Цена игры

Чан ненавидит этот запах. Табак, алкоголь, чьи-то гнилостные духи — всё это смешивается в одно душащее облако, которое тяжестью оседает в лёгких. В первые секунды он машинально зажимает нос, но дышать всё равно нечем — запах оседает на корне языка. Часы на руке вибрируют десять раз. На ближайший час он подписал себе договор на добровольную пытку.  Тяжёлый ботинок переступает порог дорогого здания с дешёвыми нравами. На короткую секунду ему кажется, что с десяток глаз вдруг устремили взор прямо в центр его груди. Или, может, в голову — туда, где мысли. Бан Чан — известный в кругах высокой культуры пианист — всегда предпочитал тишину и ненавидел грязь. Сейчас он брезгливо морщится от одной лишь мысли, что здесь, скорее всего, всё в едких разводах, которые не вывести даже кислотой. Гниль, наверное, давно въелась в стены. И в души тоже. — Господин Бан? — Раздумья прерывает чьё-то неуверенное обращение. Чан на мгновение содрогается. За внешним шумом он не услышал шагов. — Вы пришли раньше, чем планировалось. Позвольте проводить Вас в гримёрную комнату.  Вообще-то, Чан пришёл точно ко времени, просто здесь оно какое-то искажённое. Тем не менее, вместо ответа он коротко кивает головой. Работник заведения, подцепив гвоздь программы за край чёрного пальто, повёл его к нужной двери. Захотелось вырвать руку, но вместо этого он сдавил челюсть до скрипа — ненавидит, когда к нему прикасались. Особенно незнакомцы.  Приходится с разочарованием признаться себе в том, что первые несколько секунд ходьбы по незнакомой территории действительно даются с трудом. Может, с концентрации сбивает и сама ситуация. Он выступит в заведении с псевдо-интеллектуалами, которые пытаются компенсировать скудность культурного развития дорогими костюмами. Ему придётся больше часа находиться в стенах, которые слышали и видели слишком много. По крайней мере, так Чану кажется. У этих стен точно есть глаза, и они своими мерзкими зрачками среди паутины лопнувших капилляров следят за каждым шагом. Возможно, улавливают каждый вздох и неровное движение кадыка. Пару таких голубых глаз он видел во снах в детстве. Не знал, чьи они, но просыпался с криком.  Тревога приходит, когда от внешнего шума отрывает тяжело закрывшаяся дверь гримёрки.  Давление, кажется, идёт прямо на череп со всех сторон, но сейчас нужно подготовиться к выступлению. Даже если Чан сыграет половину нот неверно, в этом заведении мало кто поймёт. Только вот он сам от одной мысли о теоретической ошибке содрогается в злости. Его талант слишком высок для оплошности.  Наощупь поправляя шёлковый костюм и приглаживая волосы, он готовится растопить чёрствые души. В памяти рваными ошмётками мелькают размытые картинки. Неразличимые. Словно взятые из прошлой жизни, запечатанной в старой фотоплёнке. Фотографии выцветают со временем. Память, оказывается, тоже.  Чан поправляет повязку на глазах в попытке справиться с фантомной болью. Как-то внезапно захотелось вспомнить лицо того, с кем он подписывал контракт, но в сознании не осталось ничего. Только пульсация в глазницах и запах серы. Или ему кажется? Стоило ли оно того?  С каждым годом ответ на этот вопрос становится всё менее очевидным и более болезненным. Он звучит в голове чужим голосом.  Сердце неприятно жмется в такт пульсирующей головной боли. Чан уже давно забыл лицо. Все лица. Своё — в том числе. Он пытался вернуться в ту ночь. Правда, пытался, сотни раз. Договор. Кровь. Голос. Всё это должно быть, но оно распадается, и это пугает больше смерти. Страшнее гибели только жизнь вне рассудка.  Стук в дверь отвлекает от угнетающей памяти и её отсутствия. Пришло его время сиять.  Наигранный хохот и звон посуды стихают в унисон. В зрительном зале наступает тишина, когда на сцену выходит артист. Идеальная улыбка ослепляет, но не уходит выше скул. Шёлковый костюм переливает на себе волны бледного света — над сценой специальные софиты. Чёрная лента на глазах в миг сбивает с толку, пока название номера не объявляют полностью. «Ослеплённый маэстро». Звучит до колкого пафосно. Не его прихоть — так решил организатор, и сам 'маэстро' сжимал кулаки в отвращении. Словно его выставили экспонатом в цирке уродов.  Среди толпы ползёт шёпот, который Чан не может различить. Или не хочет.  Все вопросы растворяются сами с собой, когда ловкие пальцы касаются клавиш. В этот же момент Чан чувствует, как руки горят огнём с такой силой, словно под каждый ноготь вонзилась игла. Привык давно, но каждый раз — как первый. Он заплатил высокую цену за возможность играть. Глаза — лишь малая её часть.  Музыка заполоняет собой весь зал. В голове Чана всё ещё рвутся кадры фотоплёнки, собираясь в жуткие сюжеты. Никто из зрителей не смеет пошевелиться. Чан не видит, но чувствует. Впрочем, он давно не может представить живые движения. Не те, что он пытается обрисовать в мыслях — они получаются дёрганые или ломаные, — а настоящие. Тишина в зале кажется слишком правильной — неискренней. Чан чувствует, как ломит шею, будто кто-то незаметно обматывает вокруг неё канат.  Известность и богатство. Как считают многие, — это лучшее, что может произойти с человеком разом. Отчасти они правы, но бесплатный сыр, как повелось, — прямой путь в мышеловку. Чан эту сказку знал, но никто не предупредил, что мышеловка не захлопывается сразу. Сначала ты заходишь сам, ставишь стул и остаешься там жить. Однажды он совершил откровенную глупость под давлением отчаяния, и сегодня ему придётся отдать полную стоимость.  Взгляд тех самых бледно-голубых глаз ощущается на собственном теле лёгким прикосновением холода к рёбрам. Он прожигает саднящую дыру где-то в боку, норовя добраться до самого сердца. Глядишь, и своей остротой проткнёт левое предсердие. Хочется закричать, как раньше.  Меж переполненных людьми рядов прячется нечто, что незаметно высасывает из окружающих жизненные силы. Предпоследний аккорд пронзает всех незавершённостью, оглушая зал. Чан позволяет себе оставить произведение без разрешения. Он чувствует, что может доиграть, но не хочет. Впервые за десять лет отказывается подчиняться музыке. Пальцы замирают в сантиметре от клавиш, от неотзвучавшей точки предложения.  Чан резко поднимается с места со скрываемой злостью, задевает крышку инструмента и плевать хочет на то, что она захлопывается, едва ли не придавив пальцы. Давление воздуха ощутилось в жалком миллиметре от ногтей, прежде чем прогремел удар. Первым спохватывается мужчина, резко поднимаясь с места и громко аплодируя. К нему подключаются посетители и пара работников. Восторг хлещет из каждого рта, озаряя громкими похвалами. Чан знает, что большая часть здесь делает это для вида, но заставляет себя улыбнуться и, поклонившись, разворачивается к кулисам. Мысленно отсчитывает шаги, вспоминая пространство вокруг. Скоро об этом забудут, возвращаясь к разговорам и играм, чтобы вновь залить рассудок алкоголем. И пусть выступление молодого музыканта стоило больше всех напитков этого заведения, для здешних гостей оно было не больше, чем попыткой хоть кончиками пальцев коснуться мира высокой культуры. Чану сейчас совсем не до этого.  Саднящая боль не утихает. Держится дольше обычного, словно кто-то специально давит на руки. Хочется прижаться запястьями к телу, словно это возымеет хоть какой-то положительный эффект. Он не хочет возвращаться в гримёрку, но куда ещё? На улицу к людям, которые увидят его растерянность? В зал к фальшивым овациям? Остаётся только эта комната. Или кажется, что остаётся. Чан ведётся на очередную ловушку.  Вокруг шумно: микс запахов из контрабандного спирта, чьих-то слишком сладких духов и разных сигарет заставляет голову кружиться, а рвотные позывы подступать к дёргающемуся кадыку. Хочется выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, но даже там не сбежать от этого ада на земле. Только вот ад — совсем не то описание, которое следовало бы подобрать Кристоферу. Кажется, именно эта форма имени была в контракте. Озарение памяти. Настоящее адское пламя подстерегает его, как оказалось, за первым же поворотом к нужной двери. Незаметно идёт по пятам и дышит в затылок. Холод скользит по позвоночнику, хотя за секунду до этого Чану было невыносимо душно.  Специально отведённая для артистов комната встречает возможностью вдохнуть. Воздух относительно чист. Чан проходит вглубь, внимательно вслушиваясь в каждый звук. Кромешная тишина отражает в себе лишь стук собственных ботинок, но его не покидает ощущение чужого присутствия. С каждым проходящим мгновением страх нарастает, а Чан слишком внезапно осознаёт, с какой силой сжимает ткань собственного пиджака.  Тут кто-то есть. Он не один.  Всё это время глаза и уши были не у стен. Ощущение пристального взгляда со стороны не было игрой фантазии. Каждое, даже крошечное изменение подводило и готовило к этому моменту.  Моменту, которого стоила вся прошедшая жизнь. Горячее дыхание опаляет чувствительную шею, и мурашки скользят по внутренней стороне рёбер, подходя к животу тянущей пустотой. Его опасения оправдались. Сердце пропустило удар.  — Ты был просто восхитителен, — слышится уже где-то со стороны, когда чужое дыхание плавно обходит по часовой, останавливаясь напротив. Кристофер нервно сглатывает и пытается вслушиваться в каждый шорох, но шаги Дьявола неуловимы.  — Всё это время ты.. был здесь?  — А ты этого не почувствовал?  Конечно же, почувствовал. С самого первого шага за порог этого заведения. Тяжестью в лёгких оседал не запах табачного дыма, а аура присутствия адского порождения. С толку сбивал не шум, а юноша, черты лица которого наконец-то прорисовались в памяти чётче всех прочих образов за последние десять лет. Ещё тогда Кристофер был околдован. Возможно, краем здравого рассудка он понимал, что всё это обернётся мучениями. Возможно, даже был готов отказаться от сделки, но… сверкающий прищур пронзил в самую душу, вырывая её кусок прямо из груди. Уже в тот момент не было пути обратно.  — Я приходил на каждое твоё выступление, — голос звучит почти ласково. Сущность наворачивает петли вокруг растерянного человека. Выдержав секундную паузу, продолжает свою сладостную речь, — смотрел за каждым движением твоих рук, — останавливается вновь сзади, едва касаясь кончиками пальцев шеи, — улавливал каждый вздох, — тянется дальше, проходя ладонью по сонной артерии, — читал каждую мысль, — усмехается и мягко, явно играя, сжимает чужое горло. Слышит предательски сорвавшийся вздох и довольно постукивает указательным пальцем по пульсирующей венке, точно хочет вонзиться в неё зубами.  — Ты всегда был рядом, — наконец догадывается. Голос тихо ломается на последнем слоге. — У тебя нет других должников? — Конечно есть. Вас тысячи. — Голос становится вязким и двоится в ушах. — Просто ты единственный, кого жаль.  — Полагаю, что это худшая моя особенность. — Кристофер на удивление спокоен. Лицо лишь мимолётно трогает улыбка. Горькая. До сих пор окольцовывающие длинные пальцы терзают мысли.  — Был ли ты счастлив хоть раз? — Дьявол мурчит на грани слышимости, и звук этот не исходит с одной стороны. Он везде. В каждом углу комнаты — отдельное слово, хотя рука все ещё давит. Наигранно-жалостливый вздох доносится уже внутри головы. И тут Кристофер задумался. За всё то время, что он провёл за постоянной игрой, он не отвлекался ни на что. Десять лет своей жизни потратил на совершенствование уже превосходных навыков, словно боялся, что вселенная вновь попытается отнять их диагнозом. Не обращал внимания на девушек, игнорировал животных на улицах, не тратил времени на развлечения, которые необходимы человеку. Осознание, что он и вправду потерял свободу, бьёт в солнечное сплетение. Виртуоз, управляемый слепой потребностью доказать себе, что это было не зря. Человек, забывший смех родной матери и три года назад пропустивший её похороны из-за концерта. Доставило ему это радость хоть раз? Нет.  Больно. Не рукам или голове. Самому нутру.  — Помнишь, что сказал тогда? — отголоски начинают наслаиваться друг на друга. Понять, звучат они со стороны Дьявола или являются собственной мыслью, невозможно.  Кристоферу хочется зажать уши и прижать голову к согнутым коленям. Он молчит. Потому что помнит. «Я отдам всё. Даже глаза. Только исцели мне руки».  В девятнадцать ему сказали, что дистония не лечится. Что он больше никогда не сыграет Шопена. В ту ночь он был готов отдать не только глаза.  — Глупость, — продолжает Дьявол, словно прочитал мысли. Прижимается полной ладонью к горячей коже. — Но ты был молод и так хотел играть… — Тошнота смешалась со стыдом. — И ведь играешь. Превосходно.  Кристофер всё ещё молчит. Фотоплёнка в голове слишком не вовремя оживает. Он слышит смех младшей сестры, которая несёт на руках их ещё совсем маленького младшего брата. Не видел этих двоих уже.. не может даже вспомнить. В другом отрывке Феликс — его лучший друг — бегает вместе с его собакой. Она умерла две недели назад от старости. В тот день Кристофер не почувствовал ничего, а уже через минуту думал о предстоящем мероприятии. Синяя или чёрная бабочка.  Наверно, он умер задолго до своей собаки и матери.  — Ты истекал кровью на коленях, когда я забирал твои глаза. — Голос вдруг показался слишком приземлённым и человеческим, звучащим с такой скукой, словно речь шла о погоде. — И сказал тогда: «игра стоит того».  Пауза повисает в воздухе. Дьявол ослабляет хватку:  — Теперь ответь. Правда стоит?  Впервые в жизни Кристофер почувствовал, как горло сжимается спазмом, а губы — плотной нитью. Грудную клетку сдавило. Он не смог ответить, потому что в голове вдруг чётко промелькнула его собственная фотография с выпускного. Там он улыбался с ямочками на щеках и обнимал за плечи такого же светящегося Джисона. Того самого парня, который звонил ему около десяти раз, и десятый стал последним, потому что он не дождался ответа и прыгнул с моста. Кристофер в тот день честно хотел взять трубку, но отвлёкся на.. он уже и не помнил.  «Нет, — подумал Кристофер впервые за десять лет. — Не стоило». — Осознал. — Широко улыбается Дьявол, и Кристоферу кажется, что он видит эту улыбку под веками мутным пятном. — Жаль, что слишком поздно.  — И что будет теперь?  — То, что ты заслужил. И то, чего можно было избежать.  Тяжесть безысходности и чёткое осознание упущенной возможности всё предотвратить. В голове пронеслась фотография, где Чан, будучи ещё подростком, играет на расстроенном инструменте в музыкальном классе своей школы. Ни боли, ни фальшивой улыбки, ни удлинённой тени под ногами. Когда-то он был жив.  Дьявол тянет время, будто сам не хочет заполучить ещё одну душонку себе в коллекцию и окончательно собрать пазл, начатый ещё три тысячи шестьсот пятьдесят два дня назад. Обходит медленно, беззвучно. С каждым мгновением сердцебиение становится всё спокойнее.  — Встретимся в аду, Хёнджин? — напоследок проговаривает Кристофер смиренно.  «Откуда он знает это имя?» — мысль не задерживается в голове Хёнджина надолго.  Он останавливается почти впритык к Кристоферу, до сих пор удерживая свою руку на его горле. Чувствуя, как кадык нервно дёргается под ладонью, уже для себя толкует — всё-таки, жертва боится. Впервые это не приносит ему такого садистского удовольствия.  Сокращая дистанцию между лицами, превращая два дыхания в одно, Хёнджин уже на грани шёпота проговаривает «обязательно» и касается своими губами чужих. Ненавязчиво, но окончательно отнимает каждую мысль, высасывая их из сознания также, как душу из тела. Если бы Хёнджин сказал, что все души забирает через поцелуй — соврал бы настолько очевидно, что не поверил бы даже низший демон. Он никогда не целовал перед смертью, но.. сегодня ему хотелось коснуться. Слабость. Глупая, ненужная, абсолютно человеческая слабость. Он позволит её себе в первый и последний раз.  Кристофер не сопротивляется. Только на миг хватает Хёнджина за запястье, чтобы убедиться, что всё это реально. И отпускает вновь. Это, пожалуй, самое страшное. Ему больше не за что держаться.  В последний миг, когда лёгкие заполняет холод, а Хёнджин снимает с его глаз повязку, он даже благодарен. Хотя бы за то, что впервые за десять лет увидел свет перед тем, как погасло всё.  Даже если последним, что он увидел, стала пара бледно-голубых глаз, которые он помнил ещё с детства.