***
14 мая 2026 г., 01:03
Ниш пах дождём и сигаретным дымом.
Не тем красивым дождём из фильмов, а холодной мартовской сыростью, от которой липнут волосы и мёрзнут пальцы даже через перчатки. Возле клуба уже собиралась очередь — чёрные худи, металлические цепочки, размазанная под глазами подводка и возбуждённый шум голосов.
— Ты точно не хочешь пройти внутрь раньше? — спросил организатор, придерживая для неё дверь.
Мила покачала головой и подняла камеру.
— Хочу снять улицу.
На самом деле ей просто нужно было несколько минут тишины.
Это был её третий концерт Lavina за последние две недели, и она до сих пор не понимала, почему согласилась ехать с ними дальше Белграда.
Наверное, потому что деньги были хорошие.
Наверное, потому что фотографии с первого выступления неожиданно разлетелись по фан-аккаунтам.
Наверное, потому что менеджер группы сказал:
«Другим понравились твои фото».
Она подняла объектив на вывеску клуба, потом на мокрую толпу, на парня с плакатом «KRAJ MENE IS A MASTEPIECE», и уже собиралась войти внутрь, когда дверь клуба резко открылась.
Кто-то выскочил наружу, тяжело кашляя.
Высокий силуэт в чёрном худи.
Лука.
Он опёрся ладонью о кирпичную стену и согнулся, пытаясь отдышаться. Свет неоновой вывески падал на его лицо рваными красными полосами.
Мила автоматически подняла камеру — и тут же опустила.
Он заметил её не сразу.
Только через несколько секунд поднял взгляд.
Уставший. Немного расфокусированный.
— Не снимай меня сейчас, ладно? — хрипло сказал он.
Не грубо.
Скорее обречённо.
— Не буду.
Несколько секунд они просто стояли под дождём. Из клуба сквозь стены глухо били басы разогревающей группы.
Лука нервно провёл рукой по мокрым волосам.
— Ненавижу фотографироваться перед выходом на сцену.
— Это звучит как проблема для вокалиста.
Уголок его рта дёрнулся.
Почти улыбка.
— Да, мне тоже так говорили.
Мила впервые видела его так близко. Не на сцене — здесь, под тусклым светом, без дыма и прожекторов, он выглядел совсем иначе.
Моложе.
Его разрез глаз казался чуждым. Будто бы не сербским, но отражали что-то глубокое.
В интернете Lavina казались почти пугающими — тяжёлый звук, мрачные клипы, резкие интервью. Но настоящий Лука выглядел человеком, который не спал нормально несколько недель.
Он посмотрел на её камеру.
— Покажешь потом фотографии?
— Если они тебе не понравятся?
— Тогда скажу, что это концепт.
Она тихо рассмеялась.
И в этот момент дверь клуба снова открылась.
— Лука! Пять минут! — крикнул кто-то из команды.
Он закрыл глаза, будто уже устал от самого факта, что вечер продолжается.
Потом снова посмотрел на неё.
— Ты ведь поедешь с нами дальше?
Вопрос прозвучал слишком быстро. Почти тревожно.
Мила нахмурилась.
— Наверное. А что?
Лука пожал плечами и холодно отвернулся.
— Ничего.
Но сказал он это так, будто на самом деле ответ значил для него слишком много. Но делал вид, что ему все равно.
И так было всегда после их встречи.
Он вел себя всегда на людях невинно. Будто бы не писал ей ночью. Не пытался находится рядом с ней по возможности.
Лука всегда был первым кто подходил к Миле, чтобы посмотреть на фотографии. Садился рядом в машине, когда нужно было ехать на интервью или концерт.
На сцене Лука казался человеком, который способен разрушить комнату одним взглядом. В жизни — наоборот. Тихий, наблюдательный, немного рассеянный. Он редко говорил о себе прямо, но очень внимательно слушал других.
И именно это затягивало.
Мила сама не заметила, как начала ждать его сообщений.
Она скучала по его глазам. Они странно казались уставшими, когда он улыбался.
И через некоторое время она впервые заметила эту его особенность: Лука всегда выглядел так, будто эмоционально находится где-то на грани.
Даже в спокойные моменты.
Особенно в спокойные моменты.
Постепенно у них появились свои маленькие ритуалы.
После каждого концерта или интервью они ходили в ирландские пабы с роком и металом на фоне, пока оба обсуждали музыку, запивая ирландское пиво и куря одну сигарету на двоих. Потом — о турах, бессоннице, страхе облажаться на сцене. Потом о вещах, которые обычно рассказывают только людям, рядом с которыми чувствуешь себя безопасно.
И Мила привыкала.
Проблема была только в одном.
Он был рядом. Иногда.
А иногда — исчезал.
Когда ей казалось, что все отлично и они становились ближе к друг другу, Лука убегал. Не физически — эмоционально. Мог весь день почти не разговаривать, игнорировать её сообщения днями и неделями. Он оставлял её в недопонимании. Его действия заставляли её сомневаться в правильности своих слов и подхода к нему.
А потом ночью снова появлялся рядом.
Садился возле неё. Просил включить музыку. Клал голову ей на плечо и тихо говорил:
«Не уходи.»
И именно это ломало её сильнее всего.
Потому что каждый раз Миле казалось:
вот сейчас. Вот ещё немного — и он наконец скажет что-то настоящее.
Но Лука словно всё время останавливался у самой границы близости.
Будто боялся перейти её окончательно.
Это тревожило до дрожи.
До панических атак.
Она боялась его потерять. Каждый его игнор доводил её до состояния, что она была готова изолироваться от общества и сидеть возле открытой переписки, только чтобы он ответил.
И снова по новому.
«Не спишь?»
Телефон дрогнул на столе так тихо, что Мила сначала даже не поняла, что это не уведомление от редактора.
Четыре дня.
Она не считала их специально.
Но мозг почему-то считал сам.
Два слова.
И всё внутри будто резко сжалось — не радостью даже, а знакомым, почти болезненным облегчением, которое всегда приходило вместе с его появлением.
Как вдох после того, как слишком долго не дышала.
Мила села на край кровати. Комната была тёмной, только экран телефона подсвечивал её руки.
Палец завис над клавиатурой.
Слишком долго.
Она могла ответить спокойно. Обычное «нет» или «да, не сплю». Ничего лишнего.
Но внутри уже поднималось другое — привычное, неконтролируемое.
«Почему ты пропал?»
«Ты в порядке?»
«Я думала, ты больше не напишешь.»
Она ничего не написала.
Просто смотрела на экран, пока буквы не начали слегка расплываться.
Тогда ей казалось, что это конец какого-то незаметного, но важного этапа.
А теперь он просто написал: «Не спишь?»
Как будто ничего не произошло.
Телефон снова дрогнул.
«Мы вернулись с интервью. Ты где?»
Сердце ударило сильнее.
Это было хуже, чем молчание. Потому что это возвращение не объясняло ничего.
Мила встала. Прошла по комнате. Вернулась. Села снова. Пальцы дрожали.
Она написала:
«Не сплю. Вернулся?»
Ответ пришёл почти сразу, будто он всё это время держал телефон в руке.
«Да. Извини.»
И всё.
Никакого объяснения. Никакого «почему».
Мила смотрела на это слово дольше, чем должна была.
Как будто это могло компенсировать четыре дня пустоты.
Телефон снова загорелся.
«Можно зайти?»
И вот здесь уже не было спокойствия.
Только привычное, почти разрушительное:
«Конечно можно».
Хотя правильнее было бы ответить совсем другое.
Но Мила уже встала.
И через несколько минут в подъезде на её этаже было слышно, как открывается дверь.
Удивительно быстро.
Дверь открылась тихо — почти бережно, как будто он боялся нарушить что-то, что уже и так было слишком хрупким.
Лука не сразу вошёл в комнату полностью.
Сначала просто стоял в проходе.
Мокрые после дождя волосы, тёмная футболка, запах улицы и сигаретного дыма, который всегда появлялся с ним, даже если он не курил сам.
Лука выглядел так, будто не спал больше суток.
И будто эти сутки были не просто усталостью — а чем-то, что он носил внутри себя как тяжёлый камень.
— Привет, — сказал он наконец.
Голос тихий. Без сцены. Без защиты.
Мила стояла у стола.
Она хотела ответить нормально.
Но внутри всё уже слишком долго было натянуто.
— Четыре дня, — вырвалось у неё раньше, чем она успела отфильтровать слова.
Он моргнул.
Будто не сразу понял, о чём она.
— Я был… — он запнулся. Потом отвёл взгляд. — Я не мог нормально говорить ни с кем.
Это было не оправдание.
И даже не объяснение.
Скорее констатация факта, который для него звучал как что-то очевидное.
Мила кивнула, но не села обратно.
— Со мной тоже?
Тишина.
В этой тишине было всё.
Он провёл рукой по лицу, устало, почти раздражённо — но не на неё. На себя.
— Я не знаю, как правильно это делать, — сказал он тихо.
— Что «это»?
Лука наконец посмотрел на неё.
И в этот момент он выглядел не как человек с сценическим светом в глазах.
А как кто-то, кто постоянно стоит на краю и делает вид, что это нормально.
— Быть рядом с кем-то, — ответил он.
Мила почувствовала, как внутри что-то сжалось сильнее.
Потому что это звучало честно.
И от этого — хуже.
Она сделала шаг назад, к кровати.
— Ты не обязан быть рядом, если тебе тяжело.
— Я не поэтому пропал.
— А почему?
Он открыл рот.
Закрыл.
Сел на край кресла, будто силы резко закончились.
— Я… — он выдохнул. — Я не знаю.
Пауза.
— Но ты всегда оказываешься тем человеком, к которому я возвращаюсь всегда.
Это должно было звучать красиво.
Но в его голосе не было романтики.
Только зависимость, в которой он сам, кажется, не разбирался и погряз.
Мила подошла к окну, чтобы открыть двери на балкон. В губах уже была сигарета на автомате.
Сердце билось слишком быстро.
— Лука…
Он поднял взгляд.
И в этом взгляде было что-то опасное — не агрессия. А уязвимость, которая тянула за собой.
— Ты не даешь мне возможности тебя понять, — сказала она тише, чем планировала и достала зажигалку трясущими руками, которая не могла зажечь сигарету.
Он замер.
И впервые за весь разговор стал выглядеть действительно виноватым.
— Я не хочу, чтобы тебе было так, — сказал он.
Но это не исправляло ничего.
Тишина снова стала плотной.
И в ней было слишком ясно:
Он не умел быть стабильным, а она уже начала нуждаться в его нестабильности, как в дыхании.
Лука медленно поднялся.
— Я не останусь долго, — сказал он. — Просто хотел увидеть тебя.
И вот это «просто» ударило сильнее всего.
Потому что для неё это никогда не было «просто».
— Лука.
И сама удивилась, как дрожит её голос.
Он подняла взгляд.
Не сразу обернулся — будто само имя уже было чем-то, что могло удержать его на месте сильнее любых рук.
Когда он всё-таки посмотрел на неё, в его взгляде было то самое привычное напряжение — как перед сценой, только без света, без музыки, без толпы, которая могла бы объяснить, куда деть эмоции.
Он не ушёл.
Но и не подошёл.
Просто стоял между дверью и комнатой, как будто любое движение могло что-то окончательно сломать.
— Я не умею нормально… — начал он.
И не закончил.
Лука подошел, не подумав и не рационально.
Просто на эмоции, которые копились слишком долго, чтобы их можно было снова переждать.
Тишина.
Лука сделала шаг к ней.
Потом ещё один.
Остановился совсем близко, убирая сигарету с её губ.
Слишком близко, чтобы можно было продолжать притворяться, что это просто разговор.
— Ты приходишь, исчезаешь, снова приходишь, — выдохнула она. — И я каждый раз думаю, что ты исчезнешь.
Лука напрягся.
— Мила…
Но она уже не слушала.
— И ты всегда как будто на границе. Как будто боишься…
Она не закончила.
Потому что он вдруг сделал шаг к ней.
Резко.
Как будто сам себя не контролировал в этот момент.
И расстояния между ними не осталось.
Секунду они просто смотрели друг на друга — слишком близко, слишком тихо, слишком поздно для всех рациональных решений.
Она просто подняла руку — осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли он снова — и коснулась его куртки.
Лука выдохнул.
И в этот момент что-то в нём окончательно сорвалось.
Он наклонился первым.
Резко, напористо — так, как будто больше не выдерживал этой дистанции.
И поцелуй получился не идеальным.
Не красивым.
Скорее — слишком близким.
Той близости, которую так боялся почувствовать Лука.
Слишком долгим ожиданием, которое наконец перестало держаться внутри.
Мила не отстранилась, но уронила зажигалку.
Наоборот — чуть сильнее сжала ткань его куртки, будто боялась, что если отпустит, он снова исчезнет.
Лука на секунду замер, как будто проверяя, можно ли ему быть здесь.
А потом всё-таки остался.
И это «остался» ощущалось страшнее, чем любое его исчезновение.
***
Утро наступило слишком тихо. Мила проснулась не сразу — сначала просто почувствовала тепло рядом и чужое дыхание где-то у виска. Потом открыла глаза. Серое небо за шторами. Полосы дождя на окне. И Лука, спящий рядом с ней поверх одеяла, всё ещё в чёрной футболке, будто даже ночью до конца не поверил, что останется. Она замерла. На секунду ей показалось, что если пошевелиться слишком резко — он исчезнет. Как исчезал всегда. Но Лука был здесь. Одна его рука лежала у неё на талии, пальцы слегка сжимали ткань её футболки даже во сне — словно подсознательно проверяя, что она никуда не ушла. Ночью они почти не спали. После поцелуя всё стало странно тихим. Не неловким — наоборот, слишком осторожным, будто оба понимали, насколько хрупкий это момент. Он сначала сел рядом с ней на кровать. Потом они разговаривали. Потом снова целовались. Долго. Медленно. Как люди, которые слишком долго держали дистанцию и теперь не могли остановиться. Лука всё время касался её так, будто боялся напугать: пальцы на шее, ладонь на спине, лёгкие прикосновения к волосам. Иногда он просто прижимался лбом к её виску и молчал. И это почему-то ощущалось интимнее любых слов. В какой-то момент Мила спросила: — Ты останешься? Он посмотрел на неё несколько секунд. Так, будто сам не понимал ответа. А потом тихо сказал: — Если ты хочешь. И остался. Теперь утренний свет делал всё слишком настоящим. Лука слегка нахмурился во сне и медленно открыл глаза. Несколько секунд он выглядел потерянным. Потом увидел её. И сразу расслабился. Это произошло почти незаметно — но Мила заметила. Он ничего не сказал. Просто смотрел на неё сонным, непривычно мягким взглядом. — Привет, — тихо сказала она. Уголок его рта дрогнул. — Ты всё ещё здесь. Это прозвучало раньше, чем он успел подумать. Мила слабо улыбнулась. — Вообще-то это моя квартира. Он тихо рассмеялся — хрипло, ещё сонно — и опустил взгляд, будто только сейчас понял, насколько близко они лежат. Но не отодвинулся. Наоборот. Подвинулся ещё ближе и уткнулся лицом ей в плечо, тяжело выдохнув. И вот это было самым опасным. То, насколько спокойно он выглядел рядом с ней сейчас. Будто наконец перестал бороться с миром хотя бы на несколько часов. Будто в его глазах исчезает усталость. Мила осторожно провела рукой по его волосам. — Ты снова исчезнешь? — спросила она прежде, чем успела остановить себя. Лука замер. Совсем чуть-чуть. Потом медленно поднял голову. В его взгляде снова мелькнуло то знакомое напряжение. Не раздражение. Страх. — Я не хочу, — тихо сказал он. И это было хуже любого «нет». Потому что слова говорят одно, а действия другое. И это уже напрягало Милу. И не зря. Утро изменило все. Эти качели эмоций стали сильные, резче, более затягивающими. Потому что сначала кажется, будто теперь между ними наконец появилась ясность. Лука ушел ближе к обеду. Перед уходом долго стоял у двери, будто снова не хочет делать этот шаг обратно в реальность. Он поцеловал её в лоб. Потом ещё раз — коротко, почти неуверенно — в губы. И тихо сказал: — Напиши мне, когда поешь нормально, ладно? Такие обычные слова. Почти домашние. Из-за этого у Милы внутри всё начинает светиться надеждой: может, теперь всё будет иначе. Первые часы так и есть. Он отвечает быстро. Отправляет ей кусок новой песни. Фотографию из машины. Даже шутит — что для него вообще редкость вне сцены. А потом начинается знакомое. Даже хуже. Сначала ответы становятся короче. Потом между сообщениями появляется по несколько часов. Потом он читает — и молчит. И Мила снова начинает медленно проваливаться в это состояние. Она сидит с телефоном в руках и пытается убедить себя, что всё нормально: он устал, у него репетиции, интервью, скоро Евровидение, ты просто накручиваешь себя. Но после той ночи молчание ощущается уже иначе. Потому что теперь она знает, каково это — когда он рядом по-настоящему. И отсутствие начинает болеть сильнее. Особенно вечером. Она автоматически проверяет телефон каждые несколько минут. Не может нормально смотреть сериал. Перечитывает их переписку. Возвращается к голосовым. В голове постоянно крутится: «Я сказала что-то не то?» «Он жалеет?» «Для него это ничего не значило?» И самое страшное — она понимает, что начинает подстраивать своё эмоциональное состояние под его присутствие. Есть сообщение — можно дышать. Нет сообщения — внутри будто всё падает. Через два дня он появляется снова. Без объяснений. Как всегда. Просто: «Ты сегодня с нами на интервью?» И Мила ненавидит себя за то, как быстро сердце снова начинает биться сильнее. Потому что она отвечает сразу. Будто этих двух дней вообще не было. А на интервью он снова подходит слишком близко. Снова касается её руки, проходя мимо. Снова смотрит так, будто между ними есть что-то настоящее. И от этого эмоциональные качели становятся ещё страшнее: когда он рядом — кажется, что он нуждается в ней больше всех, а когда исчезает — будто она вообще ничего для него не значит. И сама Мила начинает понимать: дело уже не только в любви. Она постепенно становится зависимой от редких моментов тепла, которые он даёт. Но даже если это и так, то без них ей уже невозможно. И это начинает её почти устраивать.
