Узник

Когда Верховенский решил вернуться, туман ещё не рассеялся. Белый и густой, он стелился над мокрыми лужайками и окутывал увядающие цветы. Пахло прелой землёй, иногда вместе с ветром доносился и едкий запах дыма. Не обращая на него никакого внимания, Петр Степанович быстро шагал по присыпанной мелкой щебенкой дорожке. Удары его штиблет гулко раздавались в утренней тишине. Зачем он возвращается, Верховенский не понимал. Знал только, что возвратиться обязан, иначе, должно, тронется умом. Тут из редеющего вдалеке сада тревожно запел запозднившийся соловей. Петр Степанович было оглянулся на него, но тотчас прибавил шагу, зябко передёрнув плечами. Покинутый сад, мёртвый и тёмный, напоминал о Николае Всеволодовиче. Верховенский знал, что Ставрогин не обрадуется его возвращению. Больше того: он был уверен в этом. Да только… Да только после того, как Николай Всеволодович сказал, что он не любит Лизу, в Верховенском будто бы что-то щёлкнуло. Всё нутро его возликовало. Знал, впрочем, Пётр Степанович и то, что в эту самую минуту, вероятно, страшно обманывается. Ни в словах, ни в улыбке Ставрогина не было приглашения, которое так отчаянно пытался разглядеть Верховенский. И всё же он не мог не прийти. Неведомая, непостижимая сила гнала его в Скворечники. Когда Ставрогин был рядом, Петр Степанович задыхался от восхищения. Потому и старался удержать, как умел. Пускай шантажом, пускай унизительной рабской преданностью, которую сам не переносил носил в других, главное — оставить подле себя. Он был одержим Ставрогиным, как иные одержимы вином или игрой в карты. Однажды Верховенский даже брякнул сгоряча: — Я вас так люблю, что ненавижу порою. Застрелил бы, лишь бы вы со мной одним были. Ставрогин на это ничего не ответил. «Не понял ничего, — подумал тогда Пётр Степанович, — и славно, что не понял». А три дня тому назад как будто бы догадался. Это был поздний вечер. Верховенский по обычаю своему заглянул в Скворечники, чтобы переговорить о типографии. И вот в какое-то мгновение, казалось бы, тяготившийся разговора Николай Всеволодович вдруг поднялся и совсем близко подступил к Петру Степановичу. Рука упёрлась в стену. Верховенский, до этого тараторящий без умолку, замолчал. Он удивлённо уставился на Ставрогина, но затем снова заулыбался, дабы спрятать смущение: — Так как вам затея моя насчет Шатова и Кириллова? Вы… — а вот договорить не смог. Ставрогин наклонился ближе. Тело тотчас обдало жаром. Верховенский тяжело вздохнул. Мысленно он уже ощущал губы Ставрогина на своих губах. Как тут Николай Всеволодович громогласно расхохотался и отпрянул в сторону, словно от уродливого насекомого. Он отошёл к окуну, а окончательно растерявшийся Петр Степанович вновь затрещал что-то про типографию и листовки. Осадок после того вечера не ушел до сих пор. Даже сейчас взбегая по скользким после дождя ступеням, Пётр Степанович чувствовал, как под грудной клетью медленно растекался яд. А ещё ожидал нового удара. Ставрогин был чем-то раздосадован. Даже не раздосадован, скорее уязвлён. Веховенский понял это по взгляду. И то, что Петр Степанович решил возвратиться именно в эту самое минуту, вероятно, окончательно разгневает Ставрогина. *** — Вы на кой вернулись? — Николая Всеволодовича Верховенский застал в той же зале, в которой они три дня назад говорили о типографии. В блёклом утреннем свете она казалась иной. Какой-то бедной и как будто покинутой. — А я пришёл сообщить, что передал Лизавету Николаевну Маврикию, — тотчас заулыбался Пётр Степанович, — хотел сам в экипаже сопроводить, но она как увидела Маврикия, так к нему и бросилась. Я уж мешать не стал и ретировался потихоньку. А то, право слово, неудобно! — А мне это всё зачем? — Ставрогин бросил на Петра Степановича косой взгляд. Взяв с лакированного стола гранёную рюмку с какой-то темной, чайного цвета настойкой, он залпом осушил её, — я вам русским языком сказал завтра приходить. — Футы! Вы б меня сначала послушали, а уж потом гнали. Лизавета Николаевна всё же отправилась на тела смотреть. Хотя я и пытался препятствовать! На Маврикия тоже надежды нет. Он, как Лизавета Николаевна скажет, так и сделает… — Верховенский вдруг осёкся и внимательно вгляделся в лицо Николая Всеволодовича, — ишь ты! я-то полагал, вы разгневаетесь, а вы вон спокойный какой. — А вы меня, что же, разгневать пришли? Или снова револьвером грозить собираетесь? — Да это я так, не всерьёз. Да и что вам мой револьвер? Вы ж меня не боитесь совсем. Вы вообще никого не боитесь, даже себя самого. Я вас за это и полюбил, что в вас страха нет. Это я вас, скорее, боюсь. — Не сомневаюсь, — Ставрогин до сих пор сжимал в руке уже пустую рюмку. Меж черных широких бровей зияла тонкая морщинка. «Ждёт, когда я уйду, — догадался Верховенский, — и ненавидит за то, что торчу здесь». — Вы, видимо, чтоб я ушёл желаете? — теребя куцый, почти невидимый ус, Пётр Степанович подступил чуть ближе. — Более чем, — морщинка вытянулась и стала явственнее. Николай Всеволодович дёрнул уголком рта, — я вообще не понимаю, какого чёрта, вы припёрлись. — Ну как знаете. Верховенский развернулся и хотел было двинуться к двери, да только не смог ступить и шагу. Чувствуя, как холодеет подрагивающие запястья, Пётр Степанович, вновь подлетел к Ставрогину. — Вы же себя униженным теперь почитаете за то, что у вас с этой Лизой вышло не так, как вам хотелось, — трясясь, затараторил Верховенский, — вот чего вы так четверть часа назад на меня обозлились! Вы ж хотели, чтобы она, рыдая, к вам в колени кинулась, а она ушла. Ни кем-нибудь, а вами пренебрегла! Ставрогиным! Иваном Царевичем! Обыграла она вас! Ах, как обыграла! Вы же… — Пётр Степанович сглотнул слюну и дёрнулся в сторону — ему показалось, что Ставрогин немедленно влепит ему пощёчину, но тот даже не пошевелил рукой, — вы же унижать любите. Чтоб только себя выше почувствовать! А с этой не вышло! — А вам, что же, такое дело большое до Лизаветы Николаевны есть? — неожиданно спокойно спросил Николай Всеволодович. Отдышавшись, Верховенский покачал головой: — Мне до Тушиной дела, как вы сказать изволили, никакого нет. Мне до вас дело есть. — Что ж так? — и снова этот косой взгляд. — А вы будто не понимаете?! — Петр Степанович покраснел. Он почувствовал себя дураком, но все же продолжил, — коль вы так других в землю втаптывать любите, я к вашим услугам. Я ж перед вами унижаться готов хоть так, хоть эдак. Хотите, пощёчин мне надевайте. Хотите — ещё что. Я ж с самого начала перед вами ползаю! Оттого и застрелить вас иногда хочу. Оттого и ненавижу вас! Но люблю сильнее, чем ненавижу. Вы сами это знаете. Так чего ж вы ещё хотите, коли я и так весь ваш! Голос сорвался. Верховенский застыл, затаив дыхание. Глаза его устремились к Николаю Всеволодовичу. Так иные смотрят на образа в церкви. А вот взгляд Ставрогина, напротив, был быстрым и цепким. И Петр Степанович понял, что от него нужно. Он сам поддался навстречу. Прежде, чем все случилось, Верховенский успел заметить увядающий розовый сад в окне за спиной Ставрогина и белёсую туманную дымку, парящую над цветами. Руки сцепились на пояснице. По спине Петра Степановича пробежала горячая дрожь. На мгновение Верховенскому показалось, что Николай Всеволодович сейчас поцелует его, но тот как будто нарочно промахнулся, лишь пройдясь щекой по щеке. Петра Степановича обдало запахами коньяка и вчерашнего парфюма. Рука, меж тем, скользнула вверх. Ставрогин надавил на плечо Верховенского. Затем на макушку, и Петр Степанович покорно опустился на колени. — Иван-царевич мой, — прошептал он, наспех растягивая брюки Николая Всеволодовича. Пальцы дрожали. Краснея и почти задыхаясь от волнения, Верховенский завозился с застёжкой. — А то что у окна стоим?.. — запоздало сообразил Петр Степанович, но взглянув на Ставрогина, больше не задавал вопросов. Ладонь сильнее надавила на макушку. Верховенский втянул носом воздух. Он закрыл глаза, а когда поднял их, вновь встретился со взглядом Ставрогина. Тот смотрел на Верховенского со снисходительной и оттого ещё больше заметной брезгливостью. Будто бы на сифилитика или больного оспой. Верховенский склонил голову ниже. Паркетный шов больно впился ему в колени. До этого Петр Степанович только однажды был с мужчиной. Да и то лишь интереса ради. В то время он уже был поражён Ставрогиным. И об опыте своём поначалу страстно желал ему рассказать, но в самую последнюю минуту отчего-то сконфузился. Сейчас же Верховенский старался из-за всех сил. Сердце его колотилось, а перед глазами до сих пор стоял полный презрения взгляд Ставрогина. Холодный, отстранённым. Так глядят на идущий на убой скот, а не на людей. Наконец, послышалось сбивчивое дыхание Николая Всеволодовича. Ставрогин с силой вцепился в волосы Верховенского и несколько раз потянул на себя. Чтобы не упасть, Петру Степановичу пришлось схватится за подоконник. И вот, запрокинув подбородок, Николай Всеволодович тихо застонал. Этого, однако, Верховенский видеть не мог. Медленно разжались пальцы. Оттерев рот ладонью, Пётр Степанович поднял голову. Он всё ещё стоял на коленях и молча, с замершим восхищением смотрел на Ставрогина. — Вы так глядите влюблённо, что аж противно, — поспешно застёгивая брюки, бросил Николай Всеволодович. — Вон оно как? — Верховенский всё-таки поднялся. У него до сих пор подрагивали кончики пальцев. Дрожали и уголки губ. Улыбка, нервная, вымученная, сама появилась на лице: — А чего же мне не глядеть на вас? Вы ведь на меня тоже мельком всё поглядывали. Я заметил! — тут Пётр Степанович даже усмехнулся, — должно быть, в первый раз не хотели, чтоб я рта закрывал. Правда, Ставрогин? А-а, молчите! Наверное мерзость какую-нибудь сказать думаете. Да так, чтоб побольнее. Чтоб я потом сам к вам червём приполз. Знаете же, что приползу! Вы вот и близко не подпускаете, но и совсем отпускать не хотите. — Так разве же вы уйдете, коли я отпущу? — Ставрогин обернулся, — а я бы и рад был, чтобы вы ушли. А то прибегаете по два раза на дню, по полу ползаете, револьвером машете. Вы же, надеюсь, не надумали себе ничего? — тут он повторил усмешку Петра Степановича, — а ежели собирались меня любовью вашей впечатлить, то так и знайте: не впечатлили. — Да куда ж мне убогому, куда ж шуту гороховому? — улыбка Верховенского стала слаще. Петр Степанович прищурился, — мне же это, считай, за почесть — перед вами ползать и вам, моя лучшая половина, служить. Хотя бы таким образом служить, коли вам заблагорассудится. Я ваш узник на веки вечные. А теперь, чтобы дальше вас не смущать и не злить своим присутствием, я уйду. Видите, как я вам теперь предан? Даже навязываться не стал. Ставрогин промолчал. Он снова взял с лакированного стола графин и налил себе настойки. Верховенский вышел из залы. Уходя, он успел оглянуться и в последний раз увидеть Николая Всеволодовича. Тот оправлял выбившуюся рубашку. Вслед Верховенскому он не обернулся. Дверь захлопнулась, Петр Степанович остался один в темноте.