№OXF-RH-CH-03-000083

Нейронаука объясняет, почему подростковый возраст является столь уязвимым периодом, а также почему именно на этом этапе молодые люди в большей степени, чем раньше, склонны к неадекватному поведению, с трудом справляются с психологическими проблемами и вступлением во взрослую жизнь.

В учебнике о подростках писали красиво. На практике, конечно, всё было намного труднее и страшнее. Это время отложилось в голове как самое сумбурное и абсурдное. И оттого — свободное. Пятый день за одним и тем же текстом — мука, разбавляемая лишь написанием отчётов, проверками работ курсантов и чаем в обед. Чашка — самая большая. Павел говорит, что «ещё немного, и ты начнёшь пить чай из пивной кружки». В принципе — прав. И обязательно, обязательно-обязательно-обязательно — самый крепкий чай с двумя ложками сахара. Отец называл «извращенцами» тех, кто пил чай с сахаром. До пятнадцати лет Ян тоже не воспринимал подсластитель, пока не заметил, как пьёт чай она… О чём писать человеку, которого не видел двадцать лет? И как забыть того, с кем прожил чуть более года и запомнил на всю жизнь? Перечитал строчку. В голове мешанина, а на листе бумаги — бардак. «Помнишь ли меня?» — глупый вопрос. А именно он напрашивается первым. Как не помнить того, кого ласкала, как собственного ребёнка? Как забыть того, кого отстаивала до последнего, плакала взахлёб об его уезде? Ян помнил, как она плакала. Некрасиво, с красным распухшим носом, — а он и без того был у неё не маленький, — и мелкими точками на лбу. Нервное, как она говорила. Трясла головой, и дёргалась щека — щёлк-щёлк-щёлк. Что было делать ему, сопляку на тот момент, кроме как стоять молча? Слёз уже не было — почему-то плакать не хотелось. А сейчас Ян думал о том, что лучше бы разревелся: прижался бы к её животу и рыдал в голос. И она никуда его не отпустила бы. Он ушёл сам. Подальше от отца, скрывающегося в каждой тени черепичных домов, подальше от её необъятной нежности, ставшей для него отравой. Ян испытывал такой ужас, находясь в англиканской церкви святой Марии и читая о жизни блаженных, но рядом с ней — благоговение пополам с жаждой. Она была одновременно и Марией Египетской, и Богоматерью… Будучи подростком, он думал: может ли одна женщина вмещать в себя сразу две ипостаси? И очернит ли её грех похоти, рвущийся из груди Яна наружу? Сейчас же он понимал, что любая женщина может быть и любящей матерью, и самой желанной любовницей одновременно. Двадцать прошедших лет накладывали отпечаток опыта, и прошлое взыгрывало новыми красками: та «взрослая женщина» из его подросткового возраста теперь для него — «молодая девчонка, взвалившая на себя груз». Он не мог даже представить, кем нужно быть, чтобы осмелиться в двадцать пять лет на такой шаг. Вновь взялся за ручку: «…Я состоялся в работе. Карьера была не целью, но приятной отдушиной. Павел — всегда под рукой. Помнишь ли ты его? Тот русский мальчик, что бегал со мной, и ты спасала нас от проблем, что мы сами искали. Тебе нравился его рязанский го́вор, а он хохотал над твоим «поволжским» английским…». Отодвинул лист, бросил ручку. Пробубнил под нос, тихо, чтобы никто не услышал, хоть в кабинете был один: — Чушь. Так не пишут людям, которые могут и не вспомнить твоего лица. Ян устало трёт глаза, будто пытаясь привести мысли в голове в порядок. Вновь тянется к учебнику, читает книгу по вертикали: «…К счастью, большинство подростков не впадают в депрессию, их не отчисляют из школы, они не становятся алкоголиками или наркоманами и не попадают за решетку…». На губах растягивается ироничная улыбка, а в голове вращается карусель из воспоминаний: ненависть к себе, желание исчезнуть, аутоагрессия, срывы. И всё за какие-то жалкие два года. «Большинство подростков не сталкивается» — пишет Лоуренс Стейнберг в своей книге. «И хорошо, что не сталкивается» — думается Яну. Потому как пережить свой подростковый период он не желает никому. Отчасти — из-за отца и бездействия служб защиты детей. Отчасти — из-за появления её в жизни Яна. И делиться ею, теми крупицами счастья, что она в него вложила и взрастила — кощунство. Ею нельзя было насытиться, и нельзя делиться. Вечно мало и вечно слишком много. Как морская вода, которой не утолить жажду, но которая утопит тебя с головой. «Ты была мне как…» Как кто? Зачеркнул, выкинул в мусорное ведро под столом. Всё не к месту. Взял новый лист, расправил и уставился в него, как на врага. «Здравствуйте, мисс…» А может, миссис. Или её вовсе нет в живых. Или же она вернулась на родину и вновь стала зваться настоящим именем: «Прибывшая из Лидии» — всегда казалось сказкой, такой же древней, как тайны, что она хранила.

«Прости, что сбежал. Я дурак».