outsider and robot

В Техническую школу магии Киото я прибыла поздней осенью. Перевод из маленького филиала в провинции — это не повышение и не жест доброй воли. Это ссылка. Мой учитель прямо сказал: «Т/и, у тебя есть потенциал, но здесь тебя не раскроют. Киото — твой последний шанс доказать, что ты не бесполезный маг с мусорной техникой». Благословил, называется. Холодный ветер трепал мои волосы, пока я стояла перед массивными воротами школы. Огромная территория, старинные постройки, пропитанные вековой проклятой энергией, идеально вычищенные дорожки, по которым ходят будущие элитные маги. А тут я — со своей проклятой техникой, которую даже озвучивать стыдно. Директор Гакуганджи встретил меня сухо: Гакуганджи: «Т/и, верно? Документы уже получены. Твоя комната — в восточном крыле общежития. Расписание занятий найдёшь на информационной доске. Вопросы?» Я: (мотаю головой, чувствуя себя мелкой соринкой в идеально отлаженном механизме) «Нет, сэр. Спасибо.» Гакуганджи: «Тогда не опаздывай на общую тренировку. Остальные ученики... своеобразные. Будь готова.» Своеобразные. Если бы он сказал «жестокие» — я бы морально подготовилась лучше.

***

Тренировочный зал был огромным. Высокие потолки, деревянный пол, пахнущий воском и потом, барьеры для отработки техник, мишени. И четверо учеников, которые обернулись на звук открывающейся двери с одинаковым выражением лиц — от любопытства до откровенного пренебрежения. Тодо Аой — гора мышц, скрестившая руки на груди. Он окинул меня взглядом и тут же потерял интерес. Недостаточно сильна, чтобы быть ему соперником. Май Зенин — красивая, острая как лезвие. Её улыбка больше походила на оскал. Май: «О, свежее мясо. Слышала, к нам переводят кого-то... безнадёжного?» Норитоши Камо — наследник великого клана, стоявший чуть поодаль. Он даже не посмотрел в мою сторону. Я для него — пустое место, не стоящее внимания. И в углу зала... он. Огромная металлическая фигура, замершая в неестественной неподвижности. Мехамару. Я слышала о нём — проклятый труп, управляемый дистанционно. Жертва Небесного Ограничения, обменявшая физическое тело на колоссальную силу. Кукла была внушительной: грубые металлические пластины, сочленения, из которых доносился тихий гул механизмов, горящие сенсоры вместо глаз. Он казался ожившей бронёй, забытой на поле боя. И почему-то именно он привлёк моё внимание больше всех. Учитель Кусакабэ хлопнул в ладоши: Кусакабэ: «Итак, у нас пополнение. Т/и, верно? Продемонстрируй свою технику. Посмотрим, на что ты способна.» Моё сердце ухнуло в пятки. Вот так сразу? Без подготовки, без разминки, перед этими надменными аристократами? Я сглотнула ком в горле. Я: «Моя техника... «Эхо». Я могу на короткое время отражать проклятую энергию, направленную на меня. Как зеркало. Но только один удар, и сила зависит от объёма моей собственной энергии...» В зале повисла тишина. А потом Май расхохоталась. Май: «Зеркальце? Ты серьёзно? Это даже не боевая техника, это жалкая пародия. Ты хоть мишень-то сдвинуть сможешь?» Тодо: «Скучно. Бесполезный союзник на поле боя.» Камо промолчал, но уголок его губ едва заметно дёрнулся. Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как горят щёки. Учитель вздохнул. Кусакабэ: «Ладно, это покажет время. Займи место, Т/и. Сегодня отрабатываем командное взаимодействие.» Он разбил нас на пары. Меня поставили с Май. Разумеется.

***

Тренировка превратилась в ад. Май не просто отрабатывала технику — она целенаправленно делала мою жизнь невыносимой. Её резиновые пули (или проклятая энергия, преобразованная в снаряды) летели не в мишени — они летели в меня. Я ставила блоки, пыталась использовать свою технику, но после третьего отражения моя энергия была на исходе. Одна пуля попала в плечо — резкая вспышка боли, и я упала на колено. Май: (с притворным сочувствием) «Ой, прости! Я думала, твоя техника справится. Или ты только в теории сильна?» Я стиснула зубы, пытаясь подняться. Тодо фыркнул, Камо даже не обернулся. Учитель был занят с другой парой и ничего не заметил. Май: (подходя ближе, шёпотом, чтобы слышала только я) «Слушай, бездарность. Перевелась в нашу школу? Думаешь, сможешь тягаться с нами? Твоя техника — мусор. Ты сама — мусор. Мой тебе совет: собирай вещи и вали, пока цела.» Я хотела ответить, но не успела. Тяжёлый металлический шаг сотряс пол. Огромная тень накрыла нас обеих. Мехамару стоял прямо за спиной Май — бесшумно для такой махины. Его сенсоры горели ровным алым светом, и механический голос, искажённый динамиками, разорвал тишину: Мехамару: «Зенин Май. Отойди от неё.» Май вздрогнула от неожиданности и тут же ощетинилась: Май: «Чего? Тебе какое дело, груда металлолома?» Мехамару: (абсолютно бесстрастно) «Твоя техника расходуется на нецелевого противника. Это снижает общую эффективность тренировки. Согласно протоколу командного взаимодействия, твои действия нерациональны. Прекрати.» Он говорил как машина. Без эмоций, без интонаций, чистая констатация фактов. Но он встал между мной и ней. Закрыл меня своей массивной фигурой. Май скривилась: Май: «Фу, ладно. Защитничек нашёлся. Мехамару, у тебя даже сердца нет, а туда же — в герои лезешь?» Она развернулась и ушла, бросив напоследок: Май: «Ещё увидимся, новенькая.» Я осталась сидеть на полу, потирая ушибленное плечо, и смотрела снизу вверх на огромного робота, который только что за меня заступился. Его сенсоры мигнули — как будто он перевёл взгляд на меня. Я: (тихо, не зная, как реагировать)«Спасибо...» Мехамару: «Я действовал согласно протоколу. Никаких дополнительных интерпретаций.» Он развернулся и зашагал обратно в свой угол, оставив меня с колотящимся сердцем. Но я заметила, как его сенсоры задержались на мне на мгновение дольше, чем требовала обычная оценка ситуации. Или мне показалось?

***

После того случая травля не прекратилась, но стала тише. Май больше не атаковала меня в открытую, зато изводила насмешками и мелкими пакостями — то инвентарь спрячет, то «случайно» толкнёт в коридоре. Тодо игнорировал, Камо смотрел сквозь. Учителя, казалось, считали это нормальной частью ученической иерархии. Единственным, кто не участвовал в этом, был он. Мехамару всегда стоял в стороне. На обеде, на тренировках, на теоретических занятиях. Огромная металлическая фигура, внушающая страх и... странное, необъяснимое спокойствие. Я стала замечать, что мои ноги сами несут меня туда, где находится он. В тот день я не выдержала. После очередной тренировки, где Май публично высмеяла мою попытку улучшить контроль энергии, я просто ушла на задний двор, где обычно никого не было. Опустилась на скамейку, закрыла лицо руками и позволила слезам наконец пролиться. Тихий металлический гул сообщил о его приближении раньше, чем шаги. Я подняла заплаканное лицо. Мехамару стоял в нескольких метрах от меня, огромный и неподвижный, как статуя странного божества. Я: (вытирая слёзы, смущаясь) «Ты... следил за мной?» Мехамару: «Я анализировал твои показатели на тренировке. Уровень стресса выше допустимой нормы. Это снижает эффективность обучения.» Я: (горький смешок) «Ты всегда говоришь как учебник по тактике?» Он промолчал. Я вздохнула и, сама не зная зачем, подвинулась на скамейке. Я: «Сядешь? Ну... в смысле, припаркуешься рядом?» Мне показалось, или его сенсоры мигнули чуть быстрее? Он не сел — просто опустился на одно металлическое колено, чтобы быть ближе к моему уровню. Это было... неожиданно трогательно для робота. Я: «Спасибо. За тот раз. Я знаю, ты сказал, что это по протоколу, но... никто больше не вступился. Так что спасибо.» Мехамару: «Это не было протоколом. Это было... моим решением.» Я замерла. Его голос звучал так же механически, но слова были другими. Я: «Почему?» Мехамару: (долгая пауза, гул стал чуть громче) «Потому что ты смотрела не на это.» Он не уточнил, что значит «это». Но я поняла. На его металлическое тело. На его бездушную оболочку. Все смотрели на неё — кто со страхом, кто с отвращением. А я... я смотрела куда-то глубже. Я: «Можно я буду иногда сидеть с тобой? На обеде?» Мехамару: «Зачем? Общение со мной не приносит тебе тактической выгоды и не повышает твой социальный статус.» Я: (ульбнулась — первая искренняя улыбка за всё время) «А ты всегда оцениваешь людей по тактической выгоде?» Мехамару: «Я... не знаю, как оценивать людей иначе.» Я: «Тогда попробуй просто... позволить мне быть рядом. Без оценок. Без протоколов. Можно?» Он молчал почти минуту. Сервоприводы в его корпусе тихо жужжали, как будто он обрабатывал гигантский объём данных. А потом он просто кивнул. Один раз. Коротко. Но для меня это значило больше, чем все тёплые слова в мире.

***

С того дня это стало ритуалом. Каждый обед я брала поднос и шла не в общую столовую, а в ангар, где обычно находилась кукла Мехамару. Или на задний двор, если погода позволяла. Он всегда был там — как будто ждал. Мы разговаривали. Вернее, говорила в основном я, а он слушал. Его механическое лицо ничего не выражало, но я научилась читать его настроение по другим признакам: как часто мигают сенсоры, какой тон у гудения сервоприводов, как быстро он отвечает. Я: (как-то вечером, сидя на скамейке, пока он стоит рядом) «Знаешь, с тобой спокойнее, чем с людьми. Ты не врёшь. Ты не притворяешься. Ты просто... есть. Настоящий.» Мехамару: «Я — дистанционно управляемая кукла. Моё настоящее тело находится в другом месте. Ты общаешься с машиной, Т/и.» Я: «Нет. Я общаюсь с тобой. С тем, кто внутри. С тем, кто управляет этой машиной. И мне всё равно, из чего сделана оболочка.» Его сенсоры замерли на мне так долго, что я начала смущаться. Мехамару: «Ты странная, Т/и.» Я: (усмехнулась) «Это комплимент или диагноз?» Мехамару: «Это констатация факта. Но... не негативная.» Для него это было почти признанием в симпатии.

***

Этой же ночью я лежала в своей комнате и не могла уснуть. В голове крутились мысли — тягучие, сладкие и немного пугающие. Я думала о нём. О том, как его огромная металлическая рука могла бы осторожно коснуться моей щеки. О том, как бы я провела ладонью по холодной броне его плеча, чувствуя под ней вибрацию скрытых механизмов. О его голосе — искажённом, механическом, но таком родном. Я фантазировала о том, как сижу у него на коленях, крошечная по сравнению с его массивной фигурой, и рисую пальцем узоры на стальных пластинах. Как его сенсоры горят ярче, когда я шепчу ему что-то ласковое. Как он мог бы использовать свои боевые захваты для того, чтобы прижать меня к себе — осторожно, рассчитав давление до миллиметра, чтобы не причинить вреда. Я представляла, как прижимаюсь губами к металлу там, где у человека было бы сердце. И говорю ему: «Я знаю, что ты здесь. Я чувствую тебя». Я не знала, что это — влюблённость? Безумие? Отчаянная потребность в том, кто не предаст? Но я знала одно: мне плевать, что он робот. Мне плевать, что он не может обнять меня в ответ. Мне плевать, что он «не чувствует тепла моей руки, только данные с датчиков давления». Я полюбила не сталь. Я полюбила того, кто внутри.

***

Это произошло через две недели. Я пришла в ангар, как обычно. Но в этот раз Мехамару не стоял неподвижно — он повернулся ко мне всем корпусом, и его сенсоры горели ярче обычного. Он ждал меня. Я: (радостно, с подносом в руках) «Привет! Я сегодня стащила с кухни лишнюю порцию данго. Не спрашивай как. Будешь смотреть, как я ем?» Мехамару: «Т/и. Мы должны поговорить.» Я остановилась. Его голос звучал иначе — более резко, более... напряжённо, насколько это вообще возможно для механического голоса. Я: (ставлю поднос, чувствуя неладное) «Что-то случилось?» Мехамару: «Ты должна прекратить это.» Я: «Что прекратить?» Мехамару: «Приходить сюда. Разговаривать со мной. Смотреть на меня. Ждать того, чего не может быть.» Сердце пропустило удар. Я: «Я не понимаю...» Мехамару: (сделал шаг ко мне — тяжёлый, гулкий) «Я — проклятый труп. Кукла. Машина. Моё настоящее тело — разлагающаяся плоть в чане с жидкостью. Я не человек, Т/и. Я даже не могу коснуться тебя так, чтобы почувствовать. Ты фантазируешь о ком-то, кого не существует.» Я замерла. Слова резанули острее ножа. Я: «Ты... ты знаешь о моих фантазиях?» Мехамару: «Я вижу, как ты смотришь. Твоё сердцебиение учащается, когда ты рядом. Температура твоей кожи повышается на полтора градуса. Я анализирую данные. Это несложно.» Меня бросило в жар от стыда — и от того, как холодно он это озвучил. Мехамару: «Но эти данные ничего не значат. Потому что я не могу ответить. Это тело — клетка. Я не чувствую тепла твоей руки на своём плече. Только изменение данных с датчиков давления.» Он поднял свою огромную руку и посмотрел на неё — металлическую, бездушную. Мехамару: «Я даже обнять тебя не могу. Потому что не почувствую этого. Понимаешь? Для меня это просто команда: «Сомкнуть манипуляторы вокруг объекта с силой, не превышающей опасный порог». Это не объятие. Это механика.» Я смотрела на него, и в горле рос ком. Я: (тихо, дрожащим голосом) «Зачем ты это говоришь?» Мехамару: «Чтобы ты одумалась. Ты достойна большего. Того, кто сможет взять тебя за руку и почувствовать тепло твоей ладони. Того, чьё сердце забьётся быстрее от твоего прикосновения. У меня нет сердца, Т/и. У меня есть только насос для циркуляции охлаждающей жидкости.» Каждое слово било наотмашь. Но я видела, я чувствовала — он делает это не для того, чтобы ранить меня. Он делал это, чтобы защитить. От себя. Я подошла ближе. Медленно, шаг за шагом. Он не отступал, но его сенсоры заметались — красные огни, мечущиеся из стороны в сторону, как будто он в панике. Я: «Кокити...» Он вздрогнул. Такого я ещё не видела — чтобы вся его массивная фигура вздрогнула. Я впервые назвала его по имени. Мехамару: «Не называй меня так. Этого имени для тебя не существует. Ты говоришь с машиной, Т/и.» Я подошла вплотную. Его груда была на уровне моего лица. Я упёрлась лбом в холодный металл — прямо туда, где у человека было бы сердце. Пластина была ледяной, пахла машинным маслом и озоном. И я закрыла глаза. Я: «Дурак ты, Кокити.» Он замер. Я: «Дурак... Да плевать мне на датчики. Плевать на охлаждающую жидкость. Плевать, что это просто механика для тебя.» Я подняла руку и положила ладонь на сталь — туда же, куда упирался лоб. Я: «Я прикасаюсь к тебе — и моя душа чувствует тепло твоей. Вот здесь. Не снаружи. Внутри. Остальное не важно.» Мехамару: (его голос дал сбой — помехи, треск) «Ты не понимаешь... Я не могу... Я не...» Я: «Заткнись.» Я прижалась сильнее, обнимая холодную броню обеими руками. Слезы катились по щекам, но я улыбалась. Я: «Ты сказал, что не чувствуешь тепла моей руки. Но я чувствую тепло твоей души. И знаешь что? Это поважнее любого физического тепла, которое может дать кто-то другой. Я люблю тебя, Кокити Мута. Не машину. Тебя. Того, кто заступился за меня без протокола. Того, кто разговаривал со мной на заднем дворе. Того, кто сейчас пытается меня оттолкнуть, чтобы я не страдала.» Я подняла заплаканное лицо и посмотрела прямо в его сенсоры. Я: «Но я не уйду. Потому что ты — лучшее, что случилось со мной в этой школе. И если это всё, что у нас есть — сталь и датчики — значит, этого достаточно.» Его механическое тело издало странный звук. Низкий, протяжный гул, похожий на стон. Его огромная рука медленно, неуверенно поднялась — и зависла в сантиметре от моей спины. Мехамару: «Я... не знаю, как ответить на это. У меня нет алгоритма для такой ситуации.» Я: (улыбнулась сквозь слезы) «А ты не ищи алгоритм. Просто... побудь со мной. Вот так. Ты можешь включить режим «объятия с силой, не превышающей опасный порог», если хочешь. А для меня это будет просто «ты меня обнимаешь».» Его рука сомкнулась вокруг моей спины. Осторожно, невероятно нежно — он рассчитал давление с идеальной точностью. Я почувствовала себя в коконе из стали. Холодной, но такой надёжной. Мехамару: (тихо, почти шёпотом — насколько это возможно для его динамиков)«Т/и... Ты самая странная, самая иррациональная, самая... невероятная, кого я встречал.» Я: «Это комплимент?» Мехамару: «Это констатация факта. Но... позитивная.» Я рассмеялась сквозь слёзы. И впервые за долгое время мне было тепло. По-настоящему тепло — несмотря на холод стали, в которую я уткнулась лицом.

***

После моего признания всё изменилось. Но не так, как я надеялась. Он не оттолкнул меня в тот вечер. Его металлическая рука ещё долго обнимала мою спину, а я стояла, прижавшись лбом к холодной стали, и слушала гул его механизмов — мерный, успокаивающий, почти как сердцебиение. Я думала, что прорвала стену. Что теперь всё будет иначе. Но следующие дни показали: я ошиблась. Мехамару стал меня избегать. Не грубо, не демонстративно. Он просто... перестал быть на прежних местах. В ангаре его кукла теперь появлялась редко, на тренировках он всегда держался на максимально возможном расстоянии, а на мои попытки подойти отвечал коротко и сухо: Я: «Кокити, я принесла тебе...» Мехамару: «Я занят. Анализ боевых данных. Позже.» И он разворачивался и уходил. Гул его сервоприводов звучал жёстче обычного. Я стояла с подносом в руках и смотрела в его удаляющуюся металлическую спину, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой болезненный узел. Почему? Я же сказала, что люблю его. Я же сказала, что мне плевать. Почему?!

***

Примерно через неделю случилось неожиданное. Май зажала меня в коридоре после занятий. Я уже приготовилась к очередной порции издёвок, но её лицо было... другим. Не злым. Скорее задумчивым. Май: «Слушай, новенькая. Я всё видела.» Я: (напряглась) «Что именно?» Май: «Как ты трёшься возле Мехамару. Ты же в курсе, что это тупик?» Я: «Это не твоё дело, Май.» Май: (скрестив руки) «Как раз моё. Ты бесишь меня своей бездарностью, но ты всё-таки член нашей школы. А он — кукла, Т/и. Не в метафорическом смысле. Буквально. Его настоящее тело гниёт где-то в подвале. Ты хоть представляешь, как это выглядит?» Я молчала, сжимая кулаки. Май: «Я не издеваюсь сейчас. Я серьёзно. Ты влюбилась в голос, в железку, в идею. А он — умный парень, раз пытается от тебя свалить. Потому что ничего у вас не будет. Никогда. Физически, Т/и. Ты понимаешь это слово? Фи-зи-чес-ки.» Она развернулась и ушла, оставив меня одну в пустом коридоре. И самое страшное — где-то в глубине души я понимала, что она не врёт. Не со зла говорит. Просто констатирует факт. Но легче от этого не становилось.

***

Той же ночью я пробралась в ангар. Было темно. Только аварийные лампы горели тусклым красным светом, отбрасывая длинные тени на металлические стены. И там, в углу, стоял он. Вернее, его кукла. Безжизненная, без единого огонька в сенсорах, замершая в неестественной позе. Он был не здесь. Не в ней. Я подошла медленно, шаг за шагом. Огромная фигура возвышалась надо мной, но теперь она не излучала того странного тепла, которое я всегда чувствовала. Это была просто груда металла. Пустая оболочка. Я протянула руку и коснулась холодной брони там, где у человека было бы сердце. Такое же ледяное, как и всегда. Но теперь это не приносило успокоения. Я: (шёпотом, в пустоту) «Где ты? Почему ты ушёл? Я же... я же тебе всё сказала. Я люблю тебя. Зачем ты прячешься?» Тишина. Только гул вентиляции. Я прислонилась лбом к стали — так же, как в тот вечер. Я: «Возвращайся. Пожалуйста. Я не прошу тебя чувствовать тепло моей руки. Я не прошу ничего невозможного. Просто... будь рядом. Как раньше. Мне хватало того, что было.» Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнули образы, которые я так долго гнала от себя.

***

Я представляла... ...как он стоит передо мной в этом самом ангаре. Ночью. Только мы и красный аварийный свет, окрашивающий его стальное тело в багровые тона. Я подхожу к нему — медленно, давая себе время рассмотреть каждую деталь. Мощные плечевые сочленения. Массивные манипуляторы, способные раздавить камень, а сейчас просто висящие вдоль корпуса в ожидании команды. Сенсоры горят ровным алым — он смотрит на меня, не отрываясь. Я кладу ладонь на его грудь. Холод металла обжигает, но я не отдёргиваю руку. Я веду пальцами по пластинам, находя стыки, заклёпки, линии, которые составляют его тело. Чувствую вибрацию работающих внутри механизмов — низкую, утробную, как далёкий гром. В моей фантазии он говорит: «Т/и, мои сенсоры фиксируют повышение температуры твоей кожи на три целых и две десятых градуса. Твоё сердцебиение участилось.» А я отвечаю: «Тогда зафиксируй это. Сохрани в своей памяти. Чтобы никогда не забыть, как я реагирую на тебя.» Я представляю, как поднимаюсь на цыпочки и прижимаюсь губами к его «лицу» — туда, где расположен основной сенсорный блок. Металл холодный, безвкусный, пахнет озоном и машинным маслом. Но мне всё равно. Я целую его — медленно, с оттяжкой, оставляя влажный след на стали. Я представляю, как он поднимает свои огромные руки и кладёт их мне на талию. Как осторожно смыкает манипуляторы, рассчитывая давление до миллиметра — достаточно, чтобы удержать, но недостаточно, чтобы причинить боль. Я в кольце из стали. В плену у машины. И это самое безопасное место в мире. Я фантазирую о том, как забираюсь к нему на колени. Он огромный, а я крошечная по сравнению с ним. Его бронированное бедро холодное даже сквозь ткань моих штанов, но мне плевать. Я обхватываю его торс руками и ногами, прижимаясь всем телом к бездушной стали, и чувствую, как его механизмы гудят чаще — он «волнуется». Я представляю, как он наклоняет голову вниз — насколько позволяет конструкция — и его сенсоры оказываются прямо напротив моих глаз. И я шепчу ему всё, что чувствую. Каждую деталь. Как сильно я хочу его — не человека внутри, а его самого, вот такого, стального и невозможного. Потому что это всё ещё он. И в самой смелой моей фантазии его манипуляторы скользят по моей спине вниз, задирая ткань футболки. Холодные, твёрдые, но такие осторожные. Я выгибаюсь навстречу, позволяя ему исследовать моё тело, доверяя ему каждую клеточку. Я представляю, как он мог бы... Мехамару: «Т/и.» Голос вырвал меня из забытья. Я резко открыла глаза и отшатнулась от пустой куклы. В сенсорах горел свет. Он вернулся.

***

Я: (краснея от осознания, что он, возможно, слышал мои мысли) «Кокити! Я... я просто...» Мехамару: (его голос был тихим, почти скорбным — насколько это возможно для механики) «Я знаю, зачем ты приходишь. Я фиксирую все данные, даже когда не отвечаю. Твои слова. Твои прикосновения к пустой оболочке. Всё.» Я замерла. Мехамару: «Я не должен был возвращаться. Я решил прекратить контакт. Это... рациональное решение. Но я услышал твой голос сейчас, и...» Он замолчал. Его сенсоры мигнули. Мехамару: «У меня нет алгоритма для этого. Я не знаю, как поступить правильно.» Я: (делая шаг к нему) «Останься. Просто останься. Этого достаточно.» Мехамару: «Нет. Недостаточно. Ты заслуживаешь... объятий, которые чувствуют. Поцелуев, которые ощущают тепло. Ты заслуживаешь живого человека рядом, а не холодную сталь и данные с датчиков.» Я: «Я сама решу, чего я заслуживаю!» Мехамару: «А я решу, что я готов тебе дать. И я... не готов дать тебе эту неполноценность, Т/и. Прости.» Он развернулся и пошёл к выходу из ангара — тяжело, гулко, не оборачиваясь. Я: (крикнула вслед) «Кокити!» Он остановился на мгновение, но не обернулся. Мехамару: «Прощай, Т/и. Будь счастлива.» И ушёл.

***

На следующий день его не было на тренировке. Через два дня учитель Кусакабэ объявил, что Мехамару временно отозван для выполнения специального задания. Кукла в ангаре стояла пустая — безжизненная, холодная, без единого огонька в сенсорах. Я приходила туда каждый вечер. Садилась рядом с ней, прижималась плечом к холодной стали и разговаривала — в пустоту. Рассказывала, как прошёл день. Что Май сегодня снова отпустила шпильку, а я даже не обиделась. Что Тодо внезапно похвалил мой блок — наверное, ему просто скучно стало. Что я научилась отражать два удара подряд. Я говорила и говорила, надеясь, что он слышит меня. Где бы он ни был. Я: (однажды ночью, прислонившись к кукле, шёпотом) «Я жду тебя, Кокити. Сколько бы ни потребовалось. Я не передумала. Ты слышишь? Я не передумала.» Тишина. Недели шли. А его всё не было.

***

По школе поползли слухи. Кто-то говорил, что Мехамару предал магов Киото. Что он был шпионом. Что он заключил сделку с проклятиями ради собственной выгоды. Я не верила ни единому слову. Но однажды вечером меня вызвал директор Гакуганджи. Гакуганджи: «Т/и, ты была ближе всех к Муте. Он что-нибудь говорил тебе перед исчезновением? О своих планах?» Я: (сердце колотилось где-то в горле) «Нет. Только попрощался. Сказал, чтобы я была счастлива.» Гакуганджи: (долгий взгляд, потом вздох)«Понятно. Можешь идти.» Я: «Сэр... что с ним? Где он?» Гакуганджи: «Это не должно тебя касаться. Иди.» Я вышла из кабинета на ватных ногах. Что бы ни случилось, что бы он ни сделал — я не верила в предательство. Я верила в него.

***

Прошло ещё несколько дней. Я уже начала терять надежду. И вот однажды, в самом конце тренировки, когда я собирала инвентарь и вытирала пот со лба, в зал вошёл Кусакабэ. И рядом с ним — кто-то ещё. Кусакабэ: «Ученики, внимание. У нас... пополнение. Вернее, возвращение. Вы знали его как Мехамару. Отныне он будет тренироваться с вами в своём истинном обличии. Знакомьтесь — Кокити Мута.» Я подняла глаза. И замерла. В дверях стоял парень. Высокий. Худощавый, но с чётко очерченными мышцами под формой школы Киото. Длинные чёрные волосы спускались ниже плеч — густые, чуть волнистые, перехваченные сзади свободной лентой. Тонкие, но мужественные черты лица — острые скулы, прямой нос, чёткая линия челюсти, которую хотелось обвести пальцем. И глаза. Тёмные, глубокие, с длинными ресницами — они смотрели прямо на меня. По его лицу тянулись шрамы — тонкие светлые линии, пересекающие щёки и переносицу. Но они не уродовали. Они добавляли его красоте трагической, почти неземной глубины. Как трещины на античной статуе. Он был... прекрасен. До боли. До дрожи в коленях. Май присвистнула. Тодо поднял бровь. Камо впервые посмотрел с интересом. Но мне было плевать на их реакцию. Потому что он смотрел на меня. И в этих тёмных глазах я увидела то, чего не видела никогда раньше через сенсоры: страх. Надежду. И отчаянную, обжигающую нежность. Кокити: (его настоящий голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, живой и тёплый)«Здравствуй, Т/и. Я... вернулся.» У меня подкосились ноги. Я не могла ни дышать, ни говорить, ни думать. Я просто смотрела на него — на живого, настоящего, прекрасного — и понимала, что сейчас разрыдаюсь прямо перед всеми. Это был он. Мой Кокити. И он вернулся ко мне.

***

Я не помнила, как закончилась тренировка. Кажется, Кусакабэ что-то говорил — про новое расписание, про адаптацию, про то, что Кокити теперь будет заниматься с нами в своём настоящем теле. Я не слышала ни слова. Весь мир сузился до одной точки — до него. Он стоял у противоположной стены и смотрел на меня. Его глаза — живые, тёмные, невероятно глубокие — не отпускали мой взгляд ни на секунду. И в них я читала целую бурю: страх, надежду, вину, нежность... Всё то, что раньше я училась угадывать по миганию сенсоров и гудению сервоприводов. Теперь это было написано на его лице открыто, обнажённо — и от этого у меня перехватывало дыхание. Когда Кусакабэ наконец отпустил нас, я даже не успела сделать шаг — Кокити сам подошёл ко мне. Быстро, нервно, почти спотыкаясь на ровном месте, как будто забыл, как ходить в живом теле. Он остановился в полуметре, и я почувствовала тепло, исходящее от него. Настоящее тепло живого человека. Кокити: (тихо, хрипловато, глядя мне в глаза) «Т/и... я должен тебе всё объяснить. Не здесь. Пожалуйста, пойдём со мной.» Его голос. Боже, его голос. Никакой электронной обработки, никаких помех — просто низкий, чуть дрожащий голос живого парня, который смотрел на меня так, будто я была чудом. Я: (сглатывая ком в горле) «Да... конечно. Куда?» Кокити: «Моя комната. Настоящая. Теперь у меня есть настоящая комната. Там нас никто не потревожит.» Он протянул мне руку. Не манипулятор, не стальной захват — живую руку с длинными пальцами, чуть шершавыми подушечками и голубоватыми линиями вен под бледной кожей. Я смотрела на неё как заворожённая, а потом вложила свою ладонь в его. Тёплая. Мягкая. Живая. Он сжал мои пальцы — осторожно, почти робко — и у меня подкосились колени. Мы шли по коридорам школы, и я чувствовала, как бьётся его пульс там, где наши ладони соприкасались.

***

Его комната оказалась небольшой, но светлой. Минималистичная обстановка: кровать, стол, шкаф, окно, выходящее во внутренний двор. Ничего лишнего — как будто он ещё не привык к тому, что может иметь вещи. Кокити закрыл дверь и на мгновение замер спиной ко мне, опустив голову. Его плечи поднялись и опустились — он глубоко вдохнул, собираясь с силами. Кокити: (не оборачиваясь) «Я не знаю, с чего начать.» Я: «Начни с того, куда ты пропал. Я... я чуть с ума не сошла, Кокити. Каждый день приходила к твоей пустой кукле. Разговаривала с ней. Ждала.» Он повернулся. В его глазах стояла боль. Кокити: «Ты... правда ждала? Всё это время?» Я: «Ты сказал «прощай». Ты сказал «будь счастлива». И ушёл. А я... я не могла быть счастливой без тебя. Поэтому ждала.» Он подошёл ко мне — медленно, как будто боялся, что я исчезну, если он сделает резкое движение. Остановился в шаге. Его рука дёрнулась, словно он хотел коснуться моего лица, но не решался. Кокити: «Я должен рассказать тебе всё. Ты имеешь право знать. И... я боюсь, что после этого ты меня возненавидишь.»

***

Я села на край его кровати, чувствуя, как дрожат колени. Кокити опустился на пол передо мной — прямо на колени, глядя снизу вверх. Его лицо было таким открытым, таким уязвимым. Кокити: «В Киото ходят слухи, что я предатель. Что я заключил сделку с проклятиями. Это... правда. Но не вся.» Я замерла. Кокити: «Моё тело — моё настоящее тело — было проклято с рождения. Небесное Ограничение дало мне огромную силу, но забрало всё остальное. Я не мог ходить, не мог дышать свежим воздухом, не мог чувствовать. Кожа — сплошная рана. Мышцы — атрофированы. Я был заперт в резервуаре с жидкостью, как экспонат в банке. Годами. Десятилетиями.» Его голос дрогнул, но он продолжил: Кокити: «И я ненавидел это. Ненавидел настолько, что готов был на всё. Поэтому когда ко мне пришли Кендзяку и Махито с предложением... я согласился. Они сказали, что могут дать мне новое тело. Здоровое. Живое. И я... я согласился передавать им информацию о школе. О магах. О тебе.» Он закрыл глаза, как будто ждал удара. Кокити: «Но в тот день, когда ты пришла в ангар и упёрлась лбом в мою грудь... когда ты сказала, что любишь меня... я понял, что не могу. Не могу предать тебя. Ты полюбила меня, когда я был монстром. Ты видела во мне человека, когда все остальные видели машину. И я... я разорвал сделку.» Я: (шёпотом) «Разорвал?» Кокити: «Я уничтожил все каналы связи. Я отказался передавать им данные. И тогда Махито... он использовал на мне свою технику. Трансфигурацию души. Он хотел убить меня — в наказание. Но...» Он поднял руку и коснулся шрамов на своём лице. Кокити: «Что-то пошло не так. Его техника, вместо того чтобы уничтожить меня, изменила. Сожгла проклятие внутри. Разрушила Небесное Ограничение. Моё тело начало восстанавливаться — медленно, мучительно, клетка за клеткой. Я сбежал. Спрятался. Несколько недель умирал и возрождался заново в какой-то заброшенной хижине, пока моё тело не стало... вот этим.» Он развёл руками, показывая на себя. Кокити: «Я не предавал Киото. Я предал только себя — когда согласился на сделку. Но я не предал тебя, Т/и. Потому что ты была единственной, ради кого я захотел жить. По-настоящему жить.» Он посмотрел мне в глаза — и в них блестели слёзы. Настоящие, живые, мокрые слёзы, которые катились по его щекам, огибая шрамы. Кокити: «Я вернулся ради тебя. Только ради тебя. Чтобы наконец... обнять тебя. По-настоящему. Чтобы почувствовать тепло твоей ладони — не через датчики, а через кожу. Ты дала мне надежду, когда я был в аду. Ты полюбила меня за душу, когда у меня не было тела. И теперь... теперь я хочу отдать тебе всё. Душу и тело. Если ты ещё хочешь меня. После всего, что я натворил.»

***

Я смотрела на него — на живого, плачущего, прекрасного. На его шрамы, на его мокрые ресницы, на его дрожащие губы. И внутри меня что-то лопнуло — плотина, которую я строила все эти недели. Я соскользнула с кровати прямо на пол, к нему. Опустилась на колени напротив него. Протянула руки и взяла его лицо в свои ладони — впервые касаясь его по-настоящему. Тёплая кожа. Острые скулы. Мокрые дорожки от слёз под моими пальцами. Я: (дрожащим голосом) «Ты дурак, Кокити Мута. Полный и абсолютный дурак.» Он вздрогнул. Я: «Ты думаешь, меня волнует какая-то сделка? Ты думаешь, меня волнует, что ты сделал в отчаянии, когда твоё тело было тюрьмой?» Я гладила его скулы большими пальцами, стирая слёзы, и смотрела в его глаза — живые, невероятные, полные муки и надежды. Я: «Ты разорвал сделку ради меня. Ты выбрал меня, когда у тебя был шанс получить тело и предать всех. Ты рисковал жизнью, чтобы вернуться. Ты... ты прошёл через ад. Ради меня. И ты думаешь, я могу тебя за это возненавидеть?!» Мой голос сорвался на крик, но это был крик любви, а не гнева. Я: «Я люблю тебя, Кокити. Любила в стальном теле, люблю в этом. Ты — тот же самый человек, который заступился за меня без протокола. Тот, кто слушал мою болтовню на заднем дворе. Тот, кто пытался меня оттолкнуть, чтобы я не страдала. Ты — моя душа. Моя. И я никуда тебя не отпущу. Никогда.» Он смотрел на меня, и в его глазах недоверие сменялось чем-то огромным, светлым, не вмещающимся в груди. Кокити: (почти беззвучно) «Ты... правда...?» Я: «Я ждала тебя. Я говорила с твоей пустой куклой. Я засыпала, представляя твой голос. Ты нужен мне, Кокити. Любой. Стальной, живой, раненый, счастливый — любой. Ты нужен мне.» И тогда он сломался окончательно — но не от боли. От облегчения. Он подался вперёд и уткнулся лбом в моё плечо, и его плечи затряслись от рыданий. Я обхватила его обеими руками и прижала к себе — впервые чувствуя, как бьётся его сердце где-то у моей груди. Мы сидели на полу, обнявшись, и плакали вместе — о всём, что было, и о том, что теперь наконец может быть.

***

Не знаю, сколько прошло времени. Может, минуты, может, вечность. Рыдания стихли. Дыхание выровнялось. И в тишине, в тепле наших тел, прижатых друг к другу, что-то изменилось. Воздух стал гуще. Тишина — более звонкой. Кокити поднял голову с моего плеча. Его глаза — красные от слёз, но невероятно красивые — оказались в нескольких сантиметрах от моих. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Изучал каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую веснушку. Кокити: (хрипловатым шёпотом) «Ты... такая красивая. Я всегда это знал. Но видеть тебя вот так, вживую, своими глазами... это другое. Это... ошеломляет.» Я покраснела. От его взгляда, от его голоса, от его близости. Мои пальцы всё ещё лежали на его скулах, и я чувствовала, как под ними ускоряется пульс. Кокити: «Я мечтал об этом. Там, в хижине, когда моё тело восстанавливалось. Единственное, что держало меня в сознании — мысль о том, что однажды я смогу сделать это.» Он поднял руку и коснулся моего лица — так, как я касалась его. Кончиками пальцев, едва ощутимо, словно боялся, что я рассыплюсь. Провёл по скуле, по линии челюсти, по виску. Его прикосновения были лёгкими, как пёрышко, и в то же время я чувствовала каждое из них электрическим разрядом, бегущим по позвоночнику вниз. Кокити: «Я хочу тебя поцеловать. Можно?» Язык не слушался, поэтому я просто кивнула, заворожённо глядя в его глаза — как они медленно, плавно приближаются. Первый поцелуй был невесомым. Почти невинным. Его губы коснулись моих — мягкие, тёплые, чуть солоноватые от слёз. Он замер, давая мне привыкнуть, давая себе почувствовать. Я слышала, как он втянул воздух носом — прерывисто, жадно — словно это прикосновение давало ему больше, чем воздух. А потом я подалась вперёд, углубляя поцелуй, и мир взорвался. Его руки скользнули мне за спину, прижимая меня ближе — сильно, отчаянно, как будто он пытался вплавить меня в себя. Мои пальцы зарылись в его волосы — шёлковые, густые, невероятно мягкие — и я потянула его голову ближе, раскрывая губы навстречу. Поцелуй стал глубже, жарче, голоднее. Мы дышали друг другом, пили друг друга, и остановиться было невозможно. Когда мы наконец оторвались друг от друга, воздух в комнате кончился. Мы оба тяжело дышали, глядя друг на друга расширенными зрачками. Его губы припухли, волосы растрепались, а на щеках горел лихорадочный румянец. Он был самым красивым, что я когда-либо видела. Кокити: (выдохнул, прижимаясь лбом к моему лбу) «Т/и... я чувствую тебя. Полностью. Каждую клеточку твоей кожи, каждое движение, каждый вдох. Я не знал... не знал, что это может быть так. Что одно прикосновение может значить так много.» Я: (улыбаясь, всё ещё держа его за волосы)«Теперь знаешь. И это только начало.» Я медленно поднялась с пола, потянув его за собой. Он встал, всё ещё держа меня за талию, словно боялся отпустить хоть на секунду. Я: «Я столько раз представляла, как касаюсь тебя. Не стали. Не датчиков. Тебя. Можно... можно мне?» Кокити: (его голос стал ниже, хриплее) «Т/и... я мечтал об этом. Каждую ночь. Делай что хочешь. Я... я весь твой.» И я начала.

***

Я подошла к нему вплотную и положила ладони на его плечи. Под тонкой тканью школьной формы проступали рельефные мышцы — не перекачанные, но чёткие, поджарые, как у бегуна или пловца. Мои пальцы медленно прошлись от плеч к шее, задерживаясь на ключицах, которые выступали из-под воротника. Он стоял неподвижно, позволяя мне исследовать его, только дыхание участилось, а кадык нервно дёрнулся, когда мои пальцы коснулись его горла. Я: (восхищённо, почти шёпотом) «Ты такой красивый... Я знала, что у тебя красивая душа. Но это... это выше всего, что я могла представить.» Я провела пальцами по его шрамам — тонким линиям, пересекающим лицо. Они были чуть светлее остальной кожи, гладкие и тёплые. Я: «Они... они не портят тебя. Они как карта. Карта твоей борьбы. Того, через что ты прошёл, чтобы быть здесь, со мной.» Кокити: (закрывая глаза от моих прикосновений) «Т/и... ты видела меня монстром. Ты любила монстра. И теперь говоришь мне, что я красив. Я не знаю, как... не знаю, как это принять. Это слишком много.» Я: «Тогда не принимай. Просто чувствуй.» Я наклонилась и поцеловала самый длинный шрам — тот, что тянулся от скулы до подбородка. Он вздрогнул и издал звук — тихий, гортанный стон, который электричеством прошёлся по моему телу. Мои руки продолжали путешествие. Я стянула с его плеч школьную куртку — он помог, позволив ткани соскользнуть на пол. Под ней оказалась простая чёрная футболка, обтягивающая торс. Я провела ладонями по его груди, животу, бокам — чувствуя, как под тканью перекатываются мышцы. Он был тёплый, живой, настоящий. Кокити: (хрипло) «Твои руки... Я думал, что умру, так и не почувствовав этого. Твоих прикосновений. А теперь... теперь я чувствую всё. И это сводит с ума.» Он накрыл мои ладони своими и медленно, глядя мне в глаза, потянул футболку вверх. Я помогла ему стянуть её через голову и замерла. Его тело было... произведением искусства. Широкие плечи, рельефная грудь, узкая талия, косые мышцы живота, убегающие под пояс брюк. Кожа бледная, но не болезненно — скорее аристократично, как фарфор. И шрамы — они были не только на лице, но и на теле: тонкие линии на рёбрах, на плечах, на предплечьях. Следы восстановления. Я протянула руку и коснулась его груди — туда, где под рёбрами быстро и гулко билось сердце. Ладонь легла на тёплую кожу, и я почувствовала, как сильно оно колотится. Я: «Вот оно. Твоё сердце. Живое. Настоящее.» Он накрыл мою ладонь своей. Кокити: «Оно бьётся для тебя. Только для тебя. Всегда.»

***

Он подхватил меня на руки — легко, словно я ничего не весила, — и сделал несколько шагов к кровати. Опустил на край, а сам остался стоять передо мной. Я задрала голову, разглядывая его снизу вверх: высокая фигура, подсвеченная закатным солнцем из окна, тени мышц под бледной кожей, разметавшиеся по плечам чёрные волосы. — Ты похож на бога, — выдохнула я. — На раненого бога, который спустился на землю. Он качнул головой, и в его глазах мелькнуло что-то одновременно голодное и благоговейное. — Нет. Это ты моё божество. Единственное, которому я молюсь. Он опустился передо мной на колени и взялся за край моей футболки. Его пальцы слегка подрагивали, когда он медленно, мучительно медленно потянул ткань вверх. Я подняла руки, помогая, и футболка полетела на пол вслед за его курткой. Его взгляд скользнул по моему телу — плечи, ключицы, грудь в простом кружевном бюстгальтере — и дыхание сбилось. — Т/и… — его голос был хриплым, низким, вибрирующим где-то глубоко в его груди. — Ты даже прекраснее, чем я представлял. А я представлял тебя каждую ночь. — И что же ты представлял? — прошептала я, чувствуя, как жар приливает к щекам и спускается ниже, в живот, в самые кончики пальцев. Вместо ответа он наклонился и коснулся губами моего плеча. Мягко, почти невесомо. Затем поцеловал ключицу — с той же осторожностью. Его губы прокладывали дорожку вниз, и каждое касание отзывалось внутри меня электрической волной. Он целовал меня так, словно изучал заново — плечи, грудь поверх кружева, ложбинку между грудями, рёбра, живот. Я откинулась на локтях, позволяя ему исследовать, и с губ сорвался тихий стон, когда его язык коснулся чувствительной кожи чуть выше пупка. — Кокити… — Я столько лет не чувствовал ничего, — прошептал он, не отрывая губ от моего тела. — Совсем ничего. Датчики давления — это не чувства. Это просто цифры. А теперь… — он поднял голову и посмотрел на меня, и в его глазах стояло что-то почти болезненное от переполнявших эмоций. — Теперь я чувствую твою кожу. Её текстуру. Её тепло. Как она пахнет. Как ты вздрагиваешь, когда я целую тебя вот здесь. — Он коснулся губами места за ухом, и я всхлипнула от остроты ощущения. Я потянулась к нему и стянула ленту, перехватывающую его волосы. Они рассыпались по плечам чёрным шёлком, обрамляя лицо и делая его ещё более нереальным в своей красоте. Я запустила в них пальцы, наслаждаясь их мягкостью, и притянула его к себе для поцелуя. На этот раз поцелуй был другим — глубоким, голодным, с примесью отчаянной жажды. Его язык скользнул между моих губ, и я встретила его, сплетаясь в танце. Его руки легли на мою талию, сжали её — сильно, но не причиняя боли, — и опрокинули меня на кровать. Он навис надо мной, опираясь на локти, и его волосы упали вперёд, создавая занавес, отделяющий нас от всего мира. Мы были в своём собственном пространстве — только он, только я, только наши тела, только наши чувства. Одной рукой я потянулась к его груди и провела ладонью вниз, по животу, чувствуя, как сокращаются мышцы под моими пальцами. Мои пальцы нащупали край его брюк, и я потянула ткань. Он понял без слов — помог мне избавить его от одежды, а затем его руки легли на застёжку моего бюстгальтера. — Можно? — его голос был низким, напряжённым от сдерживаемого желания. — Да. Всё что угодно. Ты можешь всё. Его пальцы, всё ещё слегка подрагивающие, справились с застёжкой, и кружевная ткань скользнула вниз, обнажая меня. Он замер. Просто смотрел, и в его взгляде было столько восхищения, что у меня защипало в глазах. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Абсолютно, совершенно прекрасна. Я хочу запомнить тебя такой навсегда. Он наклонился и поцеловал мою грудь — сначала одну, потом другую, — и его губы были нежными, но настойчивыми. Его язык чертил круги, доводя меня до дрожи, до первых настоящих стонов, которые я уже не могла сдерживать. Мои руки скользили по его спине, плечам, зарывались в волосы, прижимали его ближе. Я чувствовала каждый мускул на его спине, каждый шрам, каждый изгиб. — Кокити… пожалуйста… — выдохнула я, хотя сама не знала, о чём прошу. Он понял. Его пальцы скользнули ниже, освобождая меня от последней одежды, и я осталась полностью обнажённой под ним. Он на мгновение отстранился, чтобы снять с себя всё остальное, и когда вернулся ко мне, я почувствовала всей кожей жар его тела, его возбуждение, прижимающееся к моему бедру, его прерывистое дыхание у своего виска. — Т/и… — прошептал он мне на ухо, и его голос был напряжён до предела. — Я хочу тебя больше всего на свете. Но скажи мне… скажи, если хочешь остановиться. Я ждал этого годы. Я подожду ещё, если нужно. — Нет, — ответила я твёрдо, обхватывая его лицо ладонями и заставляя посмотреть мне в глаза. — Не останавливайся. Я хочу тебя. Всего. Сейчас. И тогда он вошёл в меня — медленно, осторожно, давая время привыкнуть. Я почувствовала, как он заполняет меня — горячий, твёрдый, настоящий, — и из моего горла вырвался долгий, низкий стон. Он замер на мгновение, давая нам обоим прочувствовать этот момент — первый раз, когда мы были по-настоящему вместе, телом и душой. — О боже, — выдохнул он, утыкаясь лбом в моё плечо. — Ты… я чувствую тебя. Всю. Изнутри. Это… — Самое прекрасное, что было в моей жизни, — закончила я за него, обхватывая его бёдра ногами и притягивая ближе, глубже. Он начал двигаться. Сначала медленно, размеренно, словно запоминая каждое ощущение, каждый оттенок трения, каждый мой всхлип в ответ на толчок. Я двигалась вместе с ним, ловя его ритм, и мои руки не переставали его касаться — поглаживали спину, сжимали плечи, скользили по бокам. Я хотела запомнить всё. Каждую деталь его тела, каждую реакцию на мои прикосновения. Он постепенно ускорялся, его дыхание становилось громче, толчки — глубже и резче. Комната наполнилась звуками нашего единения: прерывистым дыханием, тихими стонами, ритмичным скрипом кровати. Его волосы щекотали моё лицо, его губы нашли мою шею и прижались к бьющейся жилке. Я чувствовала, как нарастает волна внутри меня — горячая, тугая, неотвратимая. — Кокити… я… я сейчас… — Да, — выдохнул он мне в шею. — Да, Т/и. Я тоже. Вместе. Пожалуйста, вместе… И мир рассыпался. Волна накрыла меня, выгибая спину и срывая с губ его имя — громкое, отчаянное, полное любви. Я чувствовала, как мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и в этот же момент он замер, уткнувшись лбом в моё плечо, и с хриплым стоном последовал за мной. Его тело дрожало в моих объятиях, его сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его биение везде. Мы замерли, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Он не выходил из меня, не разрывал контакта — просто лежал сверху, укрывая меня своим телом, как одеялом. Мои пальцы лениво перебирали его волосы, гладили спину, очерчивали лопатки. — Я люблю тебя, — прошептала я в его макушку. — Так сильно. Так бесконечно сильно. Он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза сияли — усталые, счастливые, полные обожания. — А я люблю тебя, — ответил он тихо. — С первого дня. С того момента, как ты сказала, что слышишь мою душу сквозь сталь. Ты подарила мне жизнь, Т/и. Буквально. Ты моё чудо. Он поцеловал меня — нежно, благодарно, с привкусом соли от наших общих слёз. А потом перекатился на бок, утягивая меня за собой, и прижал к своей груди, укрывая нас обоих одеялом. Его сердце всё ещё колотилось под моей щекой. Его рука гладила мою спину. Его дыхание постепенно выравнивалось. Я лежала в его объятиях — в живых, тёплых, настоящих объятиях — и впервые за долгое время чувствовала себя дома.

***

Я проснулась от того, что солнечный свет щекотал веки. Первое, что я почувствовала — тепло чужого тела, прижатого к моей спине. Его рука лежала на моей талии, его дыхание касалось моего затылка. Я медленно повернулась в его объятиях и замерла. Он спал. Его лицо было расслабленным, мирным — без того напряжения, которое я привыкла видеть даже в механических чертах. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Губы были чуть приоткрыты. Волосы разметались по подушке чёрным ореолом. Он был самым красивым существом, которое я когда-либо видела. Я протянула руку и невесомо провела пальцем по его шрамам. Он не проснулся, но улыбнулся во сне — лёгкой, едва заметной улыбкой. — Я люблю тебя, Кокити Мута, — прошептала я одними губами. И он, не просыпаясь, притянул меня ближе. Конец? Нет. Начало.