fragile

Всё, что строится на лжи, долго не простоит. Этот фундамент непрочен и шаток. А конструкция, которая представляет из себя положенные друг на друга — кирпичик за кирпичиком — слова обмана, покачивается, постепенно увеличивая амплитуду. Остаётся лишь с замиранием сердца ждать, когда же всё обрушится. Кому нужна эта ложь? Серёжа не знал, кого пытался обмануть жалкой выдумкой в кривой обёртке: самого себя или окружающих. Друзей, знакомых, фанатов — всех, кто спрашивал: "а что там с вайперр?". И в большинстве случаев вопрос был не про музыку, он это понимал. Пока кто-то ходил вокруг да около, тщательно подбирая слова, чтобы не быть посланным нахуй за чрезмерное любопытство — всё-таки тема до сих пор оставалась болезненной — другие спрашивали прямо: — Вы с Димой так и не помирились нормально? — Катя на правах человека, теряющего терпение от выслушивания расплывчатых речей обоих парней об их попытках "всё починить", задала вопрос Серёже в лоб. Надоело пытаться выяснить, что же на самом деле между ними происходит. Месяц назад она виделась с Димой, который всячески избегал разговоров о них. Он лишь, не поднимая глаз, бросил простое "скоро дела наладятся", а потом с безразличным лицом сменил тему. Глядя сейчас на Серёжу, можно было предположить, что по прогнозам наладиться всё должно только у Димы, потому что у Кати никак не получалось припомнить, чтобы хоть где-то в одиночку выпитая бутылка вина (явно не единственная) и ужасный бардак в обычно чистой квартире были признаком обретённого счастья и душевного равновесия. Тут даже до "терпимо" далеко.

***

Квартира встретила Катю темнотой, давящей тишиной и едким запахом сигарет, алкоголя и пыли. Единственным намёком на то, что здесь кто-то есть, был слабый синий свет rgb-ленты, горящий в гостиной, скрывающейся за углом в конце коридора. Миновав разбросанную в прихожей обувь, Катя направилась на кухню, чтобы положить в пустой холодильник еду, которую она заботливо с собой принесла. Вообще, у неё своих дел было предостаточно, но, заметив то, насколько сильно за последнее время изменился Серёжа, она решила попытаться, если не полностью вытащить его из депрессивного состояния, то хотя бы не дать с концами затухнуть. Поводы для переживаний были весомые: потрёпанный вид в кружках в телеграме, сообщения, прилетающие среди ночи или даже под утро, объясняемые кратким "нихуя мне не спится", и пугающая худоба. Из-за последнего как раз Катя и пришла. очевидно, что в таком ужасном состоянии вряд ли будут возникать мысли о еде, да и сил хватит максимум на перекус снеками. Тут просто нельзя было обойтись без вмешательства со стороны. А Серёжа и так умудрялся существовать. У него новая диета, в рацион входят никотин, спиртное, сканк и мысли о Диме. Мыслей этих было слишком много. Он ими давился, но они всё множились и множились, напрочь убивая аппетит. Подтверждением тому являлась тарелка, одиноко стоящая в раковине, которую Катя приметила ещё во время позавчерашнего визита. Надежду вселяли коробки из доставки, оставленные на столе среди крошек. Когда с холодильником было покончено, она взяла в руки оставшийся контейнер, достала из выдвижного ящика вилку и пошла в гостиную. Появление Кати в комнате было вполне ожидаемо проигнорировано. Серёжа сидел на широком диване, запрокинув голову к потолку, в правой руке держал сигарету. Незажжённую. Тишину прервал вздох, полный жалости, и звук открывающегося окна. Катя не спросила, как он тут ещё не задохнулся, а только бросила взгляд на телевизор. На экране светилась обложка альбома с белой змеёй на зелёном фоне. Это тоже никак не комментировалось, как и пепельница с горой окурков, стоящая на кофейном столике. Аккуратно отодвинув её подальше от Серёжи, Катя поставила перед ним открытый контейнер и выхватила из пальцев сигарету. — По-моему, тебе уже хватит. — Серёжа наконец-то медленно поднял голову и посмотрел сначала на пустую ладонь, а затем на девушку. Та ближе пододвинула еду и протянула вилку. Под пристальным взглядом он взял её в руку. Все движения давались с трудом, он бы предпочёл и дальше висеть где-то между алкогольным забытием и реальностью. От выпитого на голодный желудок вина клонило в сон. Есть совсем не хотелось, хоть организм яро того требовал, а грёбаная вилка ощущалась чересчур тяжёлой. Соблазн завалиться спать прямо на этом диване был велик, брошенная на спинку куртка сошла бы за отличную альтернативу одеялу или пледу. Ему уже давно похуй на такие мелочи как комфорт. Усталость, то ли пришедшая вместе с Катей, то ли залетевшая через открытое окно, внезапно дала о себе знать — веки непослушно слипались. Серёжин запас энергии был практически полностью исчерпан. Может, ему бы удалось поспать больше привычных четырёх часов. К сожалению, голод тоже не мог терпеть игнорирования, как и Катя, которая не спешила покинуть комнату. Пришлось есть — Серёжа начал лениво ковыряться в салате. Это был его любимый. Вроде. Так и не вспомнить. А что ему вообще нравилось? Вокруг же всё такое блеклое и бессмысленное. Медленно, но верно контейнер пустел. Серёже всё-таки было немного неловко и даже стыдно, что Катя вынуждена следить за ним, как за ребёнком. Но после участившихся эпизодов самокопания становилось на толику легче от осознания того, что кому-то на него не похуй, кто-то ещё беспокоился. Видимо, полностью со счетов списал его только один человек. Убедившись, что Серёжа не воспротивится приёму пищи и не отгородится от реальности, зарывшись в свои тёмные мысли, Катя со слабой, похожей на приободряющую, улыбкой посмотрела на него и вышла из гостиной. Спустя пару минут послышался шум воды и звон посуды. Незаметно для самого себя он доел салат. Хотелось пить, глаза нашли стеклянную бутылку, стоявшую возле дивана. Серёжа по привычке потянулся к ней, но обнаружил, что содержимое закончилось, когда последние багровые капли упали на губы, сорвавшись с узкого горлышка. Воды поблизости не оказалось. Ну да, она ему, блять, была не нужна. Он уронил лицо в ладони, потёр покрасневшие глаза. Снова дал слабину, раскис. В последнее время всё сложнее стало держаться на плаву. А ещё — труднее каждый раз собираться заново, выходить в свет, пытаться работать как ни в чём ни бывало. Сон маячил где-то рядом, и Серёжа улёгся на диване, наконец закрыв глаза. Гудящие на фоне мысли затихли. Проснулся он слишком быстро — будто и не спал вовсе. Головная боль пришла вместе с пробуждением. Катя вернулась в комнату. — Ну как ты? — вопрос прозвучал как междометие или вводная конструкция. Отвечать не нужно было — это подводка к чему-то более серьёзному. В руках девушки была вода. Серёжа принял сидячее положение, взял стакан и в несколько жадных глотков опустошил его. Вокруг стало заметно чище, а по гостиной до сих пор гулял прохладный ветерок. Сколько же он на самом проспал? ладонь нашла айфон, но экран блокировки так и не успел загореться — Серёжа одёрнул руку. Он знал, куда зайдёт в первую очередь, позабыв, зачем вообще изначально включал телефон. Тогда Катя вновь подала голос, заставив его на мгновение замереть: — Вы с Димой так и не помирились нормально? А Серёжа и не знал, что сказать. Нашёлся бы кто-нибудь, кто подскажет, помирились ли они и что за пиздец у них творился. Самому интересно знать. Молчание наступило внезапно, несмотря на то, что, как казалось Серёже, после злополучной ссоры, их отношения понемногу приходили в норму. Раны от обид и колких слов затягивались. Однако внутри теперь всё равно будто что-то находилось не на своём месте или вовсе отсутствовало — поначалу трудно было понять. Вроде они как обычно проводили время вместе, обсуждали всякую ерунду и даже смеялись над шутками друг друга. При этом крошечная деталь в уравнении, где нужно было найти значение 2r, отсутствовала. А ведь в тандеме они вспыхнули быстро. Их симбиоз был подобен работе единого организма. Две личности сливались в одну, перенимая чужие повадки и привычки. Серёжа мог поклясться, что ночами, когда в крови плескался не только дорогой алкоголь, но и порошки, он, глядя на заходящегося смехом Диму, чувствовал их связь физически. Она отдавалась ломотой в пальцах, тугим узлом, завязывающимся в животе. Общие эмоции захлёстывали сильнее. Хватало коротких взглядов на румяное лицо возбуждённого Димы, что громко подпевал трекам, льющимся из динамиков камаро — и вот уже во время поездок по Лос-Анджелесу на бешеной скорости от получаемого адреналина у Серёжи под рёбрами билось будто сразу два сердца. Тем не менее, слаженно работающий механизм не дал сбой внезапно. Изменения в их химии начались давно. Дима, раньше терпимо относящийся к употреблению наркотиков, в один момент принял решение отказаться от этой дряни. Конечно, он надеялся на то, что Серёжа последует его примеру, но тот словно не видел никакого вреда или угрозы в траве и белых дорожках. Со временем в глазах Димы всё чаще стало мелькать нечто похожее на раздражение, презрение или даже разочарование. Простые разговоры не помогали. Серёжа понимал чужую обеспокоенность, но не мог отказаться от ощущения блаженства, рассыпанного по зиплокам. Он пытался прекратить, но быстро возвращался в омут по новой, Диминой выдержке оставалось только завидовать. Чаще всего нравоучительные беседы с Димой, внезапно повзрослевшим изменившим отношение к жизни, заканчивались ничем. Он пытался объяснить ему, какая же это на самом деле опасная и губительная хуйня, будто Серёжа сам того не понимал, но в ответ получал лишь тишину. Дима вдруг стал серьёзным и не таким инициативным. Потом, видя въёбанного чем-то Серёжу, он просто уходил по своим делам, никак не комментируя чужие действия. И тогда происходило то, о чём его предупреждали: вещества загоняли в ловушку, ни о каком кайфе и речи не шло. Негативные мысли затягивали, сменялись одна за другой. На задворках тревожащегося сознания отчётливо звучало "Дима презирает тебя, ты больше не нужен ему". Это казалось чем-то до невозможного логичным, очевидным. Словно, говоря о вреде наркотиков, Дима на самом деле имел в виду влияние деструктивного поведения Серёжи на его жизнь. Он отравлял, тянул назад. Кому нужен слабак, идущий на поводу у зависимости? Это был страх отвержения, но не как друга или брата, а кого-то большего. В русском языке не существовало подходящего их взаимоотношениям понятия. Серёжа сам до конца не понимал, что между ними происходило. Не было громких признаний и ярких жестов. Они не облекали в слова все взгляды, долгие касания, когда один валился на другого в приступе смеха, или когда они жались друг к другу нарочито близко на диване, даже если свободного места там было полно. Казалось, такова природа их дружбы. И, судя по всему, суть вайперр всё-таки заключалась во влажных поцелуях по пьяни и пальцах, зарывающихся в крашеные волосы, громком смехе, скрывающем обиды и недопонимания. В дерзости, что маскировала нечто очень хрупкое. Но это прекратилось, не получив никакого продолжения, потому что на трезвую голову Дима подобным не занимался. Необъяснимые ночные душевные порывы забывались с восходом солнца и никогда не выносились на обсуждение. Серёжа не уверен, что они действительно больше ничего не делали — фрагменты таких ночей иногда выпадали из памяти. Образовавшаяся между ними дистанция была непреодолима. Обстоятельства толкнули их к обрыву, проделали брешь в крепком, на первый взгляд, союзе. Так Серёжа и лишился ставшей родной части себя. Дима тихо ушёл. А они ведь успели стать одним целым, приспособились к такому образу жизни, когда один без другого не может называться полноценным. Иначе Серёжа уже не мог. Не мог вернуться к тому, что было до них, и работал он теперь лишь наполовину. Серёжа пожал плечами. Наверное, Дима прекрасно знал, что между ними, возможно, сумел дать название, но упорно прятал это в себе. Снова решил за двоих сразу как "более ответственный и зрелый" в их дуэте, не посвятив в курс дела Серёжу. Тот и не знал, куда податься — кругом тьма. Дима выключил свет и ушёл, забрав фонарик. С тринадцатого мая он начал действовать по новой, непонятной никому, кроме него, схеме. Он резал по живому, рубил с плеча. Разговоры стали для него ненужной вещью — свою правду не собирался разменивать. Он разработал тактику, сделал в свои ходы, словно они играли в игру, где одному необходимо было выйти победителем, обставить и бросить позади другого, чтобы двигаться вперёд. Дима выиграл и кинул его. Диван прогнулся под чужим весом, и Катя оказалась рядом, опять сочувствующе стреляя глазами. Она знала, что после подобных разговоров для Серёжи эта тема вряд ли перестанет так остро отзываться в сердце. Да, но и вечно его страдания продолжаться не могли. Время безостановочно течёт. Всех, кто остановился, засыплет его песками. — Я приготовила кое-что, посмотришь в холодильнике. — у него выхватили стакан, наманикюренные руки убрали чёлку, скрывавшую лицо, чтобы убедиться, не затерялся ли Серёжа в лабиринтах саморефлексии. Он смотрел перед собой, поджав губы, словно вёл внутреннюю борьбу, на этот раз в голубых глазах читалась не бесконечная печаль, а скорее досада и боль, которой он пытался противостоять, чтобы снова не развалиться. — Знаю, что трудно, но, умоляю, не позволяй драме взять над тобой верх, — Катя поглаживала его предплечье, когда говорила это. — Не забывай, у нас завтра съёмки. Гадко было от того, что, слушая её слова поддержки, он всё равно ловил себя на мысли о том, какой эффект когда-то на него оказывали простые слова Димы. О каждом релизе, о каждом достижении он отзывался так, что тревоги и загоны затихали мгновенно. Он слишком хорошо его понимал, знал, в чём по-настоящему нуждался Серёжа. Решив больше не мучить его, Катя отправилась на кухню, чтобы отнести стакан, а затем — сразу в прихожую. Донимать длинными мотивационными речами Серёжу бессмысленно. Она верила в то, что и его дела наладятся, как только душевные терзания утихнут. Через всю квартиру она напоследок бросила: — Жду завтра. Без грустного ебальника! Входная дверь закрылась, запасной ключ сделал оборот в замочной скважине и наступила тишина. Новый день давил на плечи, ещё толком не наступив. Серёжа не мог позволить себе уйти на дно, оставить на произвол судьбы всё, чего он добился. Поэтому он продолжал работать, пускай и раза в два медленнее. Но он соврал бы, если бы сказал, что это не было отчасти попыткой привлечь внимание Димы. Внутри ютилось желание создавать инфоповоды, чтобы лишний раз обсуждения дошли для одного конкретного человека, чтобы лишний раз засветиться в ленте, зацепить пару зелёных глаз хотя бы на мгновение. Чего только стоил совместный трек с Марком, Артёмом и Егором. Ангел забрал все поцелуи и оставил ни с чем. Какой же всё-таки громадной силой способно обладать слово... Ещё и татуировка эта ебаная, ставшая катализатором большой истории и куда большей катастрофы в жизни Серёжи. Если бы хоть кто-то мог предостеречь, предупредить его, сказать, насколько разрушительным в конце концов будет знакомство с человеком, так пугающе сильно похожим на него самого. Эта встреча — не фортуна, а бомба замедленного действия. И та эйфория, электрическими разрядами вспыхивающая в сердце в моменты, когда один заканчивает фразы другого, после сладкого кайфа в конце концов принесла больше сожалений и боли. Да, было хорошо едва ли не до слёз смотреть на незнакомца со своим бэкграундом и с течением времени всё чаще в нём себя узнавать. Понимать — вы об одном и том же. Имеете схожие цели, мыслите, блять, идентично. Но даже такая связь могла оборваться, исчезнуть, развеяться, как дым бланта на двоих под калифорнийскими звёздами, оставив после себя холодную пустоту. Оттого и становилось в тысячу раз больнее искать в отражении в зеркале татуировку, которая некогда являлась прямым доказательством того, что судьба всё-таки существует. Angel на шее — как печать, скрепляющая их двоих. Красная нить, связавшая крепко, невзирая на простиравшиеся между ними километры. Они признавались друг другу в желании свести некоторые татуировки, набитые в порыве эмоций и не всегда хорошо обдуманные. И если Серёжа был готов до конца жизни носить на своём теле одно-единственное слово, содержащее в себе куда больше смысла, чем все остальные его татуировки вместе взятые, то насчёт Димы он сомневался. Тот резко и быстро от него открестился, словно забыв весь совместный путь. Наверное, эти чернила на шее душили его сейчас. Сайфер и в самом деле проклятый был, раз вышел в один день с песней Димы. Он, естественно, уже ничем заранее не делился. Стрим же стал апогеем пиздеца. Конечно, всем интересно услышать хотя бы несколько слов о Диме. Тут Серёжу долго упрашивать не нужно было — сообщения из чата вытянули наружу всё, что таилось глубоко внутри; неизвестно даже, что за него тогда говорило. Нежелание публично подтверждать слухи о распаде вайперр, признаваться в том, что и у него бывают тяжёлые периоды? Или, может, психика, работающая в аварийном режиме, которая заставляла самого себя убеждать в том, что лёд между ними непременно растает и Дима снова сожмёт крепко-крепко в объятьях после долгой разлуки. Он, блять, правда по-глупому искренне верил, что протянутой Диминой руки бы хватило, чтобы они заработали как прежде. Наговорил Серёжа на трансляции столько, что потом наивно весь день ожидал сообщения про релиз в заброшенном чате телеграма. На следующий — обижался на отсутствие фидбэка от братика. Очень хотелось похвалить и трек самого Димы, однако что-то сдерживало. Хоть напополам делись от терзающих чувств: обиды и щемящей сердце собачьей преданности. Он ведь в глубине души знал: несмотря на всё дерьмо, реально костьми лечь ради Димы готов. А ему — максимум в лицо плюнут. Серёжа успокаивался от мысли о том, что окружающие, казалось, охотно верили его заверениям. В их головах вайперр — сильный дуэт, чья связь нерушима. Ему иногда становилось жаль и фанатов, и себя, потому что он в этом шоу солировал, играл на публику, водя других за нос. Крыша импровизированного циркового шатра грозилась слететь со дня на день. Смешно и грустно. Серёжа в этой драме пережил четыре стадии принятия: и отрицал, и злился, и искал оправдания Диминым поступкам, и травил себя спиртным и веществами. Почти преодолел все страдания, но иногда так сладко было вспоминать беззаботные дни в Штатах, в Париже, будто это происходило с ними в прошлой жизни. Невыносимо тяжело было поставить крест на таком значимом периоде общей истории. И тогда его тянуло в самое начало к выдуманным воздушным замкам, где существует "долго и счастливо". Есть ли для него выход из этого цикла — неизвестно. Может, пришла пора обратиться к специалисту?