Un Soir à Paris

      Я принадлежу к почтенному и весьма зажиточному семейству, вот уже в четвертом поколении. И все благодаря моему русскому деду (избавьте меня от этих бесконечных «прапрапра»), который приехал в Америку, сбежав с родины при довольно туманных обстоятельствах. Отец то ли не помнит, что именно наш суровый предок там натворил, то ли не хочет говорить, но это уже и неважно. Считается, кстати, что я на него похож, — о том свидетельствует пара сохранившихся ветхих фотографий. И я бы действительно хотел быть как он. Заиметь завод, находясь в иммиграции, практически не зная языка, не прогореть, развить свое дело, обходить конкурентов и завистников, не попадаться на аферы и вдобавок обзавестись в этих условиях женой и детьми — это сильно. Мне крайне сложно представить себя на месте праотца. Я — изнеженный удобствами и деньгами американский мальчик, и от русского у меня остались только имя и фамилия...       Моя семья владеет огромной компанией "Threads of the past", основанной на текстильном производстве. Угадайте, кто единственный старший сын среди дочерей и кто является прямым наследником всего этого? Ехидно улыбаюсь, задавая этот вопрос. Страшно ли мне осознавать, какая ответственность на меня свалится? Пф, не смешите. Меня всегда хвалили за острый ум и критическое мышление, плюс я разбираюсь в бизнесе: отец с детства учил меня всяким хитростям. С нуля империю я не построю, но ума не развалить ее у меня достаточно.       Острозаточенный грифель карандаша с тихим хрустом ломается, оставляя царапину и черные крошки на качественной бумаге нового блокнота в кожаной обложке. Молодой человек шипит, сдерживаясь от грубых слов. Стоило чуть позже заняться записями, но ведь невтерпеж. Скука. Пробка. Как будто всем сейчас понадобился чертов Порт Саванны. Роллс-Ройс то едет, то останавливается, из-за чего начинает мутить. Если тошнит уже сейчас, то каково будет ощущаться передвижение через Атлантику? Отец хмурит брови, дергает ногой и нервно ищет портсигар в карманах пиджака. Глава семейства выругивается сквозь зубы, мать осуждающе косится в ответ. Руслан понимает: ныть сейчас про жару, духоту и все такое — не время. Погрыз карандаш. Невкусный. Раздавил пальцем грифельные крошки — только сильнее запачкал первую страницу. Парню хотелось открыть окно и швырнуть блокнот в случайного прохожего, чтобы книжонка с приятным таким шлепком прилетела кому-нибудь по лицу.       Две машины класса люкс наконец-то вновь набирают скорость. Стена из домов резко обрывается, и в темный салон автомобиля врываются солнечные лучи. Руслан жмурится, но пытается держать глаза открытыми, глядя в окно. Оживленный порт, громады пассажирских лайнеров.       Транспорт остановился на самом солнцепеке. Единственный тенек нашелся рядом с огромным мусорным баком, но Руслан решил: если он осмелится хотя бы подумать об укрытии от этого треклятого светила, родные его рядом с этим мусорным баком и оставят. Прислуга выгружает самые необходимые в двухнедельной дороге семь чемоданов. Три младшие сестры Руслана умаялись от зноя и ноют, цепляясь за юбки нянек. Предстоит очень нелегкое путешествие. Глава семейства резко решил переехать в Париж: новая обстановка, свежие впечатления, и почему бы и нет, если есть возможность. Возможность в виде особняка. Мать воодушевленно поддержала идею — ведь Париж сейчас центр притяжения художественной и литературной элиты. Родители Руслана — любители богемного образа жизни, романтичные, импульсивные и, как казалось старшему сыну, порой глупые до невозможности. Ну какой переезд в Париж в такой зной? И зачем все это? Ради выебона, excusez-moi? В Америке не сидится? Хотя, может, у Руслана сейчас просто дрянное настроение, потому что костюм уже липнет к спине. В переезде, вообще-то, есть плюсы: учеба, скажем, в Сорбонне звучит привлекательно, да и та скучная дура, дочь друга семьи, возомнившая, будто у нее есть шанс стать женой Руслана, наконец-то перестанет ему надоедать. Парень загорелся оптимизмом, когда переоделся и остался один в прохладной темной каюте. Mets-toi à quatre pattes, Paris, parce que je vais te baiser.       Переезд почти окончен. Разгар лета, жарища. Многочисленные балконные двери и окна распахнуты настежь. Мама порхает по светлым залам, словно какая-то тропическая птица. Легкие ткани ее цветного платья еле слышно шуршат на сквозняке, когда она замирает у очередного окна и смотрит вдаль. Руслан наблюдает за ней издалека, смотрит зачарованно, как в детстве, когда никого прекраснее мамы не было на свете. Вдруг слышит стук маленьких туфелек по паркету, приближающийся хохот и щебетание на французском. Это сестры веселятся, пока могут, пока на них снова не обратили внимание взрослые и не велели вести себя как положено. Отличное настроение подсказывает Руслану спрятаться за углом и с диким ором выпрыгнуть на малявок в платьях, так он и сделал, после чего девочки с визгом бросились врассыпную, а старший брат догонял их, хватал за бока и щекотал. Немного погодя он же влетает в обеденный зал и враскоряку залезает под длинный пустой стол, накрытый скатертью. Там пыльно — руки прислуги еще не дошли убрать. Сестры бросят затею искать брата, и они встретятся только на семейном ужине, за которым родители сообщат о вечеринке, что собираются устроить на днях. Снимут баржу, закупят сотню фейерверков, закатят банкет. Но Руслан, гоняющий ножом по пустой тарелке кусочек багета, знал: на деле это будет скучное мероприятие со скучными разговорами взрослых о какой-нибудь скучной бессмыслице, с бокалом скучного шампанского, и делать ему там нечего. Не успел он высказать свое огромное нежелание быть на вечеринке, как родители принялись настаивать на присутствии сына. Руслан не знает, зачем им это. Может, его специально приучают к подобного рода мероприятиям? Но он никогда к ним не приучится, потому что ненавидит весь этот напускной лоск, все эти манеры, все эти беседы строго на определенные темы. Беседы… А ведь он никогда и не говорил с кем-то по-настоящему. Не бывало такого, чтобы он делился переживаниями и получал в ответ сочувствие, не бывало ответов на интересующие его вопросы, не бывало инициативы и тепла. Руслан ощущает себя оторванным от всего мира. Среди людей «высшего» света — белая ворона, а среди иного контингента он и не бывал, но и там его, наверное, не приняли бы. Всякий раз на его семью в общественном месте пялятся. Тяжело ощущать их завистливые, а то и презренные взгляды. Чужой везде. Из раздумий об одиночестве парня вытянул мамин голос. — Руслан, ты ничего не съел. Ты хорошо себя чувствуешь? — Да-да, просто я задумался. Не хочу есть.       Мама хотела что-то сказать, но, видимо, не нашлась и лишь вздохнула.       Настал тот самый вечер. В комнате стояла духота вместе с запахом размякших от жары цветов. Пионы в вазе, которые ему принесла одна из сестренок, на письменном столе бессильно свесили тяжелые головки, будто умирали от той же скуки, что и хозяин спальни. Шторы, подсвеченные ярко-желтым закатным солнцем, горели так, что резало глаза, и Руслан задернул их поплотнее, погружая комнату в спасительный рыжеватый полумрак. Прохладнее не стало, но хотя бы свет перестал назойливо напоминать, что вечер только начинается, а ему предстоит выйти в люди. Он взглянул на свое отражение в высоком зеркале. Итальянский шоколадный костюм сидел идеально — ткань мягко обнимала плечи, облегала талию, не стесняя движений, брюки падали безупречной линией. «Хорош, — подумалось с ленивым самодовольством человеку в зеркале, — по крайней мере, выгляжу достойно для той пытки, что меня ждет». Руслан подавил тяжелый вздох, поправил запонки, и тут же поймал себя на малодушной, почти детской мысли: «Мало ли, вдруг там будет интересно? Ну а вдруг?» Слабенькое утешение, но иного не имелось.       К парку они подкатили в сверкающем лаком Испано-Сюизе. Вечер, надо признать, был прекрасный. Париж дышал глубоко и ровно, остывая после дневного зноя. В парке пахло стриженой травой, нагретой листвой и едва уловимо — водой и свежим хлебом откуда-то со стороны города. Лучи заходящего солнца дробились в кронах платанов, рисуя на гравии длинные, лениво шевелящиеся тени. Публика прогуливалась самая нарядная, то тут, то там обрывки смеха и французской речи. Семейство направилось по широкой аллее прямиком к Сене. Еще издалека Руслан заметил баржу — огромную, подсвеченную теплыми огоньками, уже приютившую пару дюжин гостей. Зазвучала музыка, родители ускорили шаг, увлекшись беседой со знакомой парой, и вот он — миг. Руслан, не сбавляя шага, плавно взял левее, скользнул за пышный каштан и, не оглядываясь, побрел прочь от реки. Никто не окликнул. Он знал — ему непременно влетит, но какая разница? Хуже скуки может быть только притворство на этой самой скуке. Деньги имелись, французский тоже, память на городские лабиринты отменная, так что не страшно.       Он брел в задумчивости, сам не зная куда. А может, и знал — просто еще не отдавал себе в том отчета. Узкие улочки сменяли одна другую, бульвары растворялись в переулках, пока он не забрел в уютный зеленый тупичок, безлюдный и тихий. Вдруг внимание привлекла компания молодых людей — все красиво, даже дерзко одетые, они со смехом спускались по ступеням в подвальное помещение, из которого едва слышно сочился ритмичный пульс музыки. Руслан оглянулся — переулок был пуст. Чистое любопытство толкнуло в спину. Он шагнул следом.       Лестница привела в низкий зал, и с каждым шагом звук становился гуще, обволакивал. Едва дверь за спиной закрылась, Руслан понял — он попал на самую настоящую вечеринку. Теплый разноцветный свет лился откуда-то снизу и сбоку, кажется, от скрытых ламп, задрапированных шарфами. В воздухе стоял пьянящий коктейль из запахов: сладкий дым сигар и сигарет, мускус дорогих духов, терпкий аромат ликера и едва уловимая кислинка лимона. Воздух казался густым, янтарным, свет дрожал, распадался на мягкие искры, и все вокруг было немного пьяным: голоса, смех, чужие взгляды, стук крови в висках. В этом мерцании люди теряли четкость, становясь силуэтами, тенями, случайными прикосновениями к рукаву.       Руслана обступили быстро и без церемоний — улыбчивые, яркие, свои. Никто не спрашивал фамилию и откуда он, просто протянули бокал и подвинулись на диване. Он и не заметил, как оказался в эпицентре, развалившись вальяжно, цедя сквозь зубы ледяной French 45, что приятно туманил мысли. — Скоро начнутся танцы, — сообщила одна из девушек, сверкнув темными глазами, — но не обычные. Сегодня — матчиш.       Руслан приподнял бровь. Слово смутно знакомое. Кажется, дома он как-то подслушал возмущенный шепот матери: «Этот вульгарный матчиш… докатились, танцуют в приличных домах…» Он хорошо танцевал танго — сказались годы занятий с детства, — но матчиш? Нет, никогда. — Есть разница с танго? — Лениво полюбопытствовал он, пригубив коктейль. — О, огромная. — Ответил кто-то из компании. — Увидишь.       Руслан с удобством откинулся на спинку дивана, глядя, как его новые приятели растворяются в толпе. Рядом осталась лишь одна девушка — та самая, темноглазая, с нежным именем — Жаде, — она без лишних слов выудила из портсигара тонкую сигаретку и протянула ему. Без раздумий он сжал никотиновую палочку меж пальцев и послушно замер, ожидая, пока она поднесет огонек. Затяжка — и дым обжег горло. Руслан сдавленно кашлянул, вызвав у девушки короткий смешок. — Первая? — Понимающе спросила она. — Первая, — честно признался он и тут же, сжав зубы, затянулся снова — увереннее, почти с вызовом. Тонкая горечь растеклась по языку, смешалась с сладостью ликера. Искры сигареты мерцали в полумраке.       Музыка сменилась, и толпа мигом расступилась, освобождая центр зала. С десяток пар — да, были и однополые, — непринужденно заняли пространство. Руслан чуть привстал, опершись локтем о спинку дивана, и жадно затянулся сигаретой очередной раз, уже не кашляя. Началась веселая, невероятно быстрая мелодия.       Матчиш — вульгарный и изящный. Движения легкие, но резкие, быстрые: повороты головы, внезапные полупоклоны, когда женская фигура ускользает от мужской, но ровно на миг — тут же возвращается, качается в опасной близости, соприкасаясь. Руки взлетали, плечи ходили ходуном, бедра выписывали восьмерки, а лица оставались непроницаемо серьезными посреди этого безумного веселья. Мужчины в темных жилетах вели дам или партнеров так, что каждый шаг говорил «ты принадлежишь мне», а ответ гласил «но это я веду». Юбки взметались шелковыми волнами, мелькали обнаженные ноги, щеки покрывались легким румянцем. Зрители вокруг притопывали, хлопали в ладоши, музыка лилась и заставляла вибрировать даже пламя свечей. Свет лежал на коже танцующих так мягко, будто это шелк.       Руслан смотрел завороженно, забыв о тлеющей сигарете. Пальцы левой руки сами отбивали ритм по бархату дивана. Во всей этой душистой, подернутой коньячным оттенком полутьме таилась одна общая нежность — жизнь ненадолго перестала быть такой резкой. Здесь была жизнь — не салонная, не придуманная, а настоящая, требующая смелости и легкого бесстыдства. И Руслану это нравилось. Казалось, еще чуть-чуть алкоголя в его крови — и он сам шагнет в круг.       Алкоголь и вправду вскоре подоспел к столу — с танцев вернулся Дезире, неся в обеих руках запотевшие стаканы. Ледяная зеленоватая вода обожгла язык сладко-травяным вкусом. Друзья Руслана предупредили, что абсент стоит пить осторожно, даже в разбавленных количествах, когда тот потянулся за вторым стаканом. — Все будет хорошо. — Отмахнулся он с той особенной, чуть расхлябанной уверенностью, что вызывала у новых знакомых добрую улыбку.       Рассмеявшись, Руслан вновь откинулся на диван, лениво осматривая помещение сквозь приятный туман в голове. Он слушал беседу новых знакомых вполуха, когда ему опять протянули сигарету — и он с благодарностью ее принял, на сей раз затягиваясь глубоко, без кашля. Дым входил в легкие мягко, успокаивал. Он бегал расфокусированным взглядом по темным силуэтам, и вдруг у бара заметил весьма необычную персону.       Человек в оливковом костюме, предположительно французского кроя, сидел на табурете, свободно откинувшись на бар, курил сигарету. У него были рыжие волосы с аккуратной классической стрижкой, с мягким зачесом набок. Дым вился вокруг его головы завитками, подсвеченными янтарным сиянием ламп. Руслан таких необычных лиц никогда не видел. Необычных в хорошем смысле, разумеется. Хорошо заметна симметрия: крупный прямой нос, фактурная линия губ, четко очерченный овал лица, волевая линия подбородка. Абсент в крови повелел Руслану встать и подойти. Дальнейшее развитие событий пьяное сознание не рассматривало — требовалось сначала просто подняться с дивана.       Жаде заметила остекленевший взгляд Руслана и хихикнула, поняв, на кого он уставился. — Какой же он красивый, я не могу... — Выдохнул Руслан. — Так подойди, познакомься. — Девушка подсела ближе, тоже уставившись на незнакомца, ее плечо коснулось плеча Руслана.       Парень покосился на нее, увидел изящный смуглый бок, в разрезе платья. Облизнул губы, вновь перевел взгляд на рыжего незнакомца у бара — и понял с кристальной ясностью, какую дарит порой только алкоголь: он испытывает куда большее желание прижаться к нему, а не к ней.       Он решился. Встал, чуть не упал, ухватившись за прикрученный к полу стол. Друзья ахнули, кто-то прыснул. Руслану стало слегка неловко, но вместе с тем ужасно смешно. Он элегантно, насколько позволяло пьяное тело, развернулся, шутливо отсалютовал компании и под пристальным взором Жаде стал пробираться через людей к бару.       Подошел. Незнакомец поднял глаза. Руслан, облокотившись о стойку чуть более развязно, чем следовало, полусексуально-полушутливо выдал: — Знаешь ли, я тут подумал... если красота — преступление, то тебя следовало бы арестовать прямо сейчас. Но я, так и быть, готов выступить твоим адвокатом. За символическую плату — например, за твое имя.       Незнакомец реагирует спокойно, но с явным интересом. Он явно трезвее Руслана, но нисколько не против подобного внимания. — Даня. — Отвечает он с легкой усмешкой. — Адвокат... Да ты сам под статью сейчас пойдешь — за незаконное вторжение в чужое спокойствие.       Руслан расплылся в широчайшей, совершенно глупой и счастливой улыбке. Он быстро считывает: не прогоняют, даже подыгрывают. Завязывается разговор. — Руслан. — Представился он, жестом подзывая бармена и заказывая два стакана абсента. — Ты русский? — Я э-э-э ну, то есть... в какой-то жизни. — Он хохотнул, провел рукой по волосам, чуть взлохматив. — Мой прапрадед — русский. И еще вроде проскакивало у нас в роду парочку русских... Он сбежал в Америку, натворив каких-то темных дел. Я, кстати, похож на него. — Добавил он доверительным шепотом, качнувшись ближе к Дане.       Даня разглядывал его с откровенным, ничем не замаскированным интересом. — Русский, в какой-то жизни... — Повторил он, и вдруг перешел на другой язык, мягкий, полный шипящих и раскатистых звуков: — А ты разговариваешь на русском-то? Может, пару слов хотя бы знаешь?       Руслан захлопал глазами совершенно бессмысленно. Он не понял ни единого слова. Даня усмехнулся и вновь перешел на французский: — Понятно. Нет, не знаешь. Я русский... В этой жизни. — Пояснил он. — Эмигрировали с семьей пару лет назад. Оттуда. — Данила неопределенно махнул сигаретой куда-то в сторону, должно быть, означавшую восток. — Тебе бы выучить русский. Честное слово, он бы тебе пошел.       Он чуть замолк, подыскивая слово, но не найдя, просто вновь окинул Руслана взглядом. Руслан не заметил этого, потому что как раз пытался закурить и промахивался сигаретой мимо пламени зажигалки. Даня аккуратно перехватил его руку, поправил, дал прикурить. — Спасибо. — Выдохнул Руслан. Он сосредоточился на тающем льде в своем стакане. — Почему же ты тогда Руслан, а не какой-нибудь Габриэль или Джон? — Традиция всех детей русскими именами называть. У меня вообще три сестры-близняшки: Вера, Любовь и Надежда. Их имена обозначают... — Да, я знаю. — Данила усмехнулся, не утруждая Руслана переводить на французский имена сестер. Будь он трезв, воскликнул бы: «Нихера себе! Аж три сестры!», но абсент очевидно дал в голову и ему и его собеседнику. — Знаешь, Дань, я вот сбежал сегодня от родителей. Они там, на барже, с фейерверками и скукой, а я здесь. И это лучший, мать его, вечер в моей жизни. — Он поднял на Даню глаза. — И ты лучший.       Даня умилялся — это читалось во взгляде безошибочно. Руслан, взлохмаченный, с пьяным румянцем, с блестящими в полутьме большими карими глазами, сейчас казался до невозможности живым и искренним. — У тебя глаза, — сказал Даня после короткой паузы, — просто... знаешь, когда свет так падает, — он указал на лампу над баром, отбрасывающую на них теплый оранжевый круг, — они совсем золотыми становятся. С красноватым отливом, как... не знаю, коньяк? Или янтарь... Никогда не видел таких. Ты вообще, Руслан, красивый, но глаза — это что-то особенное. Честно.       Руслан смутился. По-настоящему, как мальчишка. Пьяно улыбнулся, опустил взгляд в стакан, потом снова поднял: — Ты меня сейчас просто убил. — Пробормотал он. — Я вообще как-то не привык... Ну, к такому. Я думал, это я тут буду подкатывать, а ты... — А я выиграл. — Совершенно спокойно заключил Даня и затушил сигарету.       Парни немного помолчали, после чего Данила прервал тишину. — Ты хорошо танцуешь? — Что? — Ну, например, вальс или, может... — Танго. — Сойдет. Пойдем сейчас в центр зала и всех покорим, м? — Ты предлагаешь мне танцевать с тобой матчиш? — Да. — А ты умеешь? Мы, кажется, способны сейчас только опозориться, а не покорить... — Умею. Я буду вести.       Руслан дрожал внутри, осознавая, что сейчас его будет трогать невероятно симпатичный ему Даня. Он не задумывался, насколько это правильно, — ему просто очень сильно этого хотелось. Оба посидели еще некоторое время в тишине, но вот настало время выходить в центр зала. Даня твердо встал и протянул руку. Руслан принял ее, слез с барного стула, стараясь скрывать пьяное состояние. Слегка качнулся, но его поймали. Даня повел его сквозь толпу, а Руслан завороженно смотрел на его рыжие волосы, которые в свете красно-желто-оранжевых ламп были то как огонь, то как золото. Они вышли в центр. За спиной раздался одобрительный визг Жаде и улюлюканье других знакомых, что все это время оставались там же, где их Руслан и покинул. Данила смело прижал парня к себе, положил широкую ладонь ему на поясницу, второй взял под коленкой. Руслан ошеломленно, чуть приоткрыв рот, посмотрел ему в глаза, получил горячий шепот в ухо: «Не бойся, если ты хорошо танцуешь танго, тело поймет как двигаться в этом танце.».       Музыка ударила резко, с той же страстной, почти истерической скоростью, что и прежде и они закружились. Пары вокруг двигались каждая по-своему — кто-то неуклюже и весело, кто-то с отточенной грацией, кто-то просто раскачивался в объятиях друг друга, позабыв о шагах. Но все взгляды очень скоро обратились к центру зала.       В груди у Руслана была настоящая буря. Сердце колотилось где-то в горле. Он двигался резко, тело само знало, как прогнуться в пояснице, когда чужая ладонь ведет по спине; как запрокинуть голову, подставляя шею; как ударить каблуком в пол ровно в такт, чтобы вышло дерзко, сексуально, вызывающе. Он хотел впечатлить всех, но в особенности — Даню. Чтобы тот смотрел. Только на него.       А Даня смотрел. Он вел шикарно, почти профессионально — уверенно, задавая ритм каждым движением. У него хватало времени бросить взгляд в зал и увидеть восхищенные лица, устремленные прямо на них. Но взгляд возвращался к Руслану. К его раскрасневшемуся лицу, приоткрытым губам, капле пота, бегущей по виску, к тому, как изгибается его корпус, как летят волосы. Талия в его руках казалась созданной именно для этого — чтобы вести, кружить, подхватывать. Даня чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, почти собственническое: мое. Пусть на этот танец, пусть на один только вечер, но — мое. Он поднял Руслана и изящно крутанул в воздухе. Свет мазнул по сверкнувшим запонкам на рукавах рубашки, по лицу Руслана, на котором застыло выражение абсолютного счастья. Музыка оборвалась резкой громкой нотой. Руслан приземлился на пол. Зал взорвался аплодисментами, свистом и улюлюканьем. Шатен, тяжело дыша, устало повис на Дане и прошептал: — Мне нужно на воздух. Подышать.       В этот момент из толпы вынырнула Жаде. Вдвоем они помогли другу подняться по узкой лестнице. Улица встретила разгоряченные, вспотевшие тела спасительной прохладой. Все трое на мгновение замерли, наслаждаясь этим холодом. — Красавчик, — выдохнула Жаде, глядя на Даню. — Серьезно, ты великолепно танцуешь. — Она сняла с плеча коричневый пиджак Руслана, который каким-то чудом прихватила с собой. — Держи. Хозяин не в состоянии отвечать за свои вещи. — Она вручила пиджак Дане и строго обратилась к Руслану: — А тебе лучше следить за такими вещами. Дизайнерскую вещицу прикарманить захочет любой, запомни.       Ему было решительно плевать на ее замечания. Он вцепился в Жаде взглядом и умоляюще произнес: — Жаде-е-е, дай мне свой номер телефона, пожалуйста.       Она хмыкнула, порылась в сумочке и достала платок и подводку для глаз. Ловко вывела на ткани несколько цифр, после чего бережно засунула платок во внутренний карман пиджака, который держал Даня. — Удачи, мальчики, — бросила она и скрылась обратно в подвале.       Время — глубокая ночь. Руслан, подышав, немного пришел в себя. Даня вызвался проводить его до дома.       Ночной Париж встретил их тишиной и прохладой. Воздух был свеж, сладок, полон запаха влажного камня и невидимой в темноте зелени. Где-то в кронах платанов шелестел ветер. Фонари тянулись вдоль улиц золотой цепочкой.       Они шли и мило беседовали — обо всем на свете. О музыке, о танцах, о Париже, о море, о странах, о странных привычках родителей, о том, какой вкус имеет настоящий страх, и о том, почему сигареты на вкус лучше всего именно ночью. Несколько раз они поочередно затягивали друг друга в переулок, чтобы поцеловаться. Первым был Руслан. Он резко схватил Даню за лацканы пиджака и втащил в темную арку, пахнущую сыростью и старым камнем, прижал его спиной к стене и потянул на себя. Даня ответил сразу — горячо, жадно, но вдруг отстранился: — Сколько тебе лет?       Руслан закатил глаза: — Восемнадцать мне, не волнуйся. А тебе? — Двадцать два. Ладно. Просто хотел убедиться.       И притянул его обратно.       В каждом тупичке, в каждом переулке, что встречался им на пути, они целовались. Страстно, нежно, запретно. Дыхание захватывало, в животе порхали бабочки, после каждого поцелуя хотелось визжать и прыгать от восторга, но Руслан лишь крепче сжимал ладонь Дани и молча улыбался в темноту. Все происходящее казалось сном — тем самым, который оборвется с первыми лучами солнца, но пока он длился, не было ничего реальнее.       Они дошли до особняка. Руслан настоял, чтобы Даня проводил его до самой двери. Конечно, он хотел, чтобы его проводили до комнаты, до самой кровати, но понимал — сейчас это невозможно. Дверь открыл не прислуга, а отец. — О, — только и успел выдохнуть Руслан, прежде чем отцовская рука ухватила его за ухо. — Где ты шлялся?! — Гремел отец, рывком втаскивая сына в дом. — Почему сбежал?! Чем это от тебя так воняет?! — Он был ниже Руслана минимум на голову, отчего комичная сцена, как он тянет вверх ухо сгибающегося сына, выглядела особенно смешно.       Даня, усмехнувшись тому, что на него вообще не обратили внимания, тихо скользнул внутрь и остановился в холле. Глава семейства наконец заметил его. — Здравствуй, Даня, — произнес он, чуть успокаивая дыхание. — Не ожидал тебя тут увидеть. Где ты нашел этого негодяя? — он ткнул пальцем в сына, который потирал покрасневшее ухо. — Сбежал он от вас, — с легкой улыбкой ответил Даня. — Мы случайно познакомились и прогулялись. Извините, что не вернул его вам раньше. — Ясно. Как отец поживает? — Прекрасно. Недавно говорил о вас...       И Даня мигом вспомнил: около года назад, Джорджия, званый ужин в доме Тушенцовых. Он быстро сориентировался и занял отца Руслана непродолжительной, но светской беседой. Незаметно махнул рукой — и Руслан, поняв знак, тихо исчез в глубине дома. Он шел к своей комнате, и коленки слегка тряслись — то ли от пережитого, то ли от выпитого, то ли от того и другого разом. Ему было совершенно все равно на то, что отец на него слегка наорал, бывало и хуже, его беспокоило другое: увидятся ли они с Даней вновь? Или сейчас он исчезнет, растворится в ночном Париже и останется лишь приятным мучительно-сладким воспоминанием?       Руслан стоит в ванной, вцепившись пальцами в край раковины. С волос капает вода — он только что засунул голову под ледяную струю. Капли медленно ползут по шее, по ключицам, срываются вниз. В висках стучит. Возникло резкое, почти животное желание: броситься вниз, прямо сейчас, босым и мокрым, ухватиться за Даню прямо на глазах у отца и умолять, чтобы он не уходил, не исчезал, чтобы остался. Руслан даже сделал шаг к двери, но замер, держась за дверную ручку.       И вдруг — спокойствие и уверенность. Даня так не поступит. Он не из тех, кто исчезает. Он что-нибудь придумает. Руслан не смог бы поверить, что этот рыжий парень, который так смотрел, так вел в танце, так целовал в темных переулках, сейчас просто уйдет в ночь и больше никогда не появится.       Беспокойство схлынуло, уступив место волне чистой, почти детской эйфории. Боже, они познакомились. Боже, этот вечер случился на самом деле. Боже, они целовались — и это было лучше всего на свете. Руслан вышел из душа, даже не потрудившись вытереться как следует, и голый рухнул в постель. Он утонул в холодных подушках, зарылся в них лицом и позволил себе наконец выдохнуть.       Он думал о Дане. О том, как рыжие волосы мерцали в свете ламп, о том, как уверенно тот держал его за талию, как они танцевали, а зал вокруг исчез — были только они двое и музыка, как в переулке пахло сырым камнем, а губы у Дани оказались мягче, чем он ожидал. О том, как Даня сказал про глаза — «совсем золотые, с красноватым отливом». Никто и никогда не говорил ему таких слов. Сердце танцевало матчиш. Парень улыбался темноте, сжимая подушку.       Отец выругался вполголоса: — Вот ведь засранец... Но, честно говоря, я его немного понимаю. Вспомнить, что я творил в его годы — ой, ой, ой. — Я, наверное, пойду, — сказал Даня. — У родителей тоже будут вопросы, где я пропадаю. — О, конечно. Я дам машину и водителя. Не пойдешь же ты пешком в такую темень, верно?       Даня горячо поблагодарил и, чуть поколебавшись, добавил: — Можно ваш номер телефона? Семьи, я имею в виду. Руслан — очень умный юноша. Мне было приятно общаться с ним, и я бы хотел продолжить знакомство.       Мужчине было очень приятно это услышать. Он просиял и вынес на листочке цифры — личный номер Руслана, номер телефона, что стоял у него в комнате.       Спустя несколько минут Даня ехал в шикарном авто, рассекающем тихие ночные улицы. В руке он держал листочек с заветными цифрами. Не хотел складывать его, убирать в карман, хотел держать и думать о прекрасном парне с карими глазами, что лежит сейчас в своей постели и наверняка думает о Дане в ответ. За окном проплывала Эйфелева башня, вся в огнях, похожая на гигантскую ювелирную брошь, приколотую к черному бархату неба. Даня смотрел на нее, и впервые за долгое время ему казалось, что Париж — действительно «Город любви».