Между выстрелами

Его сразу же ошеломило его лицо. Вообще-то, Фредерик, кажется, разучился смотреть на лица. Триста человек, застреленных с колокольни, — и ни одного лица. Они были далеко, просто крошечные муравьи на скатерти пространства, и он снимал их одного за другим, и каждый раз думал просто короткое «попал». Даже когда Геббельс жал ему руку своей потной ладонью — кажется, и тогда он не смотрел в его лицо. Тот наверняка подумал, что это от смущения, он привык к чужому страху, к тому, что не каждый готов сталкиваться с ним взглядом. Но на деле Фредерик просто разучился со временем это делать. И тут — эта женщина, читающая книгу за стойкой. С безразличным, усталым видом без признаков женского кокетства. Как будто он был просто очередным человеком, спросившим у нее сегодня билет. И, кажется, было еще что-то в ее виде, но он — пока еще — не сумел этого раскусить. Если бы только он умел чуть лучше читать чужие лица. Впрочем, у него было оправдание. Ведь никто, абсолютно никто не сумел ее раскусить.

---

Она называла себя Эммануэль Мимьё. И она тоже уже очень давно не различала человеческих лиц. По крайней мере, не у тех, кто носил немецкую армейскую форму. Вместо них она видела дым. Дым от выстрелов на ферме, после того как человек по имени Ганс Ланда допил молоко, закончил свой монолог про крыс и приступил к финальному действию. Дым, в клубах которого она чудом сбежала, оставшись жива. И — дым, в который она собиралась обратить собственный кинотеатр. Дым и пепел. И много, много огня. И каждое слово, сказанное ей Цоллером, было всего лишь очередной охапкой хвороста в этот будущий костер. Он говорил о фильме, и призрачные еще клубы дыма ширились над их головами. Он говорил о фильме, и Шошанне, которая называла себя Эммануэль Мимьё, было все труднее держать лицо, чтобы не выдать свою гадливость. Фредерик краснел и смущался от собственной славы. Шошанна скрипела зубами и терпела из последних сил. И только изредка, когда он замолкал, что-то мимолетно цепляло её в его лице. Если бы только они встретились в другое время. Если бы только он не был тем, как был. Если бы только он убил на триста человек меньше. Если бы только у него был выбор: убивать или нет. У нее, во всяком случае, уже не было выбора. Она собиралась убивать. В кинотеатре все было готово. Бобины с нитратной пленкой. Вмонтированные в финал фильма кадры с её лицом и голосом. Маленький револьвер в проекционной будке — на всякий случай, ведь в нее едва ли кто-то войдет. Однако же он зашел. Она узнала его еще по шагам на лестнице — просто не могла поверить. Это было чертовски некстати. Странно взвинченный, почти больной, как если бы ему было неприятно смотреть на самого себя на экране — на то, как он убивает триста человек с высоты колокольни. Он что-то говорил ей, но Шошанна думала только о том, как сильно, как чертовски катастрофично тот ошибся в ней. Разве может снайпер быть настолько слеп? Это какая-то дурная ирония. Вместо того, чтобы, наконец увидеть, он выбрал нелепые, несбыточные грезы, ничего не зная о том, что уже мертв. — Вернись в зал, — сказала она. Он не вернулся и вместо этого начал быстро, путано говорить о том, что между ними что-то есть, что он чувствует это, что ему не могло просто показаться… хотя ему, безусловно, показалось. Он подошел слишком близко, и от него несло дешевым армейским одеколоном. Когда он повернулся, чтобы запереть дверь — бог знает, о чем он думал, запирая дверь — Шошанна выстрелила ему в спину три раза. Это было не так, как она представляла, но она заставила себя подумать: это был первый, и триста еще внизу, нужно закончить начатое. Она не простит себе, если не закончит. А потом он застонал, и это было неожиданно: она была уверена, что тот точно мертв. Должен был быть мертв. Она сказала себе, что просто хотела убедиться, что он действительно умирает. Именно поэтому она опустилась рядом на колени и прикоснулась к его плечу. Конечно же, только ради этого. Он был тяжелый и еще теплый, и под ним была кровь, много крови, и он стонал, как маленький ребенок. По меркам мирного времени он, наверное, и был еще ребенком. Ребенком, застрелившим триста человек, потому что ему так приказали. Уж лучше бы он сгорел вместе с остальными в кинозале, чем так — его смерть получила вдруг мальчишеское лицо. Лицо, которое Шошанна, кажется, впервые разглядела за все короткое время их знакомства. Веки на этом лице дрогнули, и так было еще хуже; если Фредерик был до сих пор жив, значит, ей придется убить его второй раз. Или же наблюдать за тем, как полученные раны все-таки добьют его сами. Не слишком значительное различие. И, как назло, она почему-то начала думать о его прошлом, о том, кем он был, прежде чем взобрался на колокольню, с которой принялся стрелять. Она, конечно же, не простила его. Но, кажется, только в эту минуту она признала его человеческое начало. Общее с ней и со всеми. И это стало ее самой большой ошибкой. Потому что когда она наклонилась к нему еще немного ниже, он открыл глаза и выстрелил. Пистолет был внизу, у его бедра, и она не заметила его, потому что впервые за все это время смотрела ему в лицо. На мальчика, который выбрал себе неудачный путь — и даже влюбился неудачно, в ту, которая ненавидела его еще до того, как встретила. Это погубило его, а ее — неожиданное мгновение слабости, попытка наконец-то разглядеть человека. Чуть позже вспыхнули нитратные катушки. Их было почти так же много, как людей, застреленных Фредериком с колокольни. Запертые в ложе офицеры превратились в огненные рты, с экрана смеялось лицо Шошанны, но к будке пламя подбиралось медленно, почти нехотя, будто зная, что к ним двоим можно больше не торопиться.