Птичье сердце

1898 год Николай помнил — в тот день им рассказывали про Платоний. Что-то о том, как они строят те самые великие корабли, чтобы отправиться на далекую планету в россыпи звезд. О, звезды. Они соединялись в причудливые рисунки, которые рассматривать ему не позволяла гордость — его голова смотрела тогда только вперёд. В книге он увидел их словно как в первый раз — они соединялись в зверей, которые готовы были упасть с летнего неба. Да, это было лето, душное-душное лето. От машин постоянно исходил этот запах чертового бензина — они только появились на улицах, и вокруг этого события только и слышались восторженные возгласы. Академия была взбудоражена, полна возбуждения. Курсанты ходили по деревянным скрипящим полам, представляя, как совсем скоро они выйдут из этих стен в мир, полный открытий, полный жажды жить, полный бесконечной весны. Все только и говорили, что о заводах, которые станут величайшим открытием нового века. Кажется, тогда он спешил на линейку — на ежедневный сбор курсантов в холле. Он помнит, как он выходит из аудитории астрономии, трогает себя за погоны и понимает, что забыл их нацепить на чистую рубашку — словно во сне, где ты забываешь что-то очень нужное и ценное и важное. Как иначе он мог забыть нацепить на себя чертовы погоны? Это просто не было в его программе, в программе робота Николая, который создан, чтобы отдавать честь своим капитанам. — Я сейчас вернусь, ждите меня в холле, — говорит он Мите, трогая его за локоть. Митя и его блистательная улыбка — о, он хорошо запомнил её. Кажется, они смеялись над преподавателем — таким трухлявым, что с него уже сыпался песок, и как он был непривычно для себя возбужден, когда говорил об этих чёртовых кораблях. Он запоминает их смехом, удаляющимся от него по коридору. Он совсем не думал об этом глупом Платонии. В голове у него была лишь попойка, которая должна была быть после занятий. Они не думали о кораблях и о том, как это удивительно и поразительно страшно. Они не думали о войне, несмотря на то, что стояли в военной форме и отдавали честь офицеру и командиру отряда, который каждый день проверял их готовность и застеленность постелей. Может, он и должен был забыть погоны. Он помнит, что голова его была протяжена до самой комнаты, когда он столкнулся с ней. Он думал лишь о том, как дойдёт до комнаты и наденет погоны. У него не было предчувствия шторма или что-то типа того, не было зловещей тишины, потому что он никогда не был в тишине — вокруг всегда что-то происходило. Может, поэтому он и не сразу её заметил. Лишь тогда, когда из его рук выпала эта чертова книга по астрономии, и её светлая макушка оказалась перед его коленями. Он помнит, что это было словно в замедлении — то, как она поднимает книгу, то, как она вскидывает на него глаза, и он замирает. То, как она улыбается, и он запоминает эту улыбку как вспышку молнии, ударившую в тело и поразившую сердце. Помнит, как совершенно всё вылетело из его головы, словно после взрыва. Предупреждений не было, а он всё равно произошёл. Помнит, как светло-серые, почти прозрачные глаза, затянули его в себя, как зимнее озеро подо льдом. — Вы изучаете другие планеты, как же это здорово! — восклицает она, словно ребёнок. Он совсем не думал ни о каком Платонии, а она думала. Она улыбалась и говорила, как это чудесно. Может, поэтому всё случилось так, как и случилось. /// — На первый-второй рассчитайсь! И они рассчитывались. У Николая часто зудели ладони, когда происходили смотры, может, от желания драк, которое часто бурлило в нём подобно лаве. За это его часто отчитывали, но он не прекращал, несмотря на то, что офицер даже писал письмо его отцу, и разговор уже был с ним. Отец часто говорил, что его кипящая кровь до добра его не доведёт и что нужно уметь слушать командиров. Без умения подчиняться никакая карьера невозможна. Он был лучшим по всем дисциплинам, но только не в этом. Может, поэтому его и не сделали командиром отряда. — Левый фланг, разговорчики! Митя передразнил офицера, и Николай еле сдержал смех, тут же замаскировав его под кашель. Ему повезло, что в это время прозвучало очередной «первый». Несмотря на то, как тщательно командиры пытались укротить выпускающихся курсантов, шум и гомон в рядах становились лишь громче. С летом, наступающим на пятки, с предчувствием выпуска — все чувствовали это. Что скоро они станут свободными. Офицер, проходивший мимо, внимательным взглядом просканировал погоны Николая, надетые второпях, но прошёл мимо, и Николай выдохнул. Не хватало ещё объяснения выдумывать. Или и того гляди бежать обратно в комнату, а потом за нарушение отдраивать весь второй этаж после первачков. Возбуждённый гомон никак не прекращался — проходил мимо рядов, задевая всё больше и больше людей, становясь всё более оживлённым. В конце концов офицеру пришлось ударить своей тростью пару раз по полу. — Потише, молодые люди! Что это за детский сад, словно только из мамки вылезли… Что с ними делать… опозорят честь нашего заведения… — всё бормотал, бормотал, будто это имело смысл. Честь в ту пору начинала интересовать молодых людей всё меньше — с тех пор как пошли разговорчики о республике. — Послушайте меня, молодые люди! Совсем скоро вы станете выпускниками, остались лишь экзамены. Совсем скоро вы попадёте на службу, совсем скоро вы станете хозяевами своих имений и целых полков, если повезёт. Если вы будете внимать всему, чему мы вас в этих стенах научили. Помните, прежде всего о трех правилах. Честь, достоинство и верность царю. Едва он заговорил о трёх правилах, как Митя начал корчить рожицы, губами повторяя уже до дыр затёртую речь офицера. В такие моменты внутри Николая становилось неуютно и стыдно за друга, словно бы он делал совсем что-то позорное, но он научился с этим бороться. В их рядах не зазорным считалось посмеиваться над офицером и их старческими замашками, но трёх китов, на которые держалась империя и всё их сословие… их высмеивать не осмеливались даже самые ярые нарушители правил. Он убеждал себя, что Митя это перерастёт, что это лишь глупая блажь, которая уходит с возрастом. Так часто говорил отец. Уж он-то точно руководствовался этими тремя правилами. Едва офицер заговорил дальше о том, как важно следовать уставу и в мирной жизни, как важно быть достойными сынами своего отечества, как Митя дёрнул его за руку и прошептал на ухо: — Николя, пойдём сегодня кое-куда? Я угощаю. Батюшка прислал вчерась. Никитка и Илюшка тоже пойдут, уже договорились. У меня есть сюрприз. Николай усмехнулся. Он знал, о чем речь. Но вот о сюрпризе слышал впервые. Было страсть как интересно. Учитывая характер Мити, который быстро зажигался и быстро гас, это могло быть совсем что-то безумное, но увы, недолговечное. В прошлый раз он в их компанию притащил обезьяну вместе с её хозяином, который считался пропавшим без вести дрессировщиком военных драконов. День продолжался, как и прочие. После смотра они были полностью свободны, потому как оставались лишь экзамены по математике и ближнему бою. Их компания обычно сбегала под вечер — когда удавалось одурачить командира отряда, проверявшего, все ли на месте и все ли спят. Илюша что-то ему пообещал взамен на молчание, но так и не сказал друзьям, что, и это оставалось тайной. Выйти в город — это всегда ощущалось как глотнуть пьянящей свободы. Курсантов видели издалека, на курсантов, идущих посреди улицы и смеющихся, всегда смотрели и улыбались. Наверняка думали что-то о том, как хорошо, что их Отечество будут защищать именно они, эти молодые ребята, только вылупившие из гнезда. Улица пахла летом, пахла жаром, раскаляющим каменные дорожки, по которым они шли. Это была дорога от академии до того самого заведения, в котором они коротали вечера. Возле огромных каменных домов уже росла сирень, признак дышащего почти летом мая. Кафе, в которое они ходили и в котором собирались люди, о которых после писали в газетах, находилось спустя три квартала от академии. По пути они проходили церковь, литейный завод, только открывшийся. Его могли повесить на плакат — из него часто выходили простые рабочие, тоже смеющиеся о чем-то своём. Ещё полные энтузиазма на новом месте работы. Такая картина прогресса, о которой всё говорил царь. — Не, ну вы слышали, Алешка заговорил о драконах! Какие ему, к хуям, драконы?! Только на завод и идти. И смеялись, смеялись, смеялись. Маленькое, почти ничем не примечательное кафе с картонной вывеской «У Антония» встречало милейшей девушкой на входе. Она клеила на руки бирки, забирая пару копеек за вход и желала приятного времяпрепровождения. Они обычно садились у окна. Николай запомнил — окно смотрело на огромное скрюченное дерево сирени. И за кружкой отборного пунша, только привезённого из заграницы, всё говорили, говорили, говорили о своём. И в тот раз они сели всё там же. На сцене рядом с живыми музыкантами уже стоял невзрачного вида мужичок, рассуждающий о революции, о том, как страна должна прийти к республике. Публика, сидящая тут, отвечала вялыми хлопками — в основном, говорили о своём, просто в нужном антураже. Митя куда-то отошёл с загадочной улыбкой, и Николай остался с ребятами и их разговорами про то, как кто кого драл в соседних комнатах — в кафе можно было заказать отдельную комнату с доплатой за певицу, разумеется. Иван уже говорил о прелестях певички, бывавшей тут во вторник, как вдруг появился Митя с радостной улыбкой, и это был первый признак молнии, ударившей его во второй раз. Это было первым признаком конца. — А вот и мой сюрприз, — объявил он, всё так же улыбаясь и выставляя вперёд девушку. Его руки лежали на хрупких плечах. И Николай смотрит в глаза, что так похожи на озеро подо льдом. /// От злости всё кипело — она разгонялась, как лава под кожей. И вот-вот грозилась выйти, как из вулкана, только в виде словесных ударах плетью. Его раздражало в ней всё — то, как испуганно она сидела под его взглядом, то, какие худые у неё были плечи, то, какие огромные и светлые у неё глаза, то, как она робко их вскидывала на него, явно не понимая, что происходит. Он вытащил Митю за руку, едва увидев её. Они не успели даже отойти чуть подальше, как это всё вылилось на него. Да, тогда он совсем не умел держать себя в руках, особенно помня эти светлые глаза. Светлые глаза, которые так сильно были не похожи ни на что другое. И оно полилось — полилось, как океан через края суши. Может, потому что ему было слишком страшно тонуть? — Ты притащил сюда северинку! У тебя совсем крыша поехала? Я ещё могу понять революционные настроения, но это уже слишком… Ты хочешь натравить на нас комиссариат? Совсем не думаешь ни о ком? Он держал его за руку твёрдо и настойчиво, а слова били как удар. Он всегда был ему немного отцом — но в тот день чувствовал, как эта его новая улыбка взрезает его словно бритва, выпуская наружу кишки. Словно он уже исчезал, словно всё, что было между ними, вскоре умрёт. Он убегал, убегал всё дальше, и в этом была виновна она — северинка с самыми серебристыми глазами в мире. Черт, да на неё стоит посмотреть, и сразу видно, что она не из этих краёв! — Успокойся, Николя. Она не северинка — её бабушка была, но она нет. И она… потрясающая, тебе стоит только познакомиться с ней, как она тебе понравится! — Я не вернусь и не сяду за один стол с северинкой, — выплюнул с презрением Николай, кидая взгляд за соседний столик. Но всё-таки пришлось. Что-то рвалось в нём, что-то требовало выхода, что-то до ужаса боялось снова столкнуться с её глазами. А она смотрела, смотрела, как назло. А она говорила, как назло, словно не чувствовала, что ещё немного, и он порвётся как струна, он кинется на неё подобно зверю. — Я совсем вас не побеспокою, — лепетала, лепетала, лепетала, словно ребенок, держа перед собой руки словно щит. Тонкие-тонкие, белые-белые. Словно она нечто чувствовала, лепетала быстро-быстро. — Я работаю в академии лаборанткой, и мне всегда хотелось поговорить с вами! — О революции? — спросил Николай, и в их кругу повисло молчание. Она опустила глаза. — Он ничего такого не имел в виду! — тут же встрял Митя. — Лета, пожалуйста, не принимай его слова на свой счёт. У неё уже было имя. Замечательно. Если бы он посмотрел на неё, он бы увидел. Увидел, что она стоит в старом костюме, старой рубахе и штанах на мужской манер, увидел, какая тонкая у неё шея, как она постоянно крутит на пальце какое-то колечко, какой жалкий и побитый у неё вид, но он не смотрел. Он избегал взгляда на её тонкую фигурку, как огня. А она смотрела — испуганная, притихшая. Огромные глаза на тонком лице сразу говорили о том, кто она, они делали из неё буквально мишень, глупую, нелепую мишень среди дворян. Она выделялась, как белая ворона. Тогда всё казалось игрой — и революция, и люди-птицы, и космические корабли, о которых она говорила так, словно это было какое-то чертово чудо. Николай не думал об этом. Не думал о том, как, услышав её голос, он начал задыхаться. Она тоже казалась чудом. Иван тут же поцеловал её ручку, чем её неимоверно смутил и спросил, как ей, девушке, приходится в их академии, и глаза его при этом блестели, словно он видел перед собой ту певичку, о которой рассказывал до. Он был первым, кто нарушил смятение в их компании от новой гостьи. Все притихли и смотрели на неё настороженно, слегка сардонически, зная увлечения Миши. Тогда всем она казалась чем-то несерьёзным, чем-то, что он забудет, когда ему выберут жену — подходящую по статусу, а не чертову северинку. А Николай задыхался. Николай тонул. Лишь поэтому он, не слыша ничего вокруг от шума в ушах, отошёл. Он почти не видел дорогу до комнаты. Не видел своих трясущихся пальцев, отдающих денег за чьё-то очень красивое тело, не чувствовал, как сигарета, которую он зажёг, прожгла ему легкие, не видел чужих рук, ходящих по его телу, не слышал, как она спросила, что с ним и почему он не целует её в ответ — это было чертово последствие взрыва. Такого сильного, что до сих пор звенело в ушах. Он взорвался, а она даже не поняла. Чертова ебучая северинка. — Ой, извините, пожалуйста… Я искала уборную… Звонкий голос, словно ей надрезали сердечную мышцу, звучит так громко, что он снова замирает. Именно этим голосом она и поёт излечивающую песнь. Он всегда был очень красивым. Ведь именно такие голоса и возрождают к жизни, верно? Её бледное лицо покрывается красными пятнами смущения, когда она видит их вместе. Ему впору бы рассмеяться над тем, какой нелепой, какой маленькой замарашкой она казалась на фоне него, такого опытного и уже почти всезнающего. Ему впору бы просто рассмеяться над маленькой птичкой, забрёдшей не туда. Над маленькой птичкой, которая так сильно старалась храбриться и держать подбородок выше, чем следует. Она смотрела, и её невинное лицо становилось всё больше похожим на лицо ребенка, который видел что-то настолько порочное и ужасное, что об этом не стоило и говорить. — Хочешь присоединиться? — выпаливает он, и голос его звучит так ядовито и неестественно, что сразу понятно — присмотрись, и увидишь трещины на этой так замечательно и «искусно» сделанной маске. Увидишь то, как его взгляд словно невзначай падает на тонкие запястья, на губы, вмиг задрожащие. И птичка просто убегает. Она так ничего и не поняла. /// Когда они пришли на демонстрацию, время было уже почти ночное. Вечер бил в пятки, вечер звучал в гудении фонарей, вечер звучал голосами усталых людей, которые только пришли с завода и держали перед администрацией нарисованные плакаты. Чего на них только не было написано. «Стройте корабли, но своими чистыми руками» «Сначала зарплата, потом космос» — Разве эти люди не заслуживают справедливости? — одухотворённо говорил Митя. Они приходили на демонстрации как на интересную гулянку, и только их общий друг Митя всерьёз интересовался положениями, который предлагал Ленский. В ту пору некоторая интеллигенция поддерживала эти положения, и некоторые дворяне тоже примыкали к новомодным движениям, которые набирали всё большую популярность среди народа. — Я отойду ненадолго, куплю себе лимонада, — пролепетала птичка и упорхнула. Услышал её только Николай. Митя был занят разговором с каким-то демонстрантом. Он активно размахивал руками, пытаясь чего-то от него добиться, но тот отвечал очень неохотно, видя в нём представителя совершенно другого сословия. Николай слушал их разговор краем глаза, и демонстрант очень осторожно обращался к барину — видимо, боялся, что тот всё-таки его сдаст. Площадь, на которой они собрались, была полна народа и разноцветных флагов — люди из других губерний тоже пришли сюда. В ту пору демонстрации были не так распространены, они были очень локальными и приходило на них не так много людей, оттого и вылавливать всех было намного легче. Когда пришла полиция, никто не понял. Паника началась вмиг — люди забегали, создавая давку. Выстрелы в воздух мигом раззадорили население, которые начали что-то кричать и бросаться на полицмейстеров. Ребята, переглянувшись, уже собирались бежать по стеночке здания администрации. Это было обычным делом для них, напарываться на полицию в таких местах, но иметь дела с офицером в академии никто не хотел, особенно под выпуск. Это могло создать лишние проблемы. У Николая в личном деле уже были заметки о том, что он был участником демонстраций. Для него это не было проблемой, потому что его отец быстро решал такие вопросы, однако всё равно это не было чем-то приятным — лишние головные боли. Митя очень извинялся, но делу это помогло мало. — Бежим! — вскричал Иван, хватая за руку Мишу. Половину друзей они уже потеряли в давке — разглядеть их уже не представлялось в возможности в этом кипящем вареве раззадоренных людей. Тогда всё это казалось такой мелочью, такой детской игрой. Убегать от полиции. Здорово горячило кровь. Друзья даже смеялись. А потом вспоминали это на совместных, не очень приличных попойках. — А где птичка? — осматриваясь, спросил Николай, но её нигде не было. В желудке завязался тугой узел. Он мог просто забыть об этом, как о страшном сне, и её бы уже не было в их компании. Митя забыл бы о ней на второй день. Он мог бы просто не обратить внимания, как остальные. Он мог просто, к чёрту, забыть. Но тело само устремилось куда-то, ноги сами понесли его прямо в гущу событий. Он даже не успел это проанализировать. Просто он представил то, как сильно держат чужие огромные руки тонкие запястья. Это просто было чем-то отвратительным и противоестественным. Ему было мерзко представлять подобное. Она была почти в углу — её теснил к стене один из полицейских. Он успел увидеть только её огромные испуганные глаза — конечно, черт побери, на неё сразу обратят внимание, её сразу заметят. Первая, кого посадят за решётку, будет именно она, чертова северинка. Он так сильно злился на неё. За то, что она была такой глупой. Ей заломили руки, но он даже не услышал писка — она лишь всхлипнула, почти не сопротивляясь. Она была белее снега, даже бледнее обычного. — Пошёл к чёрту, — и его кулак соприкоснулся с чужим лицом. Пока полицейский не успел одуматься, он схватил её за руку и потащил. Они бежали долго, пока не остановились в соседнем квартале меж двух серых домов. Здесь уже не было людей, однако всё равно слышались звуки сорванной демонстрации. Она едва дышала, упираясь руками в костлявые колени. Её глаза поднялись на него мгновенно и тут же затянули его. — Спа… спасибо, — выдохнула она, и Николай дёрнулся, словно его ударили в солнечное сплетение. — Не надо меня благодарить, — его голос звучал всё так же неестественно. Натянуто. Он едва мог смотреть на него, чтобы его не начинало скрючивать от боли, непонятно откуда берущейся. — Не надо меня, к чертям, благодарить, северинка. Я тебе не чертов, блять, спаситель. Тебе место за решёткой. Или на войне. Но не тут. Не возле моего друга, у которого только начинается его жизнь. Она дёрнулась, будто её ударили. Руки словно пришили к плоской груди. Она была такой костлявой. Такой почти прозрачной — тронешь, и рассыпется. Он боялся даже на неё дунуть. — Моя песня могла бы исцелить твои раны, — прошептала она, глядя на его содранные кулаки, и это прозвучало так неестественно-иномирно, и так запретно — запретнее лишь оттого, что она сама не понимала, как дико это звучит на улице, под небом царя. Оттого, что она настолько не понимала иномирности своего существования. Он отпрыгнул от неё. Его сердце дико колотилось. Он больно схватил её за руку, приближая к себе. — Не смей. Это. Произносить. И она задрожала.