По телевизору транслируются новости: показывают героев, задерживающих преступников. Кацуки хочет видеть там человека в зелёном костюме с жёлтой накидкой; человека с тёмными вихрастыми кудрями и изумрудными глазами; человека с самым героическим и жертвенным сердцем. Именно Изуку должен смущённо улыбаться репор(говно)тёрам, смеяться в ответ на восторженные крики спиногрызов и махать рукой жителям. Это так чертовски подходит ему.       Да, как раз по этой причине Кацуки послал нахуй геройский рейтинг и пахал как проклятый ради создания костюма. И он ни капельки не жалеет. Изуку ещё не успел прижиться к нему, но счастливого и благодарного блеска в его глазах уже более чем достаточно.       Из мыслей Кацуки выныривает резко, когда взгляд рефлекторно цепляет родную фигуру в полумраке. Лунный свет просачивается в комнату через окно, освещая угол, куда ступает Изуку с двумя кружками дымящегося чая. Волосы отдают серебристым мерцанием, длинный шрам перекрывает померкнувшие веснушки, ресницы едва заметно подрагивают.       Возможно, про ресницы Кацуки уже надумал: отсюда не видно ни хрена.       — Ты так устал? — нежно усмехается Изуку, ставя кружки на низкий столик.       — Батарея села, — отшучивается Кацуки, потому что знает: это точно заставит задрота улыбнуться. И оказывается прав. Впрочем, как и всегда.       Он мог бы сейчас потянуть Изуку на себя, уложить сверху и зарыться в его беспорядочные мягкие кудри, и тот непременно ему позволил бы, подчинился.       Но хочется другого.       Кацуки принимает сидячее положение, несколько секунд пялится на чужой профиль, после чего нехарактерно мягко кольцует запястье Изуку и подводит его к дивану. Ощутимо давит на плечи, заставляя упасть на него спиной, сам подползает ближе и грузно опускается сверху, укладываясь щекой на твёрдую грудь. Протяжно выдыхает, словно заставил себя пережить этот день только ради подобной награды в конце.       Изуку охает, но удивлённым не звучит: они реально часто практиковали такой вид… отдыха. Необходимый для реабилитации после войны тактильный контакт, все дела. Мозолистая ладонь почти мгновенно оказывается на его затылке; пальцы ласково вплетаются в волосы, перебирая пряди. Мышцы под телом Кацуки расслабляются, тёплое дыхание оседает на коже.       Кто бы мог подумать, что он может быть таким нежным. Что ему понравятся проявления такой зубодробительной нежности.       Хотя это он уже загнул: подобное позволено только Изуку. Если бы кто-то другой попытался обвить его руками, прижаться к телу, ещё какая тактильная брехня…       Ну, удачи ему в аду. Дело не ограничилось бы всего лишь взорванным лицом и ожогами четвёртой степени.       — Расскажи что-нибудь, — требует Кацуки совсем не требовательным тоном, слабо постукивая указательным пальцем по предплечью Изуку. Давняя привычка, помогающая отвлечься от мыслей.       — Хочешь сказку на ночь? — поддразнивает задрот, потому что он, очевидно, стал слишком смелым за все годы их знакомства.       Кацуки никому не признается в том, что его сердце предательски дрожит от осознания: Изуку доверяет ему, не боится, не вздрагивает от звучания его голоса, как в средней школе. Прекрасно знает, что никто не сделает ему больно снова, поэтому на все крики и несерьёзные угрозы отвечает лишь улыбками и тихими смешками. И, несмотря на поддразнивания, просьба выполняется почти сразу:       — Мои студенты пересматривают запись твоей битвы со Все За Одного на каждой перемене. Я и сам не мог оторваться от неё после войны, но прошло уже восемь лет с выпуска, понимаешь? Мне кажется, я смогу назвать точный момент битвы, только услышав пару секунд, — смеётся Изуку, неосознанно массируя кожу его головы.       — М-м, — тянет Кацуки и не старается сдержать довольную ухмылку, — и какой момент твой любимый?       — Не знаю, понравится ли тебе мой ответ, но это там, где ты кричишь «Бакуго Каччан».       Кацуки хрипло смеётся ему в ключицу и в приступе оглушающей нежности обнимает своего задрота крепче, как можно бережнее. Словами передать свои чувства у него никогда не получается, зато он преуспевает делать это в действиях.       — Эй, Изуку, — шепчет Кацуки, ощущая себя до невозможности уязвимым, — повтори-ка то, что сказал на улице перед дверью.       Всемирно известный герой Деку вовсе не тупой, но вот Мидория Изуку — профан во всём, что касается чувств окружающих к нему, — очень даже да. Поэтому он не сразу врубается в то, что от него хотят.       — Я говорил, что ты точно не напивался…       Кацуки щиплет его за бок, чем зарабатывает возмущённое сопение.       — Ещё говорил, что разговоры об эгоизме не ведут, обнимая со спины.       — Ты уже близко. Вспоминай, — хмыкает Кацуки насмешливо, хотя внутренне уже начинает рассыпаться.       — Особенный? — тихо и необычайно интимно спрашивает Изуку, заставляя дыхание оборваться на секунду.       Чёрт. Услышать это слово вот так — низким голосом, будучи тесно прижатым к родному телу, с пальцами в собственных волосах и тёплой ладонью на лопатках — оказывается слишком для его неподготовленного сердца.       — Без вопросительной интонации, задрот, — хрипит Кацуки и даже не проклинает себя за то, как уязвимо звучит.       — Особенный.       Да чтоб метеорит обрушился на планету.       — Ещё раз.       — Особенный, — ласково говорит Изуку на выдохе и вместе с этим скользит ладонью к пояснице. Задирает концы футболки и трепетно накрывает горячую кожу подушечками пальцев — воздушно, едва ощутимо.       Пульс бьётся где-то в горле. И в висках. И в пятках. Всё его тело пульсирует.       — Ещё, — требует Кацуки, поворачивая голову так, чтобы ухо находилось аккурат под чужими губами.       Поэтому его прошибает электрическим током, когда Изуку шепчет в кожу:       — Особенный.       — Кто? — Голос звучит слабо, измученно, совсем уже зависимо.       — Каччан, — внезапно серьёзнеет Изуку и отодвигается, чтобы встретиться взглядами (чего Кацуки прямо сейчас вообще не хочет, спасибо большое), — пришло время поговорить об этом, да?       Когда он мямлит в ключицу «о чём?», его щёки мягко обхватывают ладонями и таки заставляют поднять голову.       — О том, что происходит между нами.       — Ты особенный для меня, — раздражённо бросает Кацуки. — И меня разъёбывает от того, что ты называешь так всех наших бывших одноклассников. Потому что ты явно не понимаешь, в чём смысл этого слова. Ты даже не можешь представить, что я вкладываю в это, когда…       — Каччан, — перебивает Изуку, зачёсывая раздражающие пряди волос назад, — со скольких лет мы знакомы?       Кацуки хмурится и почти ложится обратно, чтобы замять этот разговор и забыть о нём на ближайшие несколько лет, но всё же заставляет себя довести его до конца. Даже если в итоге будет больновато.       — Всю сознательную жизнь.       Снова эта кошмарно красивая улыбка.       — Сейчас я буду говорить немного… долго и подробно, поэтому не перебивай меня, как сделал это я секундами ранее. — Изуку смотрит ему в глаза, ожидая подтверждения. И когда получает в ответ недовольное хмыканье, тише и заметно нежнее продолжает: — Ты всегда был в моей жизни. Кто-то уходил и приходил, но ты оставался всегда. И пока ты не начал снова закапывать себя, — Изуку осаждает его взглядом, — я знаю, что ты был мудаком. Не оправдываю твои действия, но мы уже говорили о том, что виноваты система и общество, подстрекающее к причудной дискриминации. Я хочу сказать… ты всегда был в моём сердце. Всегда был первым, о ком я думал. К кому хотел пойти. С кем хотел поговорить и разделить секреты. С кем ассоциировал повседневные вещи. Чьи привычки знал наизусть. Люди ведь подразумевают именно это под особенностью? Когда понимаешь с полуслова, чувствуешь на подсознательном уровне, стремишься быть ближе, забываешь обо всём остальном… Я никогда не углублялся во всю эту концепцию, потому что ты и без того всегда был для меня особенным. Даже когда я понятия не имел, как называется то, что есть между нами. Это просто термин, который…       Договорить Изуку не успевает, потому что Кацуки просто обхватывает его руками, переворачивает их и прижимает вихрастую макушку к своей груди. Аккурат над сердцем.       Тук-тук-тук-тук-тук-тук.       Тук-тук-тук-тук-тук-тук.       Тук-тук-тук-тук-тук-тук.       Тук-тук-тук-тук-тук-тук.       Лицо мгновенно краснеет, кожа чуть ли не горит, обжигающее смущение окрашивает в красный буквально всё. Кацуки утыкается носом в чужие волосы и подтягивает ноги выше, тем самым прижимая Изуку к себе теснее. Тот прерывисто выдыхает, ответно обнимает и ждёт. Будто даёт время сказанному устаканиться и забраться под кожу.       Кацуки хочет всё услышанное набить как татуировку и пустить по венам. Хочет состоять не из воды, органических веществ и неорганических элементов, а из голоса Изуку.       Чёрт. Вот это, наверное, и есть конечная стадия.       Ну пиздец.       Кацуки лезет в карман штанов, достаёт телефон и судорожно (никому в этом не признается) включает диктофон.       — А теперь повтори всё, что сказал.       Изуку заливисто хохочет, а потом взвизгивает, когда его тянут за ворот футболки и нападают губами.       Позорный момент в жизни Бакуго Кацуки номер один: он промахивается и случайно целует любовь всей своей жизни куда-то в уголок рта.       Лучший момент в жизни Бакуго Кацуки номер один: любовь всей его жизни смеётся ему в кожу и сама тянется за поцелуем. И не промахивается, зараза такая.