Я скучаю

Его комната не убрана. Этой ночью в ней спал я. У меня болит шея. Но я не могу иначе. Я не могу. Его кружка горячим боком прижимается к моей. Кидаю туда лимон. Вытаскиваю на раз-два-три. Не переборщить: ему не нравится, когда от кислятины сводит язык. Уже почти десять. Собрал сумку. Погладил две свои рубашки — его остается висеть в комнате на вешалке. Ворошу ее рукава, не отпускаю воротник, пока циферблат не отстукивает новый час. В автобусе не пускаю никого к месту у окна. Это его место. Это он тут сидит. Отдаю кондукторше за проезд. Она возвращает мне половину. Я не заметил. В дверях разноцветной началки провожаю его силуэт. Его лицо покрылось рябью. Его голос потускнел. Прихожу в школу и рассматриваю свои черты в зеркале уборной. Запираюсь в кабинке и слушаю запись самого себя в диктофоне. На перемене через силу давлюсь сырной булкой. Звенит звонок, но я не двигаюсь с места. Просто сижу. На дне граненого стакана я расплываюсь в черном мареве. Черной воронке. Делаю глоток. Лимон. Терпеть не могу кислятину. Пара капель стекает по подбородку и падает на мой блокнот. На мои рисунки. Кто-то трогает меня за плечо. Показывает чью-то тетрадь. Пальцем тычет на строку с фамилией. Моя. Только имя другое. Спрашивает, нет ли у меня… Я не дослушиваю. Быстро поднимаюсь и убегаю. Сердце трещит. Дышать больно. Меня сейчас вырвет. На улице посерело небо. Я стою напротив разноцветных стен. Жду. Жмурюсь. Открываю глаза: он здесь. Мой птенчик… Протягиваю руку коснуться, но в последний момент осекаюсь. С минуты на минуту ливанет. Забегаю в кафе. Меню небольшое, но тут есть какао с зефиром. Мое любимое. Его любимое. Денег мало: хватит только на одну большую чашку. Беру себе красную трубочку, ему — синюю. Сажусь в конце зала. По стеклу стучит дождь. Решаю послушать музыку. Вставляю правый наушник, а левый остается лежать на столе. Я же тут не один. Мне есть, с кем прогнать свои любимые песни. Допиваю. Музыка уже не играет. Дождь все никак не заканчивается. Черное марево на дне чашки. Черная воронка. Меня снова затягивает в пустоту и холод. Асфальт пропах влагой. Моросит. Я не знаю, куда себя деть. Куда мне убежать. Сумка натирает плечи. Нахмурились облака. По новой заливает улицы. Мчусь по склону наперегонки с мыслями и стуком сердца. Спотыкаюсь и падаю. Сумка метко плюхается в лужу. Мой блокнот. Мой… Под навесом остановки сидит рыжая псина и завывает. Задолбала. Думаю дойти до дома пешком. Автобус не приезжает. Псина все воет. И воет. И воет. — Да заткнись ты уже, тупорылая шавка! Это ты по ночам никому спать не даешь! Она замолкает. Поджимает уши и хвост. На секунду пугаюсь, что она меня сейчас цапнет. Но она опускает голову и переминает лапы. Мгновение спустя я чувствую прикосновение мокрого носа к ладони. Теплый язык лижет мне руки. Достала! Поднимаюсь и ухожу. Разламываю сникерс. Съедаю свою половинку. Под качелями целое болото. Я слишком люблю, когда кружит голову. Вокруг никого. Но в отражении лужи нас двое. Меня тошнит. Кроет чем-то невыносимым. Словно на миг он заправду… Холодно. Смотрю на кусок конфетки на скамейке. Он не хочет есть. Его, похоже, тоже тошнит. Роюсь в портфеле. Все промокло. Хочу посмотреть, что там с моим блокнотом. Он совсем потемнел. А мои рисунки… черное марево. Кто-то пришлепал и запрыгнул на скамейку. Кто-то утащил конфетку. Поодаль развалилась рыжая псина. Уплетает шоколад. Я тут же срываюсь и ору: — Нет, фу! Это не твое! Это его половинка была! Это его! — я машу руками, топаю ногами. — А ну пошла! Дебильная псина! Фу! Она скулит и убегает. Останавливается недалеко у турников и лает в мою сторону. На траве остался только разорванный фантик. Мертвый. Неживой. Я еле держусь. Горло саднит. Глаза режет. Пусть меня кто-нибудь прикончит. Пусть меня просто добьют и выбросят в канаву. Разломают и сожгут. Меня никто не найдет. Я никому не нужен. Рыжая воет. Протяжно и болезненно. Мне самому хочется завыть. У меня внутри все закипает, и я плачу навзрыд. Больше не могу себя обманывать. Каждую минуту. Каждый час. День изо дня. Я ничего не могу сделать. Невыносимо. Просто нестерпимо быть одному. Но на смену пожару приходит пепел. Слезы высыхают. Меня снова окутывает пустота. Собаку уже не слышно, но она все еще сидит и куда-то смотрит. Будто в ожидании того, кто никогда не придет. Я довожу дряхлые ноги до ее сутулой тени. — Прости, что назвал дебильной, — она поднимает на меня морду и фыркает. — Дебил здесь только я. Я сажусь на траву рядом с рыжей и несмело пропускаю пальцы сквозь ее влажную шерсть. Она мирно потрясывает ушами. Я всегда хотел собаку. Всегда хотел друга. Брата… — Ты кого-то ждешь? — замечаю на рыжей ошейник: он успел скрыться под слоем волос. Она кренит морду и тяжело вздыхает. Глаза у нее темные. Красивые. Пускай даже половину правого занимает бледное пятнышко. — Ты скучаешь, да? — мне кажется, рыжая понимает, о чем я говорю. Мне кажется, она меня слышит. И мне в моменте становится за нее так грустно. Я обвиваю руки вокруг собачьей шеи, прижимаюсь щекой к прохладной морде и чувствую язык на своей коже. И меня вообще не волнует, сколько штаммов и блох я в теории уже мог от нее подцепить. Мне просто хочется побыть рядом. — Я тоже, — шепчу в ее пропахшую улицами шерсть, — я тоже скучаю.

***

Вечер завелся иссиня-молочным небом. Запахло черемухой, птицы запели позднюю трель. Я заскочил в ларек по дороге и купил собаке дешевый паштет. Карманы опустели. До дома я впервые доплел не один. — Оно ведь так легко не пройдет, — я сидел под крыльцом подъезда и слушал полусонный дворовой ропот. — Так легко не отпустит. Рыжая лежала на грязном асфальте и сопела. У горок и качель носилась какая-то мелкотня, неугомонно смеялась и кричала. Соседи гремели посудой, слушали музыку, курили и сухо кашляли. А я обдирал всю кожу на своих пальцах и до зуда растирал шею. К горлу опять подступал ком. Мне как никогда хотелось, чтоб кто-то подошел и успокоил меня. Но всему миру было параллельно. Только четырехногая спутница, казалось, видела меня насквозь. Она присела рядом и уперлась мне в плечо. Боль медленно сходила на нет. Весенний ветер студил горячие щеки. — А может, стоит просто попытаться? Может, все-таки однажды станет легче? Не сегодня, не завтра и не послезавтра, но может, все-таки стоит попробовать дать себе шанс? — рыжая смотрела на меня своим бледно-карим глазом и устало хрипела. — Давай попытаемся. Мы оба. Ты сегодня ночью не будешь выть. А я… я лягу в своей комнате и попробую уснуть. Ничего такого, если не выйдет. Ты только не уходи. Пообещай, что завтра я тебя еще увижу. Я прижал рыжую к себе и погладил ее загривок. Раскрыв ладонь, я напоследок пожал ее когтистую лапу. Договорились…

***

Дома я переоделся и развесил мокрую одежду на батарею. Налил себе сока, наложил вчерашние рожки с котлетой и включил телек. Темно. Уже почти одиннадцать. Завтра мне снова рано вставать. На диване я сижу один. Иногда оборачиваюсь в сторону, словно рядом кто-то есть. Словно рядом разлегся он, напыщенно сетуя на тупость сюжета и актерскую игру. Словно он толкает меня босыми ногами в бок, испытывает мое терпение, но вскоре выбивается из сил, закрывает глаза… и уходит. Я обещал. Себе. Рыжей. Поэтому открываю дверь в пустую комнату, собираю раскладушку и иду к кладовке. Застываю у порога. Минута. Вторая. Я обещал. Просто попробовать. Хотя бы разок. Открываю кладовку и ставлю кровать рядом с люлькой. Нетронутой. Ничейной. Пустой. Хочу коснуться, но молча захлопываю дверь. Я зажигаю ночник, беру блокнот, вырываю темные листы и бросаю их в мусор. На последней, чуть мутной, но чудом уцелевшей страничке хочу что-нибудь нарисовать. Что-нибудь новое. Открываю банку с карандашами. Руки тянутся к оранжевому. Раз ножка. Потом вторая. Третья. И четвертая. Длинный хвост. Умный взгляд. И темные глаза. Напоследок смачиваю палец и оставляю белое пятнышко с правой стороны. Черная воронка становится светлее. Я иду к себе в комнату, жму выключатель и ложусь в свою постель. На улице тишина. Не слышно воя. Я так устал. Хочу спать. И не думать о завтра. И послезавтра. И после-после. Сейчас мне достаточно надеяться хотя бы на одно — что шея поутру не заболит с новой силой.