Внутри

Суета сует этой ночью. Все носятся, перебирают документы, тихо переговариваются. Поступил важный пациент. Не просто сложный, но ещё и важный, данные должны сохраниться в тайне, а вернее, принять определённый вид, не смотря реально происходящее.  В мутноватое окошко двери было видно, как по коридору мечется женщина в очках с обесцвеченными волосами. Она садилась на лавку, вставала, ходила туда-сюда, поправляла накинутую на плечи куртку. Обычно таких не пускают в эту часть корпуса. Видимо, сегодня прибыл какой-то совершенно особенный пациент.    Для Генри Митчела это всё была рутина. Он – хоть и молодой, но очень хороший специалист по реанимации в сложных ситуациях. Точнее сказать, специалист по воскрешению. Мутации встречались гораздо чаще, чем об этом вслух говорили в научных кругах, а тем более в СМИ. Одни из них меняли мозг, другие разлагали тело, третьи его консервировали. Встречались и комбинации. В некоторых случаях можно было вернуть к жизни уже бездыханное тело. Скажем так, во многих можно было и во многих же не стоило, потому что сознание не возвращалось в полной мере.    Что сегодня у нас? То есть кто? G-537, ранения, cataracta...  Сперва нужно было просто проверить, подлежит ли это восстановлению. Девочка. Очень худая, голубые волосы, ссадины, раны. Нервное истощение. Легкое, хрупкое тело. Сохранность кожи с индексом 0,3. Генри взял в руки прибор похожий на пистолет, щелкнул кнопкой, появилась тихая вибрация. Луч прибора заскользил по бледной коже. Органы засветились ультрамарином – во всех подробностях, оттенок свечения говорил, насколько видоизменены ткани. Мозг цел, светится ровно. А вот кости имели оттенок зеленого. То есть пару месяцев милая девчушка побегает-порезвится, а потом откусит кому-нибудь голову. Восстановление только через клонирование с сохранением памяти. Извлечь мозг, поместить в питательный состав, перенести в специальном сейфе в отделение этажом ниже.    Откровенно говоря, Генри не мог понять, чем так драгоценны абсолютно все люди. Каждый, якобы единственный в своём роде, не мог быть любимым просто так, не страдать от отсутствия этой любви или её избытка, не мог найти работу, для которой бы идеально подходил, так или иначе находился в конфронтации с миром. Для чего надо было доставать людей почти буквально из-под земли, если потом их продолжали мучать, как хранителей каких-либо бесценных знаний - оставалось не то, чтобы совсем неясным, но кощунственным.     Зачем тогда эта работа Митчелу? Она ему нравилась. Эстетически. Сейчас он крутил настройки висцеравизора и мог разглядывать то скелет, то внутренние органы, то слои мышц и кожи. Каждое волокно, каждая ворсинка являлись уникальными. Слизистые внутри светились так же красиво и одухотворённо, как живые глаза при дневном свете. Особенно ему нравился момент, когда изображения накладывались друг на друга – идеальная картинка для студенческих пособий. Так необычно наблюдать органы в детском теле: ещё не сформировавшиеся до конца, но ужен подвергнутые некоторым изменениям. Pulmones, cor – задето, конечно, но затянулось благодаря нечеловеческой силе, uterus, vaginae, hymen. Генри усмехнулся: тонкий кусок кожи, который легко раздвигается пальцами, возведён в ранг священного щита, отделяющего один социальный статус от другого. Ему всегда было интересно, как в лучах висцеровизора его кисть пройдёт между тазовыми костями. Живые люди не соглашались на такое, а это милое создание… надо будет сочинить легенду на десять листов обо всех его стараниях, потом вырастить заново в пробирке и надеяться, что кто-то вообще вспомнит эту прозрачную медузу и придёт за ней. Хайп стремителен, а жить жизнь приходится самостоятельно.    Рука Генри бесшумно скользнула внутрь, никаких разрывов и хрустов, как написали бы в дешевом романе для юных девушек. Будто просто сунуть руку в пакет с расплавленным маршмаллоу. Хотелось больше сконцентрироваться на картинке, чем на ощущениях. Вот они - длинные кости его пальцев светятся теплым синим рядом с её бирюзовыми бедрами. Поворачиваем колесико - и видим живую руку, растягивающую мертвую плоть, как чулок. Снимок делать не стоило, он отправился бы в базу данных.   Уффф… прекрасный экспириенс!    А если… ночь-полночь, кого это волнует вообще? Специалисты заняты, а всякие «неравнодушные» убрели спать. Генри снял халат, подтянул тело к узкому краю стола, спустил брюки до колен. Одной рукой он продолжал держать прибор для исследований, другой придерживал девочку. Полупрозрачная, невесомая, тонкая, будто сделана из вуали - она ощущалась призраком. Соединение с ней похоже на общение с самой сметью… или нет - с душой! Тонкие материи, которые вот-вот исчезнут. Генри отложил висцеровизор и прикрыл глаза. Его цинизм и любопытство сменилось самозабвением. Он пребывал внутри каких-то нечеловеческих ощущений, будто вокруг него было всё сразу - и вьющиеся волосы, и бесцветные глаза, и нежные слизистые оболочки, и свечение тонких косточек.    В какой-то момент самообладание было потеряно, никакие органы чувств не заметили, как тело покрывается зелёными волдырями и становится мягким. Генри отпрянул, когда перед ним была уже горка слизи, липкие нити которой потянулись за его пенисом. Он уже был готов схватить пистолет вместо медицинского инструмента, оружие всегда лежало в этой комнате, ведь пациенты не всегда были мирными и неподвижными. Но слизь просто расползлась лужей, оставив маленький, затвердевший мозг. Долговязый молодой человек со светлыми кудрями вышел в коридор из-за двери с мутным окошком. Он нес опечатанную черную коробку. Женщины на лавке уже не было.