Ночная рубашка

Подол рубашки заканчивался над крупными, лепными коленями, мягко закручивался вокруг бёдер. Тонкая ткань светлела в полумраке и казалась драпировкой, искусно высеченной из камня на старинных статуях. Из оборок на рукавах выступали длинные запястья; вены отчетливо синели под кожей, тронутой неровным загаром. В глубоком вырезе горловины вздымалась и опускалась грудь Росинанта, и Доффи мечтал нырнуть ладонью внутрь, ощутить живое тепло, обрамленные светлыми волосками соски, мягкие во сне. Залезть пальцами в подмышки… или стиснуть обеими руками колени, уткнуться лицом в живот, дышать запахом брата — и так заснуть. Заснуть рядом и не видеть кошмаров. А они будут. Два сраных месяца кошмаров — новых, свеженьких, еще хрустящих, как утренняя газета. Мало ему было старых… мало было предательства папаши! В этой спальне, заваленной вещами и мусором, куда более темной и тесной, чем его собственная, обломок счастья из прошлого раскинулся на кровати с продавленной периной. Нелепый и красивый, глупый и опасный брат, чьи светлые локоны словно до сих пор хранили запах их матери. Образ дома и беззаботного детства незримо таился в тени от длинных, исцарапанных ног. Он чудился в пальцах, которые Роси облизывал за столом — сначала в Мариджоа, потом в особняке в Северном море, — а нынче они были обожжены сигаретами. В линии шеи, вокруг которой перекрутилась цепочка, оставив красноватые ссадины. Доффи ткнул Роси в щеку, покрытую колючей щетиной. Тот причмокнул во сне, сглотнул, пошевелил ступней. Плоть под пальцем с готовностью промялась, но след быстро исчез. Второй тычок вышел слабее — от досады. Покорности или уступчивости брат не проявлял никогда. И сейчас, зараза, не проснулся. Тело Роси — в страхе и напряжении, в танцах, игре, в бою — подчинялось Доффи. Он сам, его разум и сердце, его желания — нет, никогда. Эта непокорность разжигала кровь. И мучила, выкручивала сердце, вызывая противную, щемящую боль. Не братец, а порох на полке флинтлока. Иной раз бездарно отсыревший. Он тронул его шрам на брови, полученный лет в семь: стукнулся о бордюр. Неуклюжий, всегда. Непослушный и непокорный — всегда. Нелюбимый. Любимый. Бесячий. Слабый. Выживший вместе с ним в том аду. Сорняк. Огромное дикое поле подсолнухов под южным небом за холмом. Подсолнух, что поворачивался за Доффи-солнцем, но корнями вросший в чужую землю. Его, его, блядь, Росинант. Расслабленно лежащая на постели кисть дёрнулась — вялый, но узнаваемый жест поиска чего-то — или кого-то — рядом привёл Доффи в злое отчаяние. Он скрипнул зубами и занёс руку для удара. — Ложись спать, Доффи, — пробормотал Росинант, не просыпаясь. — Дурак… *** На следующую ночь Доффи вернулся. Притащился, как псина на поводке — от одной этой мысли сводило зубы. От напряжения (нетерпения!) щёлкали суставы, стоило пошевелить пальцами. «Доффи, а Доффи, король наш, ты уже два месяца пенишься, как свежее пиво. Может… хватит?» Умник херов, засунь свои советы в жопу, Требол! Он здесь, чтобы выведать что-нибудь полезное, вот что. Пароли, явки… имена. Братец когда-нибудь проболтается — раз уж разговаривает во сне и больше не включает свою сраную Тишину. Не включает ведь? Доффи присел на спинку кровати в изножье, зацепился ступнями за железные кованые прутья. Росинант спал, раскинувшись на кровати. Свесил руку в пенных кружевах. Под ней на полу валялась замусоленная книженция — наверняка бессмысленный романчик. Доффи перерыл все его книги, карты и блокноты. Следил за тем, что тот утаскивал к себе, как только оправился. После Миньона. Срать Роси хотел на него — главу Семьи, — на подозрения и слежку. Шпион хренов. Ничего, сука, не боялся. Отмалчивался, но больше не играл в немого, клоун дозорный! Не дёргался. Не таился. Не нервничал. Спал так, будто снова младенец и живет на Мариджоа! С-сука. Твар-рь. Ни совести, ни… что там у людишек? Стыд? Вина? Нет их у тебя, Роси. Ты такое же чудовище, как и я. Хуже. Полгода, пока братец шлялся по миру, Доффи дрочил на его фото — а иногда оборачивал член тонкой, прохладной тканью этих ужасных рубашек в сердечках, забытых в шкафу. А потом Роси припёрся на Миньон, разом подтвердив все подозрения, и вывалил ему на голову бочку дерьма — про… про… Доффи скрипнул зубами; рот наполнился слюной и кровью. Он сплюнул прямо на белые простыни. Мутно-розовое пятно напомнило, как он расстрелял брата. Кровь на снегу была хороша. Яркая. Чистая. Но Доффи сжалился — ведь тот сам попросился обратно. У-мо-лял (Нет, не за себя — а это считается?) Комма-а-андер Дозо-о-ора, не человек — но-омер! Что, на перинке спать понравилось? Жрать нормальную еду? Быть в безопасности под крылом брата? Лучше, чем грызть сухари и ходить строевым шагом под окрики тупых дозорных? Тех, что не защитили ни тебя, ни меня, ни мать с отцом, стоило нам потерять статус Святых? Ох, братишка, не пристало дозорному рыться в сундуках с барахлом, награбленным на торговых кораблях, и брать всё, что приглянулось. Вон как прикипел-то к рубашечке… И чего раньше не носил? Стоило только попросить — он достал бы сотню. Шёлковых. Кружевных. Газовых. Из батиста, из мерсеризированного хлопка. Из сокровищниц Дресс Розы, Алабасты — да хоть из самой Мариджоа! Сил и времени бы не пожалел. Для родного брата. Родного. Который его даже не искал, мудила. Прохлаждался в Дозоре, жрал горох да капусту, а потом решил устроить ему блядский розыгрыш. Слить за… сколько миллионов белли на его листовке? Хватит на сколько ночных рубашек? Доффи подцепил нитью подол — рвануть. … под ним не оказалось ужасных семейников, которые Роси носил обычно. Только грубые шрамы, наползающие на изнанку бёдер, влажная от духоты кожа и чуть влажные волоски на лобке; аккуратно вылепленные крупные член и яйца. Шум в голове притих. Желание, столько времени разбавленное дешёвым, обидным предательством, накатило волной сверху вниз. Обожгло лицо, шею, грудь и живот, ободрало жгучей морской водой, вскипело в паху. Ровный, бледный член Росинанта в золотисто-рыжих завитках покоился на бедре. Доффи хорошо знал этот вид — во всех ракурсах, во всех состояниях. Возбуждённый, прижатый к животу. Налитый, покачивающийся от толчков. Мягкий и нежный во сне. Холодный, когда Росинант мёрз и лез греться. После хорошего траха — натёртый, влажный от слюны, лаково блестящий. Длинный. Горячечно твёрдый, когда внутри. Рот свело сладкой, почти болезненной судорогой. Проклятье! Доффи помнил вкус его спермы — горьковатый, с чистым, терпким запахом. Словно пристрастие к плебейской капусте не давало Роси окончательно загнить. Золотая роза на помойке. Не вытравить из себя память об изобилии, привычку к роскоши. О рождённом в садах Рая. Кровь не водица, Роси. Я знаю. Я точно знаю. А ты? Доффи качнулся вперёд. Вгляделся в расслабленное лицо. Они были так похожи. Так не похожи. Нет морщинки между бровями, ни складок у рта — тех, что от привычки много смеяться. Густые брови. Нос прямее и короче, чем у Доффи, чеканный — хоть сейчас снимай слепок да чекань на золотых монетах. Тяжёлый подбородок. Ямка у ключиц, в которую Доффи любил ввинчиваться языком. Всё идеально — или почти. Небольшие изъяны, не изъяны даже, а скорее трещины на дорогой керамике, залитые золотым лаком. Такую посуду любили в Вано — им как-то целый обоз попался. Торговец битый час им втолковывал, что такое «кинцуги». Доффи тогда не понял идиотской философии. А потом к нему вернулся Росинант. И ведь уберёг рожу от шрамов, неуклюжая образина. На днях Роси по локоть зарылся в сундук с награбленным добром, перебрал содержимое и умыкнул самую дорогую и красивую тряпку. Во вкусе не откажешь! Такая красота достойна соответствующей оправы. Спустив ногу, Доффи коснулся пальцами ступни волосатой голени. Облизнулся. Мышцы Роси от прикосновения напряглись. Член едва заметно сместился, дрогнул. Принцессе захотелось ощущать ночную рубашку всей кожей? Приятная к телу: лёгкая и шелковистая. Я знаю, как ты млеешь от массажа с маслами, от неспешных долгих прикосновений. Как выгибаешься под ласками и подставляешь спину. Как тебе нравилось, ах как нравилось трахаться в моей кровати — свежие простыни, лучшие ткани, всё удобнее! Как ты спал в Дозоре, салага? На досках, застеленных дерюгой, в гимнастерке и кальсонах? Фу. Уродство. — Кидай мяч. Давай… Ло… Росинант незнакомо засмеялся, повернулся набок. Нет. Знакомо. По-детски — открыто и радостно. Ло. Лололололо. Вот почему ты здесь. Не из-за меня, не потому что хочешь быть рядом. Просрал миссию под прикрытием и деваться тебе некуда. И щенка своего девать некуда. Дорогому Дозору отдать — всё равно что выбросить на помойку! Неспешно, самому себе напоминая змею, Доффи наклонился над Росинантом. Упёр руки по обе стороны от растрёпанной головы, втянул носом его запах, резко и глубоко. Сквозь линзы очков всё было подёрнуто цветной дымкой, но она не мешала ему даже ночью: с волей Наблюдения зрение полуслепцу ни к чему. Разве что смотреть на красивого братца. Урода по сути — но такого… Доффи склонился ниже, провёл языком влажную дорожку от щеки к щеке, через губы — намечая обычно нарисованную гримом клоунскую улыбку. Росинант распахнул глаза. Ну же! В них, мутных со сна, рыже-карих — цвета подгнивших апельсинов, — мелькнуло узнавание. — А… Доффи. — Росинант потянулся за сигаретами, задел пепельницу на столике — полную доверху. Воняла она как помойка. — Что-то ты долго добирался. На коленях полз, что ли? — заметил хриплым и непривычно — всё ещё непривычно! — прокуренным голосом. Лениво перевернулся под ним, уже с сигаретой в зубах. Вместо того чтобы поджечь её, обхватил Доффи руками — как делал раньше — и потянул к себе. Доффи не поддался. Роси поморщился. — Перегаром несёт. Выглядишь как мертвец. В мешках под глазами контрабанду возить собрался? Доффи выдохнул через нос — и сжал поганцу горло. Нити, повинуясь ему, раскинули братцу руки, обездвижили; сигарету отбросили в сторону. — Так, тварь. В глаза мне смотри. — Тогда… сни-ми. Оч-ч-к… Доффи сорвал очки и плюнул брату в лицо. Тот сморщился, поморгал. Изуродовать… Нет. Н-е-е-т. Доффи сдавил пальцы на шее сильнее — Роси побледнел, напрягся — и произнёс спокойно. Ласково: — Душа моя, сердце моё. Корасон. Слушай внимательно. Будь добр. Я не стану повторять. Не стану прощать, Роси. Не буду наказывать. Я убью тебя. И Ло убью. Росинант резко, страшно дёрнулся под ним. Взгляд почернел. Вот так. Да-а. — А потом найду всех твоих дозорских приятелей — всех, кого ты смел называть своей семьёй, — и раздавлю одного за другим. Не сразу, но со временем. Это будет, — Доффи просунул руку между ними, под надорванный подол, — твоя плата. И твоё… Он накрыл пах, сгрёб член в горсть. Дрочил ли братец эти восемь месяцев, как он? Потрахивал кого между делом — или воздерживался? — Твоё извинение. Братец, тварина, согнул ноги в коленях, подтянул к себе — и запутался в драной рубашке. Но Доффи понял. Понял, что тот хотел сделать. А мог бы пнуть. Оттолкнуть. Они ведь иногда дрались. Пили. Танцевали. Грабили. Убивали. Трахались. Стояло у Роси не то чтоб каменно, но пока Доффи лапал его, возбудился прилично. Не дрочил, зна-ачит. — Не потерплю, Роси. Тонкая, прохладная ткань цеплялась за пальцы. Доффи кое-как расправил её вокруг члена братца. — Не потерплю больше. Непослушания. Неуважения. Предательства. Обмана, лжи, недоговорок… Он наощупь обернул остатки подола вокруг напряженного ствола и медленно… — ...манипуляций за спиной. Полуправды. Неблагодарный ублюдок. Строишь из себя тут... … скручивающим движением протянул кулак по члену. Ох, как он соскучился по этой упругой, горячей пульсации! Собственный член в кулаке не приносил ему никакого удовольствия. Только злость и раздражение — и разрядка приходила без наслаждения. Без, блядь, крупицы удовлетворения. Всё украл братец. Украл и унёс с собой! — ...Тварь… Р…Ро-с-с-и-и… Верхняя губа «Ро-с-с-и-и» вздёрнулась в волчьем оскале. Взгляд — тёмный, плавящий — не отрывался от Доффи. Да, да, смотри только на меня. Доффи тоже оскалился. — Свысока на мою семью… смотришь. Уважай их. И меня. Уважай. Ткань рубашки в ладони нагрелась и повлажнела. Роси под ним окаменел, нездорово покраснев без воздуха — и от возбуждения. Дышать он мог, но неглубоко, с трудом. Напряжённые мышцы плеч и груди до самых рёбер покрывались пятнами румянца, словно крапивницей. Коричневато-розовый сосок слева торчал сильнее, облепленный точками родинок. Доффи до смерти хотелось прижаться к нему щекой. — Меня — в первую очередь. Что эта фраза значила? Её нужно было сказать, впечатать в Роси. Выжечь. Как рабское клеймо… Рубашка больше не мешалась: разорванная снизу, она сбилась вокруг талии Росинанта. Свободные от пут ноги распахнулись — и обвили Доффи. Зажали в тисках. В капкане. Доффи взвыл. Целовался он вслепую. Сжал в ладонях лицо Роси, выдыхал в рот, шершавый и горький, облизывал изнутри, согревал, прихватывал непокорные губы со смутным привкусом табака и вина. И снова их вылизывал, раз за разом, ещё и ещё, верхнюю, нижнюю, снова нижнюю — верхнюю, отвратно надменную. Пока их контур не смазался, как помада. Пока сухая корочка, которую хотелось обкусать, не разгладилась под языком до блестящей, леденцовой гладкости. Стояк Росинанта упирался Доффи в живот. Собственный требовал пощады. Доффи усилием воли отодвинулся. До самых скул лицо Росинанта было мокрым от слюны — и в бледных разводах крови. Фото-ден-ден муши бы сюда! Запечатлеть. Лиловые отпечатки пальцев на горле среди белых кружев. Разодранный до пупка ворот. Тяжёлые веки и тяжёлые, мосластые колени. Синяки будут и на Доффи. А, плевать. — Пусти, Роси, — прохрипел он. — Или оставлю тебя одного со стояком. Роси отвернул голову, фыркнул. — Нет. — Нет? — Мёрзнут. Вот тварь! Врал же! В спальне было тепло, от их возни — жарко. Доффи нащупал пятку братца. Холодная. — Это от курева. Доффи, послушай… — Заткнись. О, вот так хорошо. Доффи полюбовался белым комком, впихнутым в рот. Теперь рубашка сбилась в подмышках, а Роси лежал голый и возбуждённый, сверкал на него глазами и пихал щиколоткой по голени. Сняв путы и подхватив под бёдра, Доффи рывком перевернул его. И звонко хлестнул по заднице. Роси вскинулся и замычал. Не ожидал, да, братец? Вцепился в простыни и обернулся через плечо — растрёпанный, возмущённый, мрачный. И всё ещё возбужденный. Доффи растянул губы в ухмылке и продолжил. Ноги у Роси от каждого удара подпрыгивали, как у норовистого жеребца. Доффи хлестал с минуту, невнятно бормоча угрозы — и лихорадочно вспоминая, где хранится масло. Нити уже обшаривали и потрошили полки и ящички. Восемь блядских месяцев! Если поспешить — повредит Роси и останется без этой задницы ещё на месяц. Да и собственный член грубостей не прощал. Доффи пока настолько не сбрендил. Склянка нашлась под завалами у кровати. Пробка чпокнула, воздух затопил густой маслянистый аромат. Масло пролилось шёлковой прохладой на пальцы, ягодицы и промежность. Росинант замер, загнанно дыша. Пружины кровати взвизгнули, когда Доффи рухнул на неё рядом с братом. Сдёрнул с себя бриджи, отпихнул в сторону. Перекатил брата спиной к своей груди — сердце к сердцу. Роси, угловатый и неуклюжий, придавил его весом, зашипел, точно залитый фитиль. Раскаленная от шлепков задница обожгла Доффи низ живота, болезненно вдавилась: член и так ныл, а яйца звенели что колокола. Между ног Роси было скользко от масла, жарко и мокро. Не явь — сон, подростковый, неловкий и глупый. Толкаться внутрь жёсткими, насилующими движениями бёдер было одновременно выматывающе и приятно. Роси выгибался, пытался опираться на локти, подставлял шею. Доффи покорно кусал её вместе с батистом. Откинутая ему на плечо голова, глухие стоны, с которыми Роси встречал беспорядочные толчки, пальцы, воткнутые абордажными крюками. Все переплелось и смешалось. Где кончался один и начинался другой? Не разобрать… Он сгрёб ладонью и приподнял болезненно налитый член и мошонку, понукая Роси крепче свести ноги. Ближе! Не тупи! — Блядь, Доффи, нежнее! Оторвешь нахуй! Мпф… Пришлось замедлиться до нуля, до полного истощения сил, до невозможности терпеть и дышать. Заткнуть рот поцелуем — и перетянуть горячий влажный ствол лоскутами ткани и кружева, чтобы братец не кончил раньше. И меньше рыпался. Вот так, красивым бантиком, легко развязать — или затянуть ещё крепче. Роси покосился на него тяжёлым, как смерть, взглядом. Расслабился, упёрся пятками в кровать, руками зацепился за изголовье. Наконец-то сдался. Согласился делать то, чего хотел Доффи — нет, они оба. Рук было преступно мало. Доффи пропихнул пальцы в лживый рот, двигал ими, шарил: по нёбу, по израненной изнутри скользкой щеке, почти уткнулся в глотку (ты же любишь это, Роси, смотри, какой я заботливый, не забываю, чтобы и тебе было хо-ро-шо), а второй обхватил поперёк живота. … Крепко-крепко, чтоб не сбежал. Никогда больше. Только мой... Роси жадно принимал пальцы, а ноги послушно сжимал. Тоже хотел разрядки — или чтобы Доффи наконец отстал, Доффи не знал, не понимал, не мог. Судорожные неглубокие вздохи разрывали грудь. Поясница и бёдра ныли от коротких толчков, пот струился по шее, щекотно и жгуче затекал под колени, простыня липла между лопаток. Внутрь и наружу, с влажным хлюпаньем, горячо и гладко. Перекрученная рубашка елозила по груди Доффи, Роси сжимался на каждом толчке, а потом расслаблялся, и с каждым ответным движением навстречу, со звуком его голоса — Доффи пропадал, до головокружения и потери ориентации в пространстве. Словно кувыркался высоко в небе.. Да. Я хочу тебя таким. Хочу больше всех тварей, которых когда-либо сотворяли на Гранд Лайн и во всех морях. Надо было лицом к лицу. Надо… было… вы-е-бать в рот. Проковырять дырку в животе и выебать, выебать, выебать! Задрать ноги и дать этой падле. Дать… Потом. Доффи толкнулся сильнее и глубже, иначе — головкой по мокрой, жаркой промежности — и упёрся в кружево. Блядь... Раскалённые провода хлестали вдоль позвоночника и по заднице, пронизывая член и яйца острым удовольствием. От оргазма свело мышцы, пробило судорогой, выкрутило бёдра, ступни — до белых пятен перед глазами. Он перестал дышать. Узел из батиста был предельно простой. Роси легко его развязал, даже со своей криворукостью — и выплеснулся Доффи в ладонь. Он так её и не отнял, прижимал член Роси к животу. От тишины и сбитого дыхания звенело в ушах и затылке. Тело, вязкое и тяжёлое, вдавило в кровать. Роси отпихнул его, потянулся к краю. Доффи пустил — иди к чёрту… Но Роси не ушёл. Возился, вытянув голую спину, всю в отметинах от пуль, со шрамом ниже лопатки — от ножа. Лениво перекатывались мускулы в свет единственной лампы, принесённой с собой. Доффи бездумно смотрел, пока позволял затухающий свет. Щёлкнула зажигалка, потянуло табаком. Роси выпрямился, жадно затягиваясь сигаретой, зажатой в углу зацелованного рта. Отряхивал от пыли… корону — тонкий обруч из старого красного золота, всю в гравировке и завитушках. Из-под кровати достал, что ли? Хороша… — Тут у меня вот... Тебе, Доффи. Полгода, когда я отсутствовал, мы... Я ограбил кое-кого. Сам понимаешь. Выдохнул сизую струю из ноздрей, скривился: едкий дым полетел в рожу. Слова не складывались во что-то внятное. Что. Что? — Да так и таскал с собой. Думал… Да ничего не думал. Хотел тебе отдать. Доффи нашарил в складках сбитой простыни свои очки и нацепил их на нос. Пиздец. Скулы у него горели, язык не ворочался. Сердце противно бухало в груди, наполняло горло пузырьками шампанского. В изгвазданной постели, в обрывках ткани, пятнах масла и спермы он по-идиотски ощутил себя королём: измотанным, опустошённым, но королём — не маленькой семьи, не целого города или моря — Гранд Лайна, не меньше. Ладно. — Давай сюда свою побрякушку. Дурак.