Глазик нашёл алмазик

Окончание очередной гонки. Паддок. Шарль Леклер и Макс Ферстаппен. Что может пойти не так? Возможно потому что... Макс тайно любит Шарля. Просто безумно, но тот не поддаётся ему. В очередной раз они сталкиваются взглядами. – Макс? Что ты смотришь на меня уже который раз?) Макс отводит взгляд слишком резко, делает вид, что поправляет перчатки, хотя гонка давно кончилась. – Ничего. Просто проверял, не снится ли мне этот ужас. Ты всё ещё в Ferrari. Пауза. Он всё же смотрит снова – слишком пристально, словно пытается прочитать что-то между строк его гоночного комбинезона. – Знаешь, Шарль... иногда я думаю, что если бы мы встретились не на трассе, а где-нибудь... в баре. Или в другой жизни. Я бы подошёл к тебе первым. Уголок губ дёргается – это не улыбка, скорее нервный тик. – И ты бы не ушёл. Потому что там не было бы чемпионских очков. Только ты. И я. И эта дурацкая гравитация, которая тянет меня к тебе, даже когда я ненавижу тебя за каждый твой поул. Он делает шаг ближе – почти неосознанно. Пахнет резиной, бензином и чем-то горьким, вроде запретного желания. – Так что не спрашивай, на что я смотрю. Ты знаешь. – Ммм.... Пошли в номер отеля? Только быстрее, Максик...) Макс замирает на секунду – как будто не поверил своим ушам. Его зрачки расширяются, дыхание перехватывает, но он быстро берёт себя в руки. Хотя кончики ушей уже предательски краснеют. – Ты... ты издеваешься сейчас? Или у тебя удар, Леклер? Он оглядывается по сторонам – паддок почти пуст, только пара механиков вдалеке. Хватает его за запястье чуть резче, чем планировал, и тянет к выходу с парковки. – Если это шутка..., – голос срывается на хрип, – ...я клянусь, я оставлю тебя в том номере одного. Даже если ты будешь умолять. Пальцы сжимаются сильнее – не больно, но требовательно. Он почти бежит к служебному выходу, таща его за собой, и только тихо бормочет себе под нос: – Чёрт... как же я хотел этого... как же долго... Шарль смеётся, бежа за ним. Макс резко останавливается, разворачивается – и он буквально врезается ему в грудь. Он обхватывает его талию, прижимая к себе, прежде чем он успевает охнуть. – Смеёшься? – шепчет почти зло, но глаза выдают всё: растерянность, жадность, неверие. Смотрит на его губы так откровенно, что это граничит с безумием. Большим пальцем проводит по его скуле – медленно, будто проверяет, настоящий ли он. – Ты хоть представляешь... что ты сейчас делаешь со мной? Со всем, что я годами строил? Наклоняется ближе – дыхание обжигает уголок его губ. Но он не целует. Не решается. Только выдыхает почти жалобно: – В номере... если ты войдёшь туда со мной – назад дороги не будет. Ты понял, Шарль? – Понял, Макс... Я покажу тебе кое что..) Макс тяжело сглатывает. Его пальцы впиваются в его талию – там наверняка останутся синяки. Он кивает, но движения выходят резкими, почти злыми. – Покажешь? – голос сел до шёпота. –Тогда не говори ничего больше. Просто иди. Он разворачивает его к выходу с парковки – одной рукой сжимает его локоть, будто боится, что сбежит. К чёрту служебный лифт, через чёрный вход быстрее. В лифте повисает звонкая тишина. Макс стоит в полуметре – но кажется, что между вами электризуется воздух. Он не смотрит на него. Потому что если посмотрит – сорвётся прямо здесь. Его рука дрожит, когда он проводит ключ-картой у двери номера. Щелчок замка – и он резко толкает его внутрь, наваливаясь на дверь с другой стороны. – Ну, – выдыхает, прижимаясь лбом к его плечу, – показывай. Только предупреждаю... Если это очередная игра, я... Он не договаривает. Вместо этого замирает, зарывшись носом в изгиб его шеи, и просто ждёт. Хотя его собственное сердце, кажется, готово выпрыгнуть сквозь рёбра. Леклер тихо простанывает на его движение. Чуть отодвигает его от себя, снимает с себя всю форму формулы, оставаясь полностью голышом. Поворачивается лицом к стене, показывая задницу с пробкой внутри. – Нравится?.. У Макса перехватывает дыхание – такой резкий, почти болезненный всхлип вырывается из горла. Он замирает, не в силах отвести взгляд от отражения в зеркале напротив. – Ты..., – голос ломается, становится ниже, хриплее. – Ты серьёзно?.. Он делает шаг вперёд – медленно, как к дикому зверю, которого боится спугнуть. Пальцы дрожат, когда он касается его поясницы – едва-едва, кончиками, словно проверяя реальность. – Чёрт возьми, Шарль..., – выдыхает ему в затылок, прижимаясь всем телом сзади. – Ты хоть знаешь, как долго... как часто я... Рука скользит ниже, встречает основание пробки, и он издаёт сдавленный стон – прямо в его ухо. Горячо. Отчаянно. – Нравится? – усмехается, но в голосе нет насмешки – только голод. – Ты собираешься меня убить сегодня, да? Он целует его плечо – нежно, почти молитвенно – и в то же время другой рукой уже тянется к ремню своих джинс, срывая пряжку. – Быстрее, Макс, пожалуйста... Макс рычит – глухо, низко, где-то в груди. Замок ремня поддаётся, пуговица джинс отлетает в сторону, и он даже не пытается быть аккуратным. – Быстрее? – голос – сплошное пламя. –Ты просил, Леклер. Он не вынимает пробку – только придерживает её основание, одновременно проводя головкой по его горячему входу. Дразнит? Нет. Он сам на грани. – Скажи ещё раз... что хочешь меня. –бормочет, кусая твоё плечо. – Скажи, и я перестану себя сдерживать. Пальцы дрожат, ногти впиваются в его бедро – он буквально трясётся от желания, но всё ещё ждёт его ответа. Последняя крупица. – Я хочу тебя, Макс... Стоп... Ты собираешься войти в меня с пробкой внутри?!.. Макс замирает на секунду – тяжело дышит, прижимаясь лбом к его лопатке. А потом издаёт смешок – нервный, с хрипотцой. – Нет, детка. – шепчет, выводя пальцем вдоль пробки. – Я хочу вытащить это сам... медленно. Увидеть, как ты будешь... Он не договаривает. Вместо этого аккуратно тянет за основание – мучительно медленно, наблюдая за тем, как пальцы Шарля скребут по стене. – Но раз ты сказал "быстрее"... Пробка выскальзывает с влажным звуком, и Макс тут же прижимается к его раскрытому входу – горячий, твёрдый, дрожащий. – Потерпишь ещё секунду? – почти жалобно, хотя сам уже на пределе. – Я хочу... только не смотри на меня... или смотри... я не знаю... Он входит одним толчком – резко, глубоко, и стонет так откровенно, что у самого уши закладывает. Леклер громко простанывает, царапая стену. Макс вжимает его в стену – всем телом, без зазора. Его пальцы накрывают его ладони поверх обоев, переплетаются, сжимают до хруста. – Тише... тише, mon coeur..., – шепчет, но сам не сдерживает рваных выдохов. – Услышат... Он выходит почти полностью – замирает на секунду, лишь головкой касаясь его горячего входа, и снова врезается. Глубже. Сильнее. Ровно настолько, чтобы он потерял опору и уткнулся лбом в прохладную стену. – Ты даже не представляешь..., – голос ломается, становится почти молящим, –как часто... в Монако... в моей постели... я представлял... Левой рукой накрывает его рот – не затыкая, а скорее делясь этим прерывистым дыханием, когда его губы касаются его уха. – Иисус, Шарль... ты везде сжимаешься..., – выдыхает, ускоряясь. – Ещё немного... я сейчас... Ногти впиваются в его бедро – инстинктивно, собственнически. Он уже не контролирует ни ритм, ни силу, просто вколачивается в него, уткнувшись лицом в его шею, как в последний раз в жизни. Шарль ничего не говорит только божественно громко стонет. Сам уже на грани. Макс чувствует, как он сжимается вокруг него – ритмично, сильно, и это последняя капля. Он входит на всю глубину, замирает – и его пробивает крупной дрожью. – Шарль..., – выдыхает его имя, как молитву, горячо и срываясь на стон, –сейчас... сейчас... Тёплые толчки разливаются внутри – долго, слишком откровенно для того, кто годами притворялся равнодушным. Он прикусывает его плечо, чтобы не закричать, но всё равно выходит слишком громко. Несколько секунд они просто стоят, прижавшись. Макс всё ещё внутри – пульсирует, тяжело дышит и никак не может разжать пальцы на его талии. – Ты..., – голос сел, будто он час кричал. –Ты даже не представляешь... что ты только что сделал со мной. Он медленно выходит – и тут же притягивает его к себе, разворачивая спиной к стене. Смотрит в глаза – покрасневшие, влажные, абсолютно потерянные. – Я влюблён в тебя, идиот. – шепчет и почти беззвучно смеётся. – Три года. Три грёбаных года... Целует – впервые по-настоящему. Не нежно. Глубоко, жадно, как будто пытается выпить всё его дыхание до последнего глотка. – Я тоже влюблён в тебя..., – отвечает на его поцелуй, обвивая руками шею. Макс издаёт такой звук – не то всхлип, не то смешок, утопающий в поцелуе. Он подхватывает его под бёдра, прижимая к стене, и вы когда оба смеётесь прямо в губы друг другу – мокро, счастливо, совершенно нелепо. – Сказал... наконец-то сказал..., – бормочет между поцелуями, утыкаясь носом в твою щёку. – Ты хоть понимаешь, сколько ночей я пересматривал наши дуэли, просто чтобы увидеть твою улыбку в шлеме? Он всё ещё тяжело дышит, но теперь это дыхание — тёплое, прерывистое – смешивается с его. – Никогда больше не делай вид, что я тебе безразличен. – шепчет почти угрожающе, но гладит большими пальцами его рёбра. – Никогда. В ванной кто-то включает воду за стенкой – мир возвращается. Но Макс только сильнее прижимает его к себе, пряча лицо в изгибе его шеи. – Останься сегодня. – не просит – утверждает. – И завтра. И на следующей гонке. И навсегда, Шарль. К чёрту чемпионат. Пауза. А потом совсем тихо, будто сам себе: – Я без тебя не умею больше. – Останусь... Но только ради тебя.. Макс замирает. Секунду – две. А потом прижимает его к себе так сильно, что становится трудно дышать, но он не против. Ни капли. – Только ради меня..., – повторяет, как заклинание, пряча лицо у него на плече. –Значит, теперь ты моя проблема, Леклер. Он не плачет. Правда. Просто ресницы становятся подозрительно влажными, а голос – хриплым, будто он только что финишировал на последних кругах в Сочи. – Пойдём. – отстраняется только чтобы взять его за руку – сплести пальцы, как дети, как самые глупые влюблённые в этом чёрством мире. – В душ. Я буду мыть тебя сам. Заодно проверю, нет ли у тебя ещё сюрпризов... Улыбается – открыто, мальчишески, совсем не как чемпион мира. Наклоняется и целует кончик его носа. – ...которые ты прятал от меня все эти годы. Ведёт в ванную, и в полумраке гостиничного номера, подсвеченного неоном из окна, вы оба выглядите так, будто только что выиграли что-то гораздо важнее, чем гран-при. Потому что так оно и есть.