Шесть часов до Токио

Американец всегда был плох в понимании намёков, которые ему не нравились. А не нравилось ему всё, что могло задеть его величественную завышенную самооценку и завышенное эго. После встречи в Вашингтоне в его планах было спокойно помириться, но в отношениях с японцами ничего не бывает спокойным и предсказуемым. Собрав поскорее свои вещи, Япония уже планировал убегать из номера после коротких "переговоров", что-то говоря про самолет, но Штаты перехватили его руку. Он знал, что до рейса ещё шесть часов, он просто не хотел с ним разговаривать. Не хотел выяснять отношения. И раскрывать свою душу ебанному американцу тоже не хотел. Обиженный и гордый японец — та ещё неподатливая сука, заставляющая гоняться за собой вне зависимости от статуса и политических отношений с партнёром, если вы, конечно, хотите, чтоб киса перестала дуться, словно сама не хочет поскорее перейти от прелюдии к процессу. Впрочем, они оба любили эти игры в кошки-мышки, вот только мышкой не всегда был азиат. Хотя сейчас его можно было спокойно назвать жертвой ситуации, попавшей в лапы голодного зверя, что старательно пытался извиниться, зажав японского кота у стенки и выбивая из обмякшего тела стоны, сжатые, словно тот пытался сохранить последние крупицы гордости. США даёт ему пару секунд форы, позволяя добежать до выхода из номера. Ухмыляясь жадно и голодно. Япония уже хватается за ручку двери, голый, мокрый, всё ещё истекающий изнутри, когда тяжёлая ладонь ложится ему на затылок, пальцы вминаются в волосы, сжимают в кулак и дёргают назад — резко, без предупреждения. — Ах! — вырывается у Японии, и он летит спиной на грудь США, который даже не сдвинулся с места. Только что был в пяти шагах — и вот уже дышит в макушку, пахнет сексом, табаком и потом. — А вот так, — тихо, почти ласково говорит Америка ему в затылок. — Я ещё не закончил. И тащит его обратно в номер — не за руку, не за талию, а именно за волосы, жёстко, не давая вырваться. Япония шипит, цепляется за косяк, но хватка только усиливается. США захлопывает дверь ногой и швыряет Японию на кровать — лицом вниз, так, что матрас вздрагивает и пружины жалобно скрипят. — Встань на колени, — голос командира, не любовника. — Быстро. Япония мог бы отказаться. Мог бы достать нож — второй, на щиколотке. Но внутри всё ещё горит, по бёдрам течёт, и он повинуется — медленно, демонстративно нехотя поднимается на четвереньки, спиной к США. Позвоночник тянется длинной линией, лопатки торчат острыми углами, голова опущена — поза подчинения, но в каждом сантиметре тела читается вызов. США подходит сзади. Секунда тишины — только дыхание. А потом его рука снова вцепляется в волосы на затылке Японии, пальцы переплетаются с прядями и дёргают вверх и на себя. — Аа-а! — срывается с губ Японии, потому что шея выгибается неестественно далеко, подбородок задирается к потолку, спина прогибается дугой — от копчика до затылка. Он чувствует каждый позвонок, каждый натянутый сухожилием сантиметр. Позвоночник трещит, голова откидывается почти до лопаток, горло открывается — беззащитное, белое, с уже алыми следами укусов. — Так лучше, — выдыхает США, и его голос звучит прямо у виска, горячо и влажно. Он второй рукой проводит по груди Японии, царапает ногтями сосок, спускается ниже, по животу, к напряжённому, снова подрагивающему члену, но не трогает. Проходит мимо. — А теперь смотри. Он сжимает волосы сильнее — на грани с болью — и разворачивает голову Японии вбок, к зеркалу на дверце шкафа. Япония видит их: себя — на коленях, выгнутого, с запрокинутым лицом, с приоткрытым ртом и дикими, расширенными зрачками; и США — нависающего сзади, квадратного, бритого, с тёмными очками, съехавшими на кончик носа, из-под которых блестят хищные, белые белки глаз. — Смотри, как трахают суку, — шепчет Америка и второй рукой направляет свой член — снова твёрдый, влажный от их первой встречи — к припухшему, растянутому входу Японии. Входит медленно. Чудовищно медленно. Дюйм за дюймом, раздвигая, наполняя, заставляя Японию смотреть на собственное отражение в зеркале. — Твою мать, — выдыхает Япония, и голос ломается, потому что внутри слишком тесно, слишком горячо, и он видит, как его собственное лицо искажается — смесь боли, удовольствия, бешенства и желания. — Смотри, — повторяет США и начинает двигаться. Каждый толчок отдаётся в позвоночник, в волосы, натянутые как струна. Америка трахает его грубо, коротко, глубоко, не давая отклониться ни на миллиметр. Рука в волосах — рычаг, управление, поводок. Хочешь дышать — терпи. Хочешь упасть лицом в подушку — нет, только натянутая шея, только зеркало, только твои сведённые судорогой глаза, Япония. — Видишь, какая у тебя спина? — выдыхает США, ускоряясь. — Как ты дрожишь. Как подставляешься. Скажи, чей ты. Япония молчит, закусывает губу — и тогда США отпускает волосы, хватает за шею спереди, пальцами надавливая на яремную ямку, и тянет голову ещё выше, почти до хруста. Из зеркала на него смотрит не страна, не гордый восток — просто тело, распятое на чужом члене, с запёкшейся кровью на губе и безумными глазами. — США… — выдыхает Япония, и это похоже на капитуляцию. — Трахай меня. Сильнее. Америка скалится в зеркале и берёт его так, что кровать съезжает к стене. Они падают на бок, когда у Японии подкашиваются локти. Он уже не контролирует ничего — ни дыхания, ни голоса, ни слёз, которые текут по щекам. США выходит, переворачивает его на спину одним рывком, раздирает подушку, и перья летят в воздух, как снег в июле. — Я ещё не кончил, — говорит Америка жёстко, хотя член уже пульсирует, красный и влажный. — А ты не уйдёшь, пока я не скажу. Япония смеётся — хрипло, с надрывом — и разводит ноги шире, показывая всё: растянутое, мокрое, текущее их первой спермой отверстие. — Тогда заканчивай, — бросает он вызов. — Или ты устал, большой мальчик? США рычит — почти по-настоящему, почти нечеловечески — и входит снова, складывая Японию пополам, прижимая его колени к груди так, что тот видит собственные ступни над левым плечом. В таком положении каждый толчок — в самое сердце, в самую глубину, на грани разрыва. Япония уже не стонет — он кричит. Открыто, громко, без остатка. Вцепившись в простыни, выгибаясь навстречу каждому движению, выплёвывая проклятия и мольбы одновременно. — Да, да, вот так, разорви меня, придурок, трахни так, чтобы я ходить не мог, — и сквозь зубы, почти неслышно: — Чтобы в Токио чувствовал тебя внутри. США вбивается в него с какой-то одержимостью, ловя ртом его стоны, кусая за ключицы, за грудь, за живот — везде, где достаёт языком. Его член ходит в Японии как поршень — быстро, жёстко, без ритма, без жалости. Комната наполняется звуками: влажные шлепки, скрип кровати, хриплое «да-да-да» Японии и низкое, утробное мычание США. — Я хочу, чтобы ты запомнил, — говорит Америка, вбиваясь особенно глубоко, почти грубо насаживая Японию на себя за бёдра. — Как тебя трахает США. Не Китай. Не Россия. Не кто-то ещё. Я. Япония кончает третий раз — сухо, судорожно, без спермы, просто спазмами, которые сжимают член США изнутри мёртвой хваткой. Его выгибает дугой, рот открыт в беззвучном крике, глаза закатываются. США кончает следом — глубоко, изливающе, с рыком, вжимаясь лобком в его задницу, не оставляя зазора, будто пытается запечатать себя внутри. Япония чувствует каждую пульсацию, каждую горячую струю — и снова, и снова, и снова, пока Америка не обмякает сверху, тяжело дыша ему в шею. — …Идиот, — шепчет Япония спустя минуту тишины. Голос сел, горло саднит. Волосы слиплись от пота. Внутри полно. — Твой идиот, — отвечает США, не поднимая головы. — …я подумаю над переездом. — Подумай над кольцом. — Не наглей. Япония закрывает глаза и чувствует, как Америка целует его в висок — невесомо, почти нежно. В зеркале напротив отражаются двое: разбитых, потных, перепачканных друг другом. У них ещё четыре часа.