anew

      Падающая над Саут-Даунс звезда не была первой. Энтони мог бы сказать что это — очередная научно-доказанная вещь, стоящая, однако, его внимания, ведь Аса, его нежный и добрый Аса, завороженно загадывает желание. Всё это безумно походило скорее на ритуал, чем на действительное и непреодолимое чувство мечтаний. У них был дом. По современным меркам совсем небольшой, но достаточно уютный. Астрофизик, благодаря окружающей их природе, мог бесконечно рассматривать небо, вселенные и планеты, пока его муж расслабленно сидел за чашкой какао, читая любимую книгу. Все, в целом, шло своим чередом.        — Нам стоит разобрать твои книги. Ты каждый раз не можешь найти нужную, а потом я весь выдумываю, как поднять тебе настроение.       На самом деле, это был третий за последний месяц подобный разговор. Годы, прожитые в коттедже, шли, а Аса так и не удостоил их домашнюю библиотеку уборкой, находя самые разнообразные причины для этого.       — Энтони! Ты знаешь, возможно, нам сегодня стоит съездить в город, у нас закончилось молоко и… — парень стремительно размахивал руками, стараясь придумать, какие еще вещи, кроме ингредиентов для его любимого напитка, могут быть необходимы.       — Прости, мой ангел, но я велся на это уже несколько раз. Это займет не более пары часов, обещаю тебе, — Энтони ослепительно улыбнулся и головой кивнул в сторону комнаты, бывшей когда-то библиотекой, где хаотично валялись книги.       Аса закатил глаза, но невольно ответил на улыбку, все-таки направляясь к нужному помещению. Он любил естественный свет, но стопки были насколько высоки, что солнце едва ли могло проходить через них. Пришлось включить свет. Он мгновенно позволил увидеть летающую вокруг пыль.       — А ты… Разбирал их хоть раз с переезда? — Энтони невольно чихнул и провел рукой по ближайшей стопке, всматриваясь в название, — Ремарк? Серьезно?        — Оу, ну… «Любовь не терпит объяснений. Ей нужны поступки!» — цитировал Аса с наигранной театральностью, — ты что-то имеешь против?        Энтони легко рассмеялся и взял книгу, тут же кинув её своему парню: — Конечно нет, дорогой. Раз поступки, то приступай, — он демонстративно развел руками, показывая объем работы, — ты не ответил на вопрос.       Книголюб попытался выразить всё, что думал о предстоящем занятии, но по итогу все-таки взялся за дело. Процесс шел небыстро — они договорились сортировать их по жанрам, а среди жанров расставить всё в алфавитном порядке, в общем-то, всю эту упорядоченность понимал только Энтони. Разобрав лишь малую часть, Аса аккуратно улизнул с глаз парня и устроился на кресле, наблюдая за его работой.       — Ну, думаю, половину из этого я все таки перебирал, — он вздохнул, уловив недовольный взгляд Энтони, опять вернулся к уборке, — честно говоря, понятия не имею, откуда взялись некоторые книги… Работа в книжном — это работа в книжном, — пафосно произнес он, — Может, мы все-таки выпьем хотя бы чашку чая?        Астрофизик, несмотря на желание покончить с этим поскорее, согласился. Чаепития — не самое романтичное, что они делали когда-либо, но в этом было что-то интимное: они обсуждали всё, как в первый раз, жалея, что не встретились раньше. Соловьи часто пели над головами, словно их призвали специально — там, мол, два влюбленных, чье время нужно украсить. Это всегда работало.       Иногда они ходили на озеро, что было не так далеко от самого коттеджа, где к ним обязательно приползала змея. Астрофизик тогда часто шутил, что после смерти он станет змеей, а Аса — соловьем, и они обязательно друг друга повстречают. Абсурдность сравнения их отношений с двумя несовместимыми животными так сильно забавляла книголюба, что Энтони иногда действительно задумывался подарить что-то с этой парочкой на очередную годовщину. В общем-то, каждый из них мог клясться и ни капли не лгать, говоря, что свое счастье они уже обрели.        Спустя несколько чашек чая, сопровождавшихся репликами Аса в роде «Ты не можешь ограничивать меня в желании попить чая! Это тиранства, Энтони!», и много-много уговоров, они вернулись к уборке. Наверное, именно из-за своей монотонности это было для книголюба сродни пытки — он мог бы погружаться в заманчивые сюжеты, болтать с любимыми или наслаждаться моментом вдали от цивилизации, но вместо этого ему приходится читать очередной корешок и складывать по такому порядку, который, между прочим, обязательно нужно было сверять с порядком парня, который обещал: «Да, сейчас это странно, конечно, но когда ты захочешь что-то прочесть, так будет легче найти нужное!». Удивлением стало то, что Энтони наткнулся на что-то, что не смог распределить по своей «очень логичной, логичной, а не занудной, дорогой!» схеме.       — Да-да, хватит смотреть так… Аса! — пытался объясниться астрофизик, пока его парень делал вид, что находится в крайне-шоковом-помогите состоянии, — схема включала в себя фамилию автора, книги без автора же делились по своему содержанию! Это выглядит как книга, но на деле блокнот?        — Ой, я правда не знаю, что могло попасть в эту кучу, самая старая подборка… Что на ней написано? — книголюб вернулся к разбору книг, мотивированный желанием, которое ему вселил парень — поскорее закончить.       — «Книга жизни». Что-то вроде личного дневника, как я понимаю, — Энтони еще раз аккуратно пролистывает все страницы, но кроме редких, неразборчивых нажатий, будто кто-то упорно пытался писать закончившейся ручкой, так и не видит ничего нового.       — Дай сюда.        Энтони протягивает книгу-дневник парню, и оба они резко распахивают глаза, глядя друг на друга. Они не могут понять, что ощущают — чувства похожи на многое: легкость первой встречи, одновременно и горечь потери, первый плохой поступок и помощь слабым, прохладное море жарким летом и зимний мороз. Комната постепенно исчезает, но едва ли она просто пропадает. Нет, комната всё ещё там, они сами пропадают куда-то.       Необыкновенное ощущение легкости, будто притяжения не существует, и через пару секунд они уже оказываются между разноцветными, темных оттенков облаками, которые похожи скорее на нечто острое, но не причиняющее боли — так дети впервые видят могилы, но не осознают смерти, так взрослые уходят во благо другого. Кажется, Энтони старается что-то сказать, но вместо этого проносится оглушительный… шум? всплеск? крик? удар?        Все вокруг ослепительно белое. Они оказываются на земле, которая никак не деформируется при их приземление, однако от этого не становится менее мягкой. Аса бы сказал: «она явно пушистая! И что, что она твердая? Ох, Энтони… Писатели обзовут самую мерзкую пошлость — нежнейшей любовью, так ли плохо, что земля — пушистая?». Астрофизик бы, безусловно ответил: «Конечно нет, дорогой. Если хочешь, пусть она будет пушистой». Но они молчат. Смотрят друг на друга, видят страх в глазах друг друга и, очередной вспышкой, перед их глазами пролетают сначала отрывки. Это сон? Это лже-воспоминания, о которых когда-то вычитал из «своих умных газет» Энтони? Это кошмар? Случайный голос звучит из ниоткуда, этот же голос следует в никуда, никак не звучит, но вторит обрывки фраз, слов, никак не сплетающихся воедино.        Постепенно приходит осознание. Это больше не похоже на сон, возможно, слегка на кошмар, но теперь бессвязные образы сплетаются в воспоминания со стремительной скоростью. «Эдем». Вспышка. «Вы не подпишите мне книгу?» Вспышка. «Второе пришествие». Вспышка. «Я пойду с Вами на ужин». Вспышка. «Кто-то врезался в меня». Вспышка. «Это моя книга». Вспышка. «Соловьи больше не поют». Вспышка. «Соловьи поют». Вспышка. Вспышка. Вспышка. Образы с ещё большей скоростью прокручиваются перед глазами, до тех пор, пока мужчины не начинают хвататься за воздух руками из-за головокружения. Картинка настоящего, происходящего прямо сейчас, постепенно появляется, но сфокусировать взгляд сложно.        — Аз-зирафель? — шепчет-шипит Кроули куда-то в пустоту. Он знает, что тот стоит рядом. Знает, что тот прошел только что то же самое, что и он. Знает, что наверное, должен быть рад. Но вместо этого — поглощающий страх.        — Кроули, кхм… — ангел старается выпрямиться до конца, поправляя одежду, как бы смахивая с нее пыль времен, — возможно, стоит…       Демон не может. Чтобы там не стоило сделать, он не может. Конечно, он знает многое, но сейчас столько всего ему непонятно, что стоит как минимум завыть, пожелать пережить падение, а не это, второй раз, и, если уж совсем честно, просто разрыдаться. Он срывается с места и хватает лацканы ангела ближе к воротнику.       — Что это, вообще, значит? — шипит он, — я о-очень надеюсь, ангел, что у тебя найдутся подходящие слова для объяснений. Я верил, что мы исчезли. Я знал, что наступает конец, что я прощаюсь, я помню, я держал тебя за руку. Я знаю, стой, я помню… Ангел.        Демон отталкивает его и пятиться назад. Азирафель готов поклясться, что сильнее ужаса в этих глаза он ещё никогда не видел. Он подходит, очень медленно и неуверенно, стараясь взять Кроули за руку. Тот поддается не сразу, но как только им удается соприкоснуться, Энтони до боли сжимает его ладонь, а свободной рукой щелкает пальцами, воплощая рядом с ними лавочку и тянет ангела туда. Бросая многозначительный взгляд, он ждет. Теперь это — не его партия за белых.        — Послушай, Кроули, я, — Азирафель прочистил горло, — я не знал, чем это закончится. Богиня, сказав нам, что мы имеем право на одну просьбу, наверняка учитывала и свои желания при исполнении. Но, в общем-то… Я просто знал, что если мы где-то окажемся вместе, то нам нужен шанс…       — Это надоедает, ангел. Нам, почему-то, всегда нужен шанс, — последнее слово Кроули выплюнул. На самом деле, Азирафелю плохо. Что, если всё, что он планировал за последние годы, о чем мечтал, окажется бессмысленным? Если Энтони выберет не его, не бесконечность, даже не жизнь? Что, если у них никогда не получится?       Сквозь поток этих мыслей ангел старался ухватиться за что-то в пространстве, и, вот оно! Рука демона, все ещё сжимающая его пальцы. Больше ничего и не требовалось.       — Послушай, Кроули. Мы выбирали, мы всегда выбирали из нашей сути — всё ради людей. То будет Земля или та планета, где мы оказались сейчас. Мы всегда выбирали между раем, адом и ими. И даже тогда, мы выбирали за них. Но сейчас нам нужно понять, что мы имеем право выбрать за себя. Я знал, вернее догадывался, что если мы станем смертными, то, по иронии Богини, мы окажемся рядом. И я знал, что если наконец-то буду с тобой, то хочу знать, что это наша с тобой, только наша с тобою вечность. Да, «Книга жизни» в Саут-Даунсе вернула нас сюда без твоего, да и, если рассуждать, то и без моего ведома. Суть в том, что я сделал это для нашего собственного шанса. Но когда я занимался созданием этого «дневника», я уже сделал свой выбор. Прости. Теперь, похоже, выбирать опять только тебе.       Ответа не было. Азирафель утешал себя мыслью, что Кроули может думать вечность, и потом у них останется ещё одна, но страх потери всё ещё оставался. Бывает, когда в жуткой ситуации приходится испытывать ощущение, что все кошмары стали явью. Ты один во всей вселенной, всегда и навсегда, как ребенок теряется в продуктовом и думает, что родители не вернутся. Начитанность ангела позволяла ему придумать ещё несколько горьких примеров развлечения ради, но тут, будто неожиданно для самого себя, демон начал говорить.       Постарался начать.       Вместо этого, где-то вверху появился яркий луч света. «Богиня» — подумали они одновременно.        — Нет ощущения, что Вы всегда здесь, когда мы пытаемся выяснить отношения? — язвительно произнес Кроули, закатив глаза.       Голос сверху сделал тяжелый вздох, но оба буквально почувствовали милую, добрую и душевную улыбку.       — Дети мои. Не тороплю вашего решения, но, — голос сделал паузу, — вы, отныне, полностью свободны от Рая и Ада. Стоит ли говорить, что ты, Азирафель, первый ангел, познавший истинную любовь через боль? Стоит ли говорить, что ты, Кроули, первый демон, выбравший добро вопреки обстоятельствам? Наверняка, нет. Но все двери открыты, пока Любовь и Добро способны существовать вопреки.        Вспышка. Азирафель подумал, что ещё одна вспышка, и он начнет закатывать глаза чаще положенного. Но, вдоволь наслушавшись «и благодаря, и вопреки», он более всего хотел услышать Кроули.       — Я не прощаю. Пока. Но одно условие прямо сейчас — только Земля. Видно, что-то поменялось, раз Богиня зашла и поведала нам о нас. Не знаю, что там в небесной канцелярии, но все, видимо, как было. «И нет ничего нового под солнцем…». Другую планету я не вынесу, — демон тяжело вздохнул, и поднявшись с лавочки, обернулся, — дай мне время.

***

      В первые, новые дни на Земле они не разговаривали. Это было странно, напряженно, но ангел готов был благодарить судьбу-богиню-жизнь за то, что может взирать на демона в любимом книжном. Сам он теперь подождет столько, сколько будет нужно. Азирафель часто ловил себя на мрачных мыслях, желая помочь самому же себе исправить ситуацию. Иногда он не понимал, почему Кроули вообще злится? Но, напоминая себе, что передать контроль и быть не в курсе — для него пытка, он быстро успокаивался. Все пройдет.       С кресла послышалось тихое покашливание. Азирафель резко обернулся:       — Послушай, мне стыдно, если ты думаешь, что обязан приходить сюда, и если тебе нужно идти, и…       Кроули поднял руку, другой снимая очки и кладя их на столик:       — Помолчи, прошу тебя помолчи, — он набрал побольше воздуха, — это страшно, слышишь? — его голос дрожал, хотя до этого не происходило ничего необычного, — страшно, что я не знаю, что ожидать потом, что можно ожидать от тебя, — ангел хотел было что-то ответить на это, но демон не позволил, — но я тебя люблю. Я люблю тебя, Азирафель, — он произнес это чуть ли не по буквам, — и в этом весь смысл. И единственное, в чем был, видимо. Я снова… Кхм, да. Прощаю тебя. Конечно, ангел.       Беловолосый поднялся с кресла и докоснулся до плеча демона, стоявшего с поникшей головой, словно пол — самое интересное в этой ситуации. Будто друг вот-вот рассыпется, он легко коснулся второго плеча, притягивая к себе. Для Азирафеля стало поразительным, что объятия не встретили никакого сопротивления, но затем, через несколько секунд, он почувствовал вес на своем плече и слегка ощутимую влагу, и все стало ясно. Кроули плакал. Он плакал, и Азирафель думал о том, что никакая пытка не может сравниться с этим. Он плакал, и Азирафель мечтал не дать тому погрузиться в эту боль полностью. Азирафель хотел сделать, как лучше.       — Люблю, — и это была почти мантра, — люблю, люблю…       Конечно, они оба знали, что любят. Познали, что любят. Что теперь у них есть целая вечность, что теперь любые проблемы будут решены. И боль проходит. Не проходит вера в то, что не всё проходит бесследно, и это, наверное, хорошо.

***

      А потом, их ждала очередная, обычная, счастливая ночь. В общей спальне, на втором этаже книжного. Где лампочки зажигались с помощью «чуда», подсчет о которых уже не вели. Где к окну часто подлетали соловьи, чье пенье Кроули не пропускал.        — Опять поют. Знаешь, было бы действительно… Не особо здорово забыть 6000 лет, ещё и умереть в конце, — в привычной манере сказал демон.        — Спи, — ответил ангел. Вернее, как всегда отвечал шутливо-надменно и тоном строже положенного, но после нежно целовал.       И, наверное, в этом и был смысл. В том, что был Азирафель. Его нежный Азирафель. В том, что рядом был Кроули. Его дорогой Кроули.        — Спокойной ночи, о, мой нежный ангел, — театрально пропел демон и, улыбаясь, откинулся на подушку.