Скрипучая дощечка

Мир рождается там же, где заканчивается солнце и начинается луна — где-то в середине горизонта, размытым по краям, между небом и землей, между темными облаками и кровавым морем. Мир — это цветы, разноцветные, ядовитые, исцеляющие и те, что живут один день; это похоже на костёр в темной ночи, это похоже на пепел под языком, это похоже на её редкую улыбку, когда ему удается рассмешить её. Мир — это красный, красный, красный — единственный цвет, который он когда либо различал; цвет его глаз; цвет её глаз — с примесью чёрного, что остается на чужих пальцах, когда он отрывает чужие руки от свитков, когда слова не доходя до адресата, когда проходят годы, и его не-совсем-друг живёт в нескончаемом закате. Чакра, которой его учит его настоящая подруга, белая; она яркая, и его подруга щурит глаза, уже жалея, что учила его хоть чему-нибудь из этого; в ответ он смеется, говоря, что зато она может найти где и когда угодно, особенно ночью. Этой чакре он учит своих родственников, этой чакре он учит своего отото и своих племянников; этому он учит их одомашненных волков, и закладывает будущее, о котором мог бы лишь мечтать. Он хочет верить, что оно будет хорошим. Даже когда его не-совсем-сын пронзает его живот мечом, а чужие глаза полны горя, он так похож на своего отца; у него её глаза, и Хатаке Мияко думает, что они красивы. Учиха Такара был воспитан человеком не из своего клана, и, чтобы стать его главой, ему нужно было убить его — Хатаке Мияко нашел это невероятно смешным. Он умирает не молодым, но и не старым, а в чужих глазах рождается узор, непохожий на тот, что был у матери мальчика; возможно, он никогда не умел воспитывать детей, кто знает, хах.

(— Хотел бы ты прожить жизнь ещё раз? — спрашивает его Индра, у неё уставшие глаза, пока она оглядывает своего второго сына в его руках; у него был какой-то скрытый дар укачивать младенцах на руках; а может, это просто опыт, кто знает; почти все дети, которых он укачивал, мертвы. — Чтобы исправить ошибки? — усмехается он, думая о красном-красном-красном; как кровь его родителей на его руках, как цвет её глаз, как цветы вокруг пруда, что вырастил её брат. — Нет, спасибо, я бы не хотел пережить всё это ещё раз. Скорее всего, я сделаю только хуже. Да и кто знает, может быть, я бы не встретил тебя? Нет уж, такое пропускать я не хочу. Она издает смешок; он считает это победой; возможно, он пропустил благословение, а возможно, всё было предопределено — он никогда не был любимчиком судьбы.)

Мияко рождается снова ночью, оправдывая первое имя, что у него было; мир приветствует его знакомым сочетанием черного, белого и немногого красного. Он вспоминает всё с молоком новой матери, у неё дикая улыбка, черты лица, которых он не узнает, яркая чакра и громкий голос — она ему нравится, и он тянется к материнской любви, которой никогда не знал. Хатаке Майо не была самой заботливой или чуткой матерью, но она была лучше той, кого он убил, и едва ли он мог жаловаться на что-то из происходящего. Его клан обнищал, в нем осталось лишь несколько стариков и пара мужчин, что старше его матери на пять и восемь лет — ни один из них не его отец, как он может судить, и, если честно, ему всё равно. То, что ему повезло с матерью, не значит, что ему повезет и с отцом; он предпочтет не испытывать свою удачу дважды. У него та же фамилия, прошедшая через века, через тысячи лет, и новое имя: Хатаке Сакумо звучит непривычно и незнакомо, и ему требуется некоторое время, чтобы свыкнуться. Затем он взрослеет, затем он берёт в руки меч, вместо лопаты или граблей, и его путь вновь высечен на камне. Я хочу выращивать цветы, — всё ещё слышит Мияко Сакумо голос умирающего от голода младшего, когда смотрит на большие территории своего клана, невспаханные, заброшенные, едва ли использованные по назначению; его руки дергаются, чтобы посадить несколько овощей, но бабушка уводит его оттуда, говоря, что на это нет времени. Дедушка рядом улыбается, рассказывая, что когда-то их клан занимался сельским хозяйством, но уже четыре века они жили, как кочевники, и едва ли кто-то помнит, как это делается. Я помню, — не сказал Мияко; я знаю, — не выдавал себя Сакумо. Новая жизнь не похожа на старую, и он не уверен, что это хорошо. Он видит, что клан его дорогой подруги все еще живет, он видит в некоторых из них знакомые черты лица — и он избегает их, видя в некоторых Такару. Почему-то видеть черты того ребёнка куда больнее, чем видеть старую подругу. Возможно, так и проявляется старость, кто знает. Его мать умирает на задании, когда ему исполняется четыре года; её лицо в красных порезах, ему кажется, что это не её цвет. Старшие, забыв все их традиции, хотят похоронить её; Хатаке Сакумо улыбается, мягко и вежливо, он напоминает им о традициях, от которых они все отказались, и они смотрят на него в ужасе. Он предлагает им уйти, если они не могут смотреть, он сделает всё сам — он уже делал это; он уже хоронил родителей более достойно, чем они того заслуживали. У Хатаке острые зубы, белая чакра и несколько способностей, дарованных им Луной (это будет стоить дорого, — говорит ему Индра, предупреждая, показывая свою заботу действиями; Мияко лишь улыбается), и лучший способ упокоить мёртвых, это поглотить каждую их часть. К счастью, его желудок Хатаке все еще может переваривать сырое мясо. С упокоением приходит сила, молния и ветер, что даются ему легче, чем раньше; он складывает руки в молитвенном жесте, хлопая три раза в ладоши; вокруг него много красного. — Благодарю за всё, каа-сан. Твои силы не умрут с тобой, — говори он старые молитвы, думая о своих младших братьях и сестрах, каждого из которого пронес с собою; не смея умирать, ведь иначе они умрут вместе с ним окончательно. (Он думает, что сделал Такару с его телом. Он думает, что Ашура сделал с телом своей сестры. Он думает, что сделает с его телом его сын, спустя двадцать лет.)

(Мир, конечно, будет полон красного.)