там, где кончается тьма

Уэнсдэй не помнила, когда впервые заметила Энид. Наверное, в коридоре. Та всегда была слишком громкой для этого университета — розовые волосы, розовый рюкзак, голос, который слышен даже через три этажа. Уэнсдэй ненавидела таких людей. Они кричат о своём существовании, будто боятся, что их сотрут из реальности, если они замолчат хотя бы на минуту. Энид сидела на лавочках со своими друзьями. Смеялась. Размахивала руками. Однажды Уэнсдэй шла мимо, и Энид случайно задела её локтем. Извинилась три раза. Уэнсдэй не ответила. Зачем? Извинения ничего не меняют. Прошло три месяца. И Уэнсдэй вдруг поняла, что знает расписание Энид лучше своего собственного. Это случилось неосознанно — она просто научилась избегать толпы, а Энид была в центре каждой толпы. Со временем Уэнсдэй перестала избегать. Она начала проходить мимо аудиторий Энид специально. Чтобы мелькнуть в её поле зрения. Чтобы та хотя бы на секунду посмотрела на неё. Уэнсдэй не знала, зачем она это делала. Она не хотела с Энид говорить. Она вообще ни с кем не хотела говорить. Но когда Энид не смотрела в её сторону, внутри возникало странное, непривычное чувство. Не пустота. Скорее, тишина. Но не та, которую Уэнсдэй любила, а та, которая давила. Имя «Энид» она запомнила случайно — кто-то окликнул девушку в столовой. «Энид, иди к нам!» Уэнсдэй тогда подумала: глупое имя. Слишком яркое. Как и всё, что с ней связано. Потом Энид пришла в библиотеку. Уэнсдэй писала роман. Единственный способ дышать, когда внутри слишком тесно. Она не поднимала головы, даже когда услышала шаги. Но она знала, что это Энид — шаги у неё такие же громкие, как и голос. — Привет, я Энид! Ты не против, если я поучусь рядом с тобой? Энид отодвинула стул, не дожидаясь ответа. Наглость. Уэнсдэй должна была сказать «нет». Должна была посмотреть на неё так, чтобы та исчезла быстрее, чем появилась. Но она дописала предложение. Поставила точку. И только потом подняла голову. Энид смотрела на неё широко раскрытыми глазами, и в них было столько жизни, что Уэнсдэй захотелось закрыться руками. Слишком много. Слишком ярко. Уэнсдэй кивнула. Один раз. Этого достаточно, чтобы не показаться грубой и не впустить Энид в свою жизнь. Или она так думала. Энид села напротив. Достала розовые тетради. Уэнсдэй видела, как дрожат её руки — Энид нервничала. Странно. Уэнсдэй не кусается. По крайней мере, не в библиотеке. Через пять минут Энид спросила: — Тебе не скучно одной? Уэнсдэй ответила так, как умела — холодно, чеканно, с расстоянием в световые годы: — Одиночество — это привилегия, а не наказание. Я не нуждаюсь в шуме, чтобы чувствовать себя живой. В отличие от некоторых, мне не требуется компания для подтверждения собственного существования. Энид не обиделась. Она вообще не умела обижаться — Уэнсдэй проверила потом много раз. Вместо этого Энид начала говорить. О том, как ей трудно быть одной. О том, как она завидовала способности Уэнсдэй находиться в тишине. О дожде за окном, который «вдвоём смотреть уютнее». Энид говорила, а Уэнсдэй слушала. Это было странно — она не слушает людей. Их голоса утомляют. Но в голосе Энид была какая-то странная музыка, которую Уэнсдэй не могла отключить. Вечером пошёл дождь. У Энид не было зонта. У Уэнсдэй был. Чёрный. Старый. Она не знала, зачем раскрыла его не только над собой. Она почти никогда не делится тем, что принадлежит ей. — Идём, — бросила Уэнсдэй. Энид тут же юркнула под зонт, как котёнок, которого наконец пустили в тёплый дом. В автобусе они сидели молча. Уэнсдэй вышла первой. И вместо «пока» сказала: — Зонт вернёшь завтра. Потому что хотела увидеть Энид снова. Но не могла признаться себе в этом. Она вышла под дождь, и её рука — та, что недавно держала зонт над ними двоими — всё ещё была тёплой. Уэнсдэй сжала её в кулак, чтобы тепло исчезло. Оно не исчезло. Она не знала тогда, что это начало конца всего, что она считала собой.